Жанр: Драма
Корни неба
...ого
грузовика распахнулась, оттуда высунулась рука и замахала морской фуражкой, грязная
тулья которой при желании могла сойти за белый флаг. Потом из кабины с поднятыми
руками вылез Хабиб, нервно сжимая в зубах сигару, расплющенную от удара о ветровое
стекло. Следом показался африканец в небесно-голубом кепи. Шелшер собрал побросавших
оружие и весело поднявших руки суданцев. Среди них было трое белых, - ими он займется
позднее; теперь же он подошел к Вайтари и Хабибу; ливанец, хоть и довольно бледный,
беззвучно рассмеялся.
- Я тут ни при чем, только проездом, клянусь Богом! - сказал он.
Прежде чем заговорить, Вайтари кинул на него презрительный взгляд.
- Мы солдаты, на нас форма, и требуем, чтобы с нами обращались соответственно.
Шелшер с трудом оторвал взгляд от небесно-голубого кепи с черными звездами. Быть
может, более затерянных и одиноких звезд не было на всем небосводе.
- Здравствуйте, господин депутат, - сказал он.
- Я давно уже давно не депутат, и вам это известно, - отозвался Вайтари. - Я здесь в
качестве бойца армии африканской независимости. Выполняйте свой долг.
Шелшер посмотрел на троих молодых людей, стоявших за Вайтари. У одного было
приятное, культурное лицо человека его, Шелшера, круга; другой стоял, стиснув кулаки, а у
третьего в лице была такая мягкая грусть, что Шелшер вынужден был отвернуться с гневом
и досадой. Вероятно, массы надо готовить к борьбе раньше, чем элиту, подумал он, не то на
свет появляются отчаявшиеся.
- На сколько молодых людей вроде этих вы можете рассчитывать в племени уле?
Сколько готово идти за вами?
- Я обращаюсь к мировому общественному мнению, - ответил Вайтари. - Я еще не
призывал уле... Мировое общественное мнение - вот моя армия. Выполняйте ваш долг,
Шелшер, а главное, не пытайтесь меня учить. Надо думать, что мой политический опыт
чутьчуть солиднее, чем у кавалерийского офицерика, который проводит жизнь среди
верблюдов.
Я знаю, что делаю. И сдаюсь в плен. Завтра ваши газеты будут вынуждены сообщить
всему миру, что армия африканской независимости дала свой первый бой и что ее
командующий в тюрьме. Меня это устраивает. Пока.
- Боюсь, что тут какое-то недоразумение, - сказал Шелшер, - вы, как видно, не
заметили, что ваши грузовики буквально набиты слоновой костью. - Он не смог сдержать
улыбку.
- Ну да, хорошо, если в моем рапорте не будет упомянуто, что грабители слоновой
кости были пойманы с поличным, когда возвращались с набега, и не очень отличаются от
наших старых друзей крейхов, тех, что орудуют чуть южнее, правда оружие у них гораздо
менее современное. Жаль, что с ними будет связано ваше имя...
- Эта слоновая кость предназначалась для хотя бы частичной оплаты нашего оружия, -
сказал Вайтари. - Что доказывает, что, несмотря на ваши инсинуации, я не состою на
содержании у какого бы то ни было правительства и мне не к кому обратиться кроме
мирового общественного мнения. Во всяком случае вы больше не сможете делать вид, будто
недавние беспорядки в Африке произошли только из-за какого-то одержимого, который
хочет защищать слонов... Уже не выйдет. Наконец-то узнают правду... Я ее выскажу еще
подробнее и яснее на суде.
- Да, у меня, и верно, нет вашего политического опыта, - проговорил Шелшер, - но все
же советую утверждать, что эти грузовики со слоновой костью были подкинуты вам по
дороге французскими властями, чтобы вас скомпрометировать... Ведь в борьбе все средства
хороши.
Вайтари повел плечами и повернулся к нему спиной. Что же касается Хабиба - к тому
вернулся прежний апломб.
- Честное слово, - сказал он. - Я просто "голосовал", чтобы меня подвезли...
Шелшер получил у него все нужные сведения о Мореле и о том, что тот намеревается
делать. Он связался по рации с лейтенантом Дюлю, который сообщил ему об аресте
Форсайта и Пера Квиста, которые тридцать шесть часов назад пытались пересечь суданскую
границу.
Шелшер передал командование своему адъютанту и, взяв шесть солдат, самый
выносливый грузовик и весь наличный запас бензина, сразу же пустился в дорогу. Он провел
на Куру лишь несколько часов и попытался догнать Мореля, чьи следы без труда обнаружил
на дороге в Голу: еще полчаса, и он приехал бы вовремя.
Когда Морель проезжал мимо обнесенного частоколом участка, где помещалась
мусульманская школа, мулла Абдур, сидевший в своем белоснежном бурнусе под тенью
акации, бросил на него настороженный взгляд. Для виду он излагал ученикам комментарии к
Корану, присовокупляя к ним кое-какие новости о священной войне, полученные на севере.
Перед ним сидело около двадцати учеников от двенадцати до пятнадцати лет, они
завороженно слушали учителя, явно унаследовавшего свое искусство от арабских
сказочников. В загородке кудахтали куры, грызлись две желтые собаки, но мальчики,
скрестившие ноги под самой развесистой деревенской акацией, слушали разинув рты того,
кто принес издалека эти волнующие рассказы. Неверные бегут от гнева Всемогущего, - но
где найти убежище от Единого и Вездесущего? Гнев Владыки, Хави-Лель-Кейюна,
Единственного живого Наместника Аллаха, падет повсюду, как благодатный дождь. Было
видно, как песчинки в пустыне превратились в вооруженных всадников и хлынули на города
неверных неудержимым потоком, - а бедные, не ведающие света иноверцы никак не могут
понять, почему в пустыне гак мало воды и так много песчинок... Абдо Абдур с тех пор как
покинул университет в Муссоро, куда наезжал ежегодно, в то же время, что и десять других
проповедников Корана среди африканских племен, повторял эту речь в сотый с лишним раз;
поэтому, произнося ее, он сонно озирался, стараясь не зевнуть, и почесывал седую щетину.
Глаза его, подернутые влагой от восторга перед Словом Истины, все же так и рыскали
вокруг, ища, чем бы ему рассеяться. Вот тут он и увидел проезжавшего через деревню,
покрытого пылью Мореля, которого сопровождали женщина и трое мужчин - один из них
был белый. Мулла сразу же узнал Мореля, - ему не раз приходилось сообщать о нем
властям. Узнал он и юношу, ехавшего вплотную за французом, с пулеметом под мышкой.
Его поразило осунувшееся лицо Мореля, и он решил, что Ubaba giva - предок слонов - скоро
умрет. Поглядев еще раз на скрытное, решительное лицо юноши, мулла утвердился в своем
предположении. То, что предначертано, наконец свершится... Абдо Абдур был хорошо
осведомленным агентом.
Губернатор Форт-Лами зашевелился в кресле, подыскивая слова. Двенадцать часов
подряд он ожидал сообщения по рации.
- Не понимаю... Шелшер находится на Куру с самого утра. Во всяком случае долго
тянуться это не может. Надеюсь, его привезут живым, чтобы он мог дать показания.
- Если все так и случится, я сильно удивлюсь, - сказал Эрбье.
Он приехал, чтобы доложить о положении в своем районе, но губернатор вот уже три
дня не отпускал его то под одним, то под другим предлогом. Они дружили без малого
тридцать лет, и лишь случай да повышение по службе отдалили их друг от друга: один
достиг вершины, а другой задержался и как видно навсегда на промежуточной ступеньке.
- Почему?
Эрбье вынул изо рта трубку. Зря он повсюду таскает этот агрегат, подумал губернатор,
разумея громадную желтую пенковую головку с изогнутым чубуком, с которой Эрбье
появляется на светских и официальных приемах, подчеркивая слегка эксцентричную,
оригинальную сторону своей натуры "старого лесовика", что не внушало к нему
расположения тех, кто требует срочно создать в Африке современный уклад и кадры в духе
времени... Губернатор давно собирался поговорить с другом, но так и не решился дразнить
человека, которого хорошо знал. Это смехотворное приспособление в виде трубки, вероятно,
стало для Эрбье постоянным спутником, и сейчас было слишком поздно или слишком рано
произносить post mortem его карьере: им обоим оставалось всего несколько лет до ухода в
отставку.
- Меня удивит, если он дастся живым. Не думаю, чтобы Морель так уле мечтал жить в
наших условиях. Я хочу сказать: в наших биологических условиях...
Губернатор пожал плечами. Он выглядел постаревшим и невеселым.
- Тебя не затруднит изложить это в официальном докладе? - спросил он. - У нас в
министерстве еще нет философского подотдела, куда можно обращаться в серьезных
случаях.
Но будет. А пока я хочу, чтобы Мореля привезли сегодня и чтобы он дал показания. В
Париже все меньше и меньше верят в слонов. Им все ясно: политическая провокация. Но
давай обождем. Он нам скажет...
Он улыбнулся.
- Тебя, может, удивит, но в каком-то смысле я ему доверяю. Пусть это глупо, но я
верю, что он - человек правдивый... По-своему. Одержимый, конечно, помешанный, но
искренний.
Очень уж ему тошно. Тошно от нас, от наших рук, сердец, наших жалких мозгов...
Тошно от условий человеческого существования. Ясно, что не верхом на лошади и не с
оружием в руках все это можно переменить... Но тут не трусость. Он взбесился... И строго
между нами, в какие-то минуты я его понимаю... Короче, я хочу, чтобы он пришел сюда, сел
вот на этот стул и объяснился. А в остальном... Карьера моя, как ты знаешь, в настоящее
время...
Он поднял руки. Эрбье улыбнулся: один выйдет в отставку губернатором, другой -
чиновником первого класса. Но Эрбье слишком любил Африку и ее народ, чтобы жалеть о
том, что так и не смог посмотреть на них свысока; может, вид и хороший, но чересчур
дальний.
Безбрежности просторов он предпочитал знакомые пейзажи. Уже давно выбрал для
себя подходящую почву - землю черных крестьян - и жил на ней, привязавшись всей душой,
даже не мечтая о вершинах. Он тихо сказал:
- Этого типа обуревают идеи, слишком благородные для человека... Подобных
претензий не прощают. С таким сознанием жить нельзя. И тут ведь никакая не политика, не
идеология.
На его взгляд, нам недостает чего-то куда более важного, какого-то органа, пожалуй...
Нет того, что должно было быть. Я сильно удивлюсь, если он позволит взять себя живьем.
На террасе "Чадьена" кроме Хубера не было никого. Он пришел сюда посидеть,
отослав последнее сообщение об этом деле, быть может, потому, что ему надо было снова
окунуться в пейзаж, так выразительно раскрывавший суть того, что происходило. Стоило
поглядеть вокруг, чтобы все стало понятно. Там, за парапетом медленно текущая между
пучками выгоревшей травы река, покрытая чешуйками отсветов, казалось, замедляет самый
ход времени, а одинокая пальма Форт-Фуро, видно, потеряла всю свою семью. В бунте
Мореля его привлекало то, что Морель не был первым. Такие восстания бывали и раньше. В
Египте во времена Нижней империи, например, можно было увидеть, как толпы кинулись на
улицы и заполонили храмы, угрожая перепуганным жрецам. Эти толпы египтян четыре
тысячи лет назад требовали не хлеба, не мира и не свободы. Они требовали бессмертия.
Побивали жрецов камнями и требовали бессмертия. Выступление Мореля могло закончиться
почти так же. Поднявшись на африканские холмы, он размахивал руками, возвышал свой
голос, протестовал и подавал знаки, которым суждено было остаться без внимания.
Человеческая жизнь по самой своей сути не поддается политическим решениям; в ней царит
такая несправедливость, что даже революция не может ее искоренить.
В Биологическом институте на улице Пьера Кюри Вассер в последний раз просмотрел
результаты сегодняшней работы. Вот уже месяц, как у него появилось ощущение, что он
наконец достиг цели. Собранные данные значительно продвинули работу в нужном
направлении. Он с самого начала предвидел, что причиной рака является не какой-то вирус,
что это заболевание самого вируса, изъян, возникающий тогда, когда организм перестает
обеспечивать себе нормальные условия существования. Иначе говоря, вместо того чтобы
стараться побороть вирус, надо, наоборот, лечить самый организм, определить, каковы те
нормальные условия, которые обеспечат ему физиологическое сосуществование с вирусом.
Мысли Вассера были до того сосредоточены на работе, что он спал не больше четырех часов
в сутки и не ел, пока его не заставляли принимать пищу. Обедал в студенческих столовках,
носил одежду, которую дарили приятели, и упорно отказывался работать на частных лиц.
Вассер, в сущности, не был человеком бескорыстным, и сам это знал. Для него это был
вопрос самолюбия, собственного достоинства. Современные биологические условия
существования казались ему постыдно несправедливыми. Его представления о человеческом
достоинстве были несовместимы с унизительным зрелищем вымирания миллионов людей,
гибели во цвете лет из-за простой ошибки в определении причины смертей. Он с этим
боролся изо всех сил. Нет оснований довольствоваться теми физиологическими условиями,
какими нас наградила природа каких-нибудь пятьсот тысяч лет назад, говорил он.
Недопустимо, чтобы через такой огромный промежуток времени человек в чем-то главном
оставался калекой. Вассер верил в прогресс и шел в авангарде борцов за него. Выйдя из
института, он купил газету и стал искать там сообщение о человеке, который явно разделял
его негодование и отказ капитулировать перед предписанными нам условиями жизни. Он
был абсолютно согласен с этим бунтарем, которого обвиняют в человеконенавистничестве.
Кто-то позволил себе открыто восстать против пагубных условий современного
существования; это глубоко трогало Вассера. Он хотел бы помочь этому человеку, но
научные исследования требуют огромного терпения, - человечество нельзя преобразить
ударом волшебной палочки в лаборатории, а Морель чересчур торопится. Нужно
долготерпение, ряд открытий, исследования и обобщения, особенно в области физиологии
мозга, три четверти которого пока не используются. Загадочные, предназначенные для
выполнения каких-то неведомых функций; их нужно наконец мобилизовать, заставить
работать.
Будущее, вероятно, там, в этих еще не названных, потайных клетках. Он прочел
сообщение о неизбежном аресте Мореля, но не поверил; этот человек наверняка окружен
многочисленными сообщниками. Вассер сунул газету в карман и спокойно спустился в
метро.
На долю Бютора выпало самое трудное испытание в его жизни. Хозяин оставил лошадь
мирно пастись в миссии Белых Отцов в Нгуеле, где она вкушала заслуженный отдых, как
вдруг францисканец явился туда в крайнем возбуждении и ярости, что сразу же непомерно
увеличило его вес, быть может, потому, что он все время ерзал от нетерпения в седле. Лицо
отца Фарга было растерянным, налилось кровью, и, как всегда, когда бывал взбудоражен, он
пыхтел, сипел, вздыхал и потел, словно собирался вот-вот предстать перед тем, кто,
несмотря ни на что, не приминет задать ему кое-какие вопросы. Он был не один. Позади
ехали на мулах двое щупленьких нервных монахов, которых он оторвал от мирной молитвы;
они следовали за ним, хоть и не без опаски, и вовсе не из-за тех неприятных слов, которые
утром выслушали в свой адрес от миссионера прокаженных.
- Вы ловко прятали коллаборационистов во время войны, - кричал Фарг, энергично
подталкивая их к дверям миссии. - А теперь благоволите спрятать настоящего борца против
нашей подлой жизни! Ладно, ладно, молчите, не вам меня учить катехизису. Пусть он гордец
и богохульник, пусть лучше бы встал на колени и помолился, вместо того чтобы грозить
кулаком. Но ведь виноват не он один. У него не хватило разбега. Такая тяжесть легла на
сердце, что он не смог взять настоящего разбега, уж больно его давило. Потому и застрял на
слонах. Но, может, хороший пинок под зад и поможет ему как следует разбежаться. А пока я
не желаю, чтобы его пристрелили как бешеную собаку до того, как он поймет, к кому надо
обращаться с петициями. Вот вы и будете прятать его в миссии, сколько потребуется, а я, уж
поверьте, беру на себя разбег. Я его научу, как застревать в дороге, заклиниваться на слонах.
Мореля надо раскрутить, и я этим займусь. В таких делах я мастак, будьте спокойны.
- У миссии до сих пор не бывало неприятностей с властями, - несколько горделиво
заметил младший из монахов.
- Нет, - с удовлетворением согласился Фарг, - но пора бы и заиметь.
Она не понимала, минутная ли это слабость, результат лихорадки и истощения, или
нечто более глубокое, вдруг открывшаяся истина, но у нее больше не было сил и мужества
бороться.
Порой ей хотелось только одного: чтобы Морель ее обнял, погладил по лицу, прижал к
себе. Все остальное не существовало. Нет, Минна была уверена, что это лишь мимолетная
усталость, жажда, вызванная физическим состоянием, простая потребность передохнуть. На
суде она продолжала горячо отрицать чувство, которое ею владело, ведь они не желали
понять, что она могла пойти туда по своей воле, что тоже способна во что-то верить, что
может выказывать упорство и преданность, защищая жизненное пространство, где должно
найтись место даже слонам. Подобная идея вызывала у них только смех, и даже суровый,
угрюмый председатель в пенсне и тот лукаво улыбался. Несмотря на пергаментную кожу, он
все же походил еще на мужчину, знающего женщин и даже девушек, а главное, те
побуждения, - всегда одни и те же, которые ими руководят.
- Ну хорошо, скажите нам правду... - Сначала вы изображали дело так, будто, когда
приехали к нему - между прочим, с оружием и боеприпасами, - у вас была только одна
задача: убедить его сдаться властям. Теперь признаете сами, что остались с ним, чтобы
помогать ему в террористической деятельности. Если вы лгали нам раньше, признайтесь
хотя бы теперь, суд вам зачтет...
- Я не лгала. В Форт-Лами все говорили, что он ненавидит людей, что это человек
отчаявшийся, мизантроп... Я в это поверила. Поверила, что он очень несчастен... Очень...
Очень одинок... И что, может быть, смогу...
- Изменить его взгляды?
- Да.
- Вы были в него влюблены?
- Не в том дело... При чем тут...
- Он вам был... ну, скажем, очень симпатичен?
- Да.
- Потом вы уже не пытались изменить его взгляды?
- То, что о нем говорили, не правда. Он не такой...
- Не такой?
- Он не отчаялся. И вовсе не ненавидел людей... Наоборот, он в них верил, он любит
смеяться, веселый... Любит жизнь и природу, и...
- И как видно, слонов?
Она промолчала, но легкая улыбка была яснее всяких слов.
- И вы просто остались с ним?
Минна будто и не слышала вопроса. Ее взгляд и улыбка были обращены куда-то вдаль.
Но потом она быстро заговорила:
- Он не отчаивался, даже после провала конференции. Тут же сказал, что ничего, будет
другая и там примут необходимые меры. Но надо и дальше протестовать, потому что сами
собой такие вещи не делаются, надо драться, ведь повсюду царит инерция, а главное,
потому, что в людей надо вселять бодрость, стараться все им объяснить. Вот почему для него
было так важно продолжать борьбу; он хотел показать, что победить возможно, хотел
пробудить людей, помешать им верить в самое худшее, в то, что все равно ничего не
поделаешь, - ведь нельзя позволить, чтобы тебя лишили мужества...
В это время в зале произошел небольшой эпизод: Хаас, специально прибывший по
такому случаю из своих тростниковых зарослей в Чаде, до того обрадовался известию, что
Морель и не думает отказываться от защиты слонов, а, наоборот, решил до конца за них
бороться, что поднялся на ноги и принялся изо всех сил колотить правым кулаком по левой
ладони и кричать "браво!" - его тут же вывели из зала. (За восемь дней до этого Хаасу, тем
не менее, удалось поймать троих слонят для зоопарка в Тадензее.) Сидевшему у дверей
водителю грузовика Сандро никак не верилось, что это та самая девушка, с которой он спал
полтора года назад.
Его это злило и слегка унижало в собственных глазах, хотя он и не понимал почему. У
него возникло нелепое ощущение, будто он чего-то недобрал. И еще более неприятно от
того, что он специально разоделся, - ведь все знали, что он с ней спал - ожидал, что на него
будут смотреть, однако за все время суда никто не обратил на Сандро никакого внимания, и
ему вдруг показалось, будто он никогда и не жил на свете.
- Значит, вы изменили свои намерения и решили ему помогать?
- Да чем же я могла ему помочь? Наоборот, была для него обузой... Камнем на шее...
Я просто хотела остаться с ним до конца.
- Вы знали, что его с минуты на минуту могут арестовать?
- Да... Нам сказали в Голе, что по той же дороге идет военный отряд, вышел с земель
уле и движется нам навстречу.
- И тем не менее вы последовали за ним?
- Да.
- Вы были в него влюблены?
- Какое это имеет значение?
- Вы были его любовницей?
- Я же вам говорю, это не имеет никакого значения! - воскликнула Минна.
- Словом, вы были ему преданы... душой и телом?
- Да.
Председатель выдержал небольшую паузу.
- Верно ли то, что сообщают газеты, будто вы намерены после конца процесса, - как
они выражаются... выйти замуж за майора Форсайта?
Форсайт приподнял голову.
- Да.
- Даже при том, что питаете к Морелю... такую глубокую привязанность, что, не
колеблясь, остались с ним, несмотря на неизбежный арест?
- Да.
Филдс отлично понимал, к чему ведет почтенный судейский, на какой ноте он намерен
кончить допрос. Судья с самого начала пытался создать вокруг этого дела определенную
атмосферу. Показать, что на скамье подсудимых нигилисты, анархисты, лишенные
определенной цели, беспринципная, аморальная, ни во что не верящая шайка, что такие
девки, как эта, всегда примазываются к бандитам, спят то с одним, то с другим, переходя по
мере надобности и обстоятельств от вожака к помощникам. Филдс и сам поначалу едва не
впал в подобную ошибку: поэтому ему трудно было возмущаться. Тем не менее он
испытывал безумное желание встать и дать по морде этому праведному судье. В обычных
обстоятельствах он удовольствовался бы тем, что сделал бы с того снимок. Но так как
аппарата при нем не было, защищаться было очень трудно.
- Это вам кажется совершенно естественным?
Она поглядела на судью с некоторым любопытством, задумалась, а потом добродушно
сказала, словно желая вывести человека из затруднительного положения:
- У нас с майором Форсайтом... совместные воспоминания.
Она, вероятно, хотела сказать "общие воспоминания".
- Воспоминания - это очень важно... и мы будем вместе продолжать... Мы обещали
месье Морелю, что непременно будем продолжать...
Она замолчала.
- Защищать слонов? - язвительно осведомился председатель.
... Она снова увидела то выражение лица - слегка самодовольное, которое у него
иногда бывало: он прочно стоял на коротковатых ногах, с хитрым видом свертывая
сигарету, - эта поза часто вызывала у людей раздражение. Казалось, она слышит его голос:
- Видишь ли, нас ведь даже в школах этому учили... есть животные, которых зовут
"друзьями человека"... их надо защищать... даже необходимо. Друзья человека... Во всех
учебниках зоологии про них написано... По крайней мере так было в мое время. И очень
хорошо сказано...
Публика удивлялась, чему она улыбается.
- Что же! - сказал председатель. - Мне не полагается предвосхищать решение, которое
вынесет суд, но я надеюсь, что на какое-то время вы лишитесь возможности нарушать
общественный порядок...
Больше всего Минне, вероятно, помогала держаться и продолжать путь, особенно когда
ветки деревьев начинали кружиться над головой и ей приходилось зажмуриваться, чтобы
преодолеть дурноту, боязнь не понравиться Морелю, показаться не такой, какой была в его
глазах. Всякий раз, когда он с беспокойством расспрашивал ее, а их лошади мерно шли бок о
бок к горам, у нее хватало мужества отвечать с показной веселостью.
- Как дела?
- Не беспокойтесь обо мне, месье Морель... Я ведь немка, крепкая... крестьянских
кровей...
- Через два часа доберемся до гор. В этой местности есть парочка пещер, в которых
можно в случае чего укрыться... Очевидно, лекарств там нет... да и ничего вообще. Но
ничего страшного, где-нибудь раздобудем.
- Не морочьте себе из-за меня голову.
Он уговаривал себя, что нуждается в ней только потому, что она немка и ее участие
доказывает, будто и на этом народе нельзя ставить крест. Теперь их черед что-нибудь
сделать для слонов. Им тоже приспело время показать свою любовь к природе, выступить в
защиту человеческой свободы, отвоевать простор, который прогресс должен распахнуть как
можно шире, чтобы хватило на всех, независимо от расы, нации и убеждений. Морель всегда
питал неизбывную любовь к природе, что враги всегда обнаруживали, когда их пути
пересекались.
И разве не естественно, что он оказался защитником живого воплощения великой и
наиболее незащищенной силы природы? Если существование этих доисторических,
громоздких животных осложняет строительство нового мира, оно только доказывает, что
строительство это - всего лишь дело рук человеческих. Морель чувствовал, что близок к
цели, что способен ее добиться, хотя бы частично. Еще немного пошуметь - и придется
созывать новую конференцию, а там под напором общественного мнения наконец-то
договорятся о мерах, которые должны быть приняты. Потом... Он не смог удержаться,
чтобы еще раз не обернуться к Минне...
- Погляди, вон уже горы.
- Вижу.
- Еще немного, и мы на месте. Можно будет отдохнуть...
Юсеф засучил рукав свободной руки и отер со лба пот. В конце тропы по-прежнему
было пусто, но он сильно рисковал, оставляя все на последний момент. Однако у него было
законное оправдание: присутствие американского журналиста. Мореля нельзя убивать на
глазах у репортера. Это могло принести большой вред движению. Юсефу велели дождаться,
пока Морель остался один. Но репортер с трудом сидел в седле, Идриссу приходилось его
придерживать, чтобы он не упал. С минуты на минуту он остановится и останется сидеть у
края дороги.
Если Юсеф и тогда не выполнит своего долга, товарищи сочтут его изменником.
Главное, не надо себя убеждать, будто цель не оправдывает средств, не надо цепляться за
трусливую отговорку. Эту проблему давно уже разработали теоретически, и уж у него во
всяком случае не должно быть колебаний. Если не нажмет на гашетку, пусть даже в
последний момент, он пожертвует единственным братством, какое когда-либо знал. Юсеф
чувствовал, как оружие жжет руку, ему приходилось то и дело вытирать потную ладонь о
бурнус. Если журналист все
...Закладка в соц.сетях
