Жанр: Драма
Когда я умирала
...ы раздобыть новую упряжку, и к ужину почти сторговал ее. Он
в сарае, гибко проскользнул мимо пестрого мечущегося вихря - в стойло, вместе с
ним. Вскочил на ясли, стаскивает сверху сено, выбирается из стойла, ищет и
находит скребницу. Потом возвращается и, увильнув от одного звучного удара,
прижимается к коню, там, где копыту его не достать. Начинает чистить скребницей,
избегая ударов с ловкостью акробата, и любовным шепотом материт коня. Рывком
обернулась с оскаленными зубами морда; глаза катаются в потемках, как мраморные
шарики на пестрой бархатной скатерти, и он бьет по этой морде обратной стороной
скребницы.
АРМСТИД
Я налил ему еще виски, ужин был почти готов, а он к тому времени уже купил у
кого-то упряжку - в кредит. Выбирал, привередничал: эта упряжка ему не нравится,
а у этого и курятник купить побоится.
- Может, тебе у Снопса попробовать, - сказал я. - У него три-четыре упряжки.
Может, какая приглянется.
Он зашлепал ртом и смотрит на меня так, словно во всем округе у меня одного есть
упряжка мулов и я не желаю их продать, - а я и так уже знал, что со двора моего
они съедут не иначе как на моих мулах. Не знал только, что они будут делать с
мулами, если купят. Литлджон сказал мне, что в низине у Хейли дамба на две мили
смыта и в Джефферсон можно попасть только кружным путем через Моттсон. Но это
уже было дело Анса.
- С ним тяжело торговаться, - говорит он и шлепает ртом. Но после ужина, когда я
налил ему еще, он маленько повеселел. Собрался идти в сарай, при ней посидеть.
Может быть, думал, что, если будет сидеть там, готовый к дороге, придет Дед
Мороз и приведет ему пару мулов.
- Но я, пожалуй, смогу его уломать, - говорит он. - Человек человеку всегда
поможет в беде, если в нем хоть капля есть христианской крови.
- Конечно, моих можешь пока взять. - Я-то знал, сильно ли сам он верит в эту
причину.
- Благодарствую, - сказал он. - Она захочет ехать на своих. - Да и он знал,
сильно ли я в эту причину верю.
После ужина Джул верхом поехал в Балку за Пибоди. Я слышал, что он должен быть
сегодня там у Варнера. Вернулся Джул ночью. Оказалось, Пибоди уехал куда-то за
Инвернесс, но с Джулом прибыл Дядя Билли и привез свою сумку лошадиных лекарств.
Если не мудрить, он говорит, человек не сильно отличается от лошади и мула,
разве что разума у лошади чуть больше.
- Где теперь тебя угораздило, парень? - спрашивает Дядя Билли и глядит на
Кеша. - Давайте мне матрас, стул и стакан виски.
Заставил Кеша выпить виски и выгнал из комнаты Анса.
- Спасибо еще, что эту же ногу сломал, когда с церкви падал, - грустно говорит
Анс, шлепает ртом и моргает. - И то слава богу.
Сложенный матрас положили Кешу на ноги, на матрас поставили стул, на стул сели
мы с Джулом, дочка Анса поднесла лампу, а Дядя Билли откусил табаку и принялся
за дело. Кеш поначалу сильно брыкался, а потом потерял сознание. Он лежал тихо,
а на лице у него выступили крупные капли пота, как будто собрались было течь, но
решили повременить, пока не очнется.
Очнулся он, когда Дядя Билли уже собрался и уехал. Он все силился что-то
сказать; сестра наклонилась и вытерла ему рот.
- Инструменты, - сказала она.
- Я их занес, - сказал Дарл. - Они у меня.
Он опять попробовал заговорить; она наклонилась к нему.
- Хочет на них посмотреть, - сказала она.
Дарл принес и показал. Их засунули под кровать, не глубоко, чтобы он мог достать
рукой и потрогать, когда ему полегчает. Наутро Анс сел на ихнего коня и поехал в
Балку к Снопсу. Они с Джулом постояли на дворе, о чем-то поговорили, потом Анс
влез на коня и уехал. Думаю, Джул первый раз разрешил кому-то сесть на своего
коня и, покуда Анс не вернулся, все бродил по двору - а походка у него такая,
словно там распухло, - и на дорогу глядел, будто совсем уже думал догнать Анса и
отобрать коня.
Часам к девяти стало припекать. Тогда я и увидел первого грифа. Намокшая была,
наверно, поэтому. Так или нет, но увидел я их не с самого утра, а попозже. Слава
богу, ветер дул от дома, так что утром было ничего. Но как увидел я их с поля,
так будто за милю почуял запах.
Мальчишкин крик я услышал за полмили. В колодец, думаю, свалился или еще что -
наддал и рысью домой.
Их, наверно, с десяток сидело на коньке сарая, а еще одного мальчишка спугнул с
гроба и теперь гонял по двору, как индюка: он только подлетывал и уворачивался,
потом захлопал крыльями и сел на крышу сарая. Стало уже совсем жарко, и ветер то
ли утих, то ли переменился, так что решил я с Джулом потолковать, - а тут как
раз Лула выходит из дома.
- Ты должен что-то сделать, - говорит. - Это безобразие.
- Я как раз и собрался.
- Это безобразие. Судить его надо за такое обращение.
- Старается похоронить ее, как умеет.
Нашел я Джула и спрашиваю, не хочет ли он взять одного мула и съездить в Балку,
посмотреть, что там с Ансом. Он ничего не сказал. Только поглядел на меня -
глаза белые, желваки на скулах белые, - потом отошел и стал звать Дарла.
- Что ты собрался делать? - спрашиваю.
Он не отвечает. Вышел Дарл. Джул ему:
- Пойдем.
- Чего ты придумал? - Дарл спрашивает.
- Повозку выкатим, - Джул ему через плечо.
- Не будь дураком, - я говорю. - Разве я тебе что сказал? Ты же не виноват.
И Дарл за ним не торопится; а Джулу хоть кол на голове теши.
- Заткнись, черт бы тебя взял, - он говорит.
- Ей ведь надо где-то лежать, - говорит Дарл. - Папа воротится, тогда и заберем.
- Не будешь помогать? - Джул говорит, и глаза белые, прямо светятся, а лицо
дрожит, словно у него малярия.
- Нет, - Дарл говорит. - Не буду. Подождем, когда папа воротится.
Я стоял в дверях и смотрел, как он толкает и тянет повозку. Она стояла на скате,
и раз мне показалось, что он вышибет заднюю стену сарая. Потом к обеду
позвонили. Я его позвал, но он не оглянулся.
- Пошли обедать, - я сказал. - Мальчика позови.
Но он не ответил, и я пошел обедать. Дочка Анса отправилась за мальчишкой, но
вернулась без него. За обедом мы услышали его крик: он опять выгонял грифа.
- Это безобразие, - сказала Лула, - безобразие.
- А что он может сделать? - говорю. - Со Снопсом за полчаса дело не сладишь. До
вечера будут сидеть в теньке, торговаться.
- Сделать? - она говорит. - Сделать? Он и так уже много чего наделал.
- Наделал, верно. В том беда, что, когда он кончит, наши дела начнутся. Никакой
упряжки он ни у кого не купит, тем паче у Снопса, - надо оставить заклад, а что
у него годится для заклада, он еще сам не знает. - Так что вернулся я на поле,
поглядел на своих мулов и вроде как распрощался с ними на время. А вечером,
когда пришел, - солнце-то весь день сарай грело, - не сказать, что пожалел об
этом.
Все они сидели на веранде, и, только я туда взошел, он едет. Вид какой-то
чудной: и побитый - хуже, чем всегда, - и вроде гордый. Словно сделал что-то из
ряда вон и не знает, как остальные отнесутся.
- Есть у меня мулы, - говорит.
- У Снопса купил мулов? - спрашиваю.
- Что ж тут, кроме Снопса, и купить не у кого?
- Ну почему? - говорю.
Он смотрит на Джула таким же чудным взглядом, а Джул спустился с веранды и пошел
к коню. Посмотреть, что Анс с ним сделал, я думаю.
- Джул, - говорит Анс. Джул оглянулся. - Поди сюда. - Джул вернулся на несколько
шагов и встал.
- Чего тебе?
- Так ты у Снопса мулов взял, - я говорю. - Верно, к вечеру их пришлет? Раз вам
ехать через Моттсон, завтра пораньше захотите отправиться?
Тут он перестал так смотреть. Вид опять сделался затурканный, как всегда, и ртом
опять зашлепал.
- Делаю, что могу, - он говорит. Никому на всем белом свете не досталось столько
издевательств и трудностей, сколько мне.
- Снопса объехавши, человек должен веселей глядеть, - я говорю. - Что ты дал
ему, Анс?
Он в сторону смотрит.
- Я ему дал в залог культиватор и сеялку.
- Да за них и сорок долларов не выложат. Далеко ли ты уедешь на
сорокадолларовых?
Теперь все смотрели на него, тихо и внимательно. Джул никак не мог дойти до
коня: остановился и ждал на полдороге.
- Еще кое-что дал, - сказал Анс. Он снова начал шлепать ртом и стоял так, словно
ждал, что кто-то его сейчас ударит, а сам заранее решил не отвечать.
- Что еще? - Дарл спросил.
- Черт с ним, - я говорю. - Возьми моих мулов. Потом приведешь. Я как-нибудь
обойдусь.
- Так вот чего ты рылся ночью у Кеша в одежке, - говорит Дарл. Говорит так,
словно из газеты читает. Словно ему плевать, в чем там дело. Теперь и Джул
подошел: стоит и смотрит на Анса своими мраморными глазами. - На эти деньги Кеш
хотел купить у Сюратта говорящую машину, - объясняет Дарл.
Анс стоит и шлепает ртом. Джул на него сморит. Не моргнул ни разу.
- Ну, пускай еще восемь долларов, - говорит Дарл таким голосом, как будто только
слушает, а самому ему наплевать. - На мулов все равно не хватит.
Анс глянул на Джула - не глянул, а глазом повел, а потом опять отвернулся.
- Видит Бог, нет на свете человека... - говорит. А они все молчат. Только смотрят
на него, ждут, а он им в ноги смотрит и выше колен свой взгляд не поднимает. - И
лошадь.
- Какую лошадь? - спрашивает Джул.
Анс стоит, и ничего. Черт возьми, если не можешь управиться с сыновьями, тогда
гони их из дому, хоть взрослые, хоть какие. А выгнать не можешь - сам уходи. Я
бы ушел, ей-богу.
- Ты что, коня моего хотел выменять? - говорит Джул.
Анс стоит, руки свесил.
- Пятнадцать лет у меня ни одного зуба во рту, - говорит. - Бог свидетель. Он
знает: пятнадцать лет я не ел по-людски; Он сотворил хлеб, чтобы человек ел и
поддерживал силу, а я, о семье заботясь, по крохе, по десять центов откладывал
на зубы, что бы есть пищу, Богом человеку предназначенную. Я отдал эти деньги. Я
думал, если я могу обойтись без еды, мои сыновья могут обойтись без катания.
Видит Бог, думал.
Джул стоит, подбоченясь, и смотрит на Анса. Потом отвернулся. Он смотрит на
поле, и лицо у него каменное, как будто кто-то другой говорит о чьем-то коне, а
он даже не слушает. Потом он сплюнул, сказал: "Черт", повернулся, пошел к
воротам, отвязал коня и повел дальше. Вскочил на ходу, так что, когда опустился
в седло, они уже мчались во весь опор, словно за ними гналась полиция. Так и
скрылись из виду: пятнистым тайфуном.
- Ладно, - я говорю. - Возьми моих мулов. - Но он не захотел. И остаться они не
захотели, а мальчишка весь день гонял грифов на солнцепеке и почти уже рехнулся,
как остальные. - Кеша хотя бы оставь, - я сказал.
Но и этого не захотели. Постелили на гроб одеяло, положили Кеша, поставили рядом
его инструменты, а потом мы впрягли моих мулов и оттащили повозку на милю по
дороге.
- Если отсюда будем мешать, - говорит Анс, - ты скажи нам.
- Конечно, - говорю. - Постоит здесь. Ничего с ним не будет. А теперь пошли
домой ужинать.
- Благодарствую, - говорит Анс. - У нас кое-что есть в корзинке. Мы обойдемся.
- А откуда вы взяли?
- Из дому привезли.
- Там уж все задохлось, - я говорю. - Пошли хоть горячего поедим.
Но они не пошли.
- Обойдемся как-нибудь, - сказал Анс.
Тогда я пошел домой, поел, потом отнес им корзинку и снова стал уговаривать,
чтобы вернулись в дом.
- Благодарствую, - он сказал. - Обойдемся как-нибудь. - И я ушел, а они сидели
на корточках вокруг костерка и ждали - бог знает чего.
Пришел домой и все думаю о том, как они там сидят и как их парень умчался на
коне. Больше они его не увидят. И будь я неладен, если упрекну его. Не за то,
что не хотел с конем расстаться, а за то, что развязался с таким дураком, как
Анс.
Так я думал тогда. Но это такая чертова порода, люди вроде Анса, что ты им
почему-то начинаешь помогать, хотя знаешь, что будешь проклинать себя через
минуту. И вот наутро, через час после завтрака, приезжает Юстас Грим, работник
Снопса, с ним пара мулов, спрашивает Анса.
- Я думал, они с Ансом не сторговались, - я сказал.
- Ну да, - говорит Юстас. - Да спорили-то за лошадь только. Я говорю мистеру
Снопсу: не уступил бы он свою упряжку за пятьдесят долларов, если бы его дядя
Флем оставил тех техасских лошадок у себя, и Ансу не на что было бы...
- За лошадь? - спрашиваю. - Сынок Анса удрал вечером с этой лошадью и сейчас уж,
верно, на полпути к Техасу. И Анс, значит...
- Я не знаю, кто ее привел, - говорит Юстас. - Я их не видел. С утра сегодня
пошел кормить, вижу, лошадь в сарае - сказал мистеру Снопсу, а он велел отвести
сюда мулов.
- Да, больше они его не увидят, это точно. На Рождество, может, получат от него
открытку из Техаса. Если б не Джул, так я бы то же самое сделал; я сам у него
вроде должник. Ну прямо заколдовывает этот Анс человека. Ну и фрукт, черт
возьми.
ВАРДАМАН
Теперь их семь, черными кружками.
Я говорю:
- Смотри, Дарл. Видишь?
Он сморит вверх. Видим, ходят в вышине черными кружками, не шевелятся. Говорю:
- Вчера их было всего четыре.
На сарае было больше четырех.
- Если опять захочет сесть на повозку, знаешь, что я сделаю?
- Что ты сделаешь? - спрашивает Дарл.
- Не дам на нее сесть. И на Кеша сесть не дам.
Кеш хворает. Он хворает на гробе. А моя мама - рыба.
- В Моттсоне, - папа говорит, надо будет купить лекарство. Придется покупать.
- Как ты себя чувствуешь, Кеш? - спрашивает Дарл.
- Да не беспокоит нисколько, - говорит Кеш.
- Подложить под нее повыше? - спрашивает Дарл.
Кеш сломал ногу. Он два раза ломал ногу. Он лежит на гробе, у него под головой
свернуто одеяло, а под коленом деревяшка.
- Эх, надо было оставить его у Армстида, - говорит папа.
Я ногу не сломал, и папа не сломал, и Дарл не сломал, а Кеш говорит: "Да только
на ухабах. Вроде так трутся маленько на ухабах. Не беспокоит нисколько". Джул
уехал. Один раз мы ужинали, а они с конем уехали.
- Да ведь она бы не захотела, чтоб мы одалживались, - говорит папа. - Ей-богу,
не знаю, какой еще человек сделал бы больше. Это потому, что мама Джула -
лошадь, Дарл? - спросил я.
- Может, мне еще подтянуть веревку? - говорит Дарл.
Поэтому мы с Джулом были в сарае, а она была в повозке, потому что лошадь живет
в конюшне, а мне надо было грифа отгонять.
- Давай, если хочешь, - Кеш говорит. А Дюи Дэлл ногу не сломала, и я не сломал.
Кеш - мой брат.
Мы остановились. Дарл развязал веревку, и Кеш опять вспотел. У него зубы
показались.
- Больно? - спрашивает Дарл.
- Пожалуй, обратно завяжи, - говорит Кеш.
Дарл завязывает, сильно натягивает веревку. У Кеша зубы показались.
- Больно? - спрашивает Дарл.
- Не беспокоит нисколько, - говорит Кеш.
- Может, папе помедленней ехать? - спрашивает Дарл.
- Нет, - говорит Кеш. - Некогда канителиться. Не беспокоит нисколько.
- В Моттсоне надо будет купить лекарство, - говорит папа. - Придется купить.
- Скажи ему, чтоб ехал, - говорит Кеш.
Мы едем. Дюи Дэлл повернулась назад и вытирает Кешу лицо. Кеш - мой брат. А мама
Джула - лошадь. Моя мама - рыба. Дарл говорит, когда опять подъедем к воде, я
могу ее увидеть, а Дюи Дэлл сказала: Она в гробу, как она могла вылезти? Я дырок
насверлил, через них и вылезла в воду, - я говорю, - а когда к воде подъедем, я
ее увижу. Моя мама не в гробу. Моя мама так не пахнет. Моя мама - рыба.
- Хороши будут твои пироги, когда до Джефферсона доберемся, - говорит Дарл.
Дюи Дэлл не оборачивается.
- Ты попробуй в Моттсоне продать, - говорит Дарл.
- Дарл, когда приедем в Моттсон? - спрашиваю я.
- Завтра, - говорит Дарл. - Если эти мулы не рассыплются дорогой. Снопс небось
опилками их кормил.
- Дарл, - я говорю, - почему он кормил опилками?
- Смотрит, - говорит Дарл. - Видишь?
Теперь их девять в вышине, черными высокими кружочками.
Приехали к холму, папа остановил, и мы с Дарлом и Дюи Дэлл вылезли. Кеш идти не
может, он сломал ногу.
- Пошли, мулы, - говорит папа.
Мулы стараются; повозка скрипит. Дарл, Дюи Дэлл и я идем за повозкой на холм.
Наверху папа останавливается и мы влезаем в повозку. Теперь их десять в вышине,
черные высокие кружочки в небе.
МОЗЛИ
Случайно поднял голову и увидел ее за окном - на меня смотрит. Не близко к
стеклу и не разглядывает ничего в особенности; просто стоит, повернув сюда
голову, а глаза ее смотрят на меня как бы озадаченно, как бы знака ждет. Когда я
опять поглядел, она уже шла к двери.
С минуту потыкалась в сетку, - как все они, - я вошла. На макушке у нее была
соломенная шляпа с твердыми полями, а в руке - газетный сверток: я решил, что у
нее должно быть центов двадцать пять, что потолчется тут и купит дешевую
гребенку или туалетную воду для негров, и спрашивать пока ничего не стал,
заметил только, что довольно хорошенькая, хотя нескладная еще и хмурая, и что в
бумажном своем платье и с природным своим цветом лица выглядит лучше, чем с
обновкой, которую надумает купить. Вернее - на которую мне укажет. Надумала-то
она еще до того, как вошла, - я по ее виду понял. Но их торопить не надо. И я
занимался своим делом, - думаю, пускай Альберт ее обслужит; а он у стойки с
газированной водой вдруг перестал работать и - ко мне. Говорит:
- Там женщина, пойди-ка выясни, что ей надо.
- Что ей надо? - я спросил.
- Не знаю. Ничего от нее не могу добиться. Подойди к ней сам.
Тогда я вышел из-за стойки. Я увидел, что она босая, стоит спокойно и прочно,
как будто привыкла босиком. Смотрит на меня без отрыва и держит сверток; глаза
черные - не знаю, видел ли еще такие, - и незнакомая. Не помню, чтобы встречал
ее в Моттсоне.
- Чем могу служить? - спрашиваю.
Она не ответила. Смотрит на меня и не моргнет. Потом оглянулась на людей,
которые пили воду. Потом посмотрела мимо меня в глубину магазина.
- Туалетными принадлежностями интересуетесь или вам нужны лекарства?
- Они, да. - И опять быстро оглянулась на стойку с газированной водой. Я
подумал, что ее послала за женским лекарством мать или еще кто, а она стесняется
спросить. Если бы сама употребляла, не такой бы у нее был цвет лица, да и годы
еще не те, чтобы она толком о нем знала. Как они им травятся - просто срам.
Однако у нас приходится держать его, если прогореть не хочешь.
- Ага, - я сказал. - Вы чем пользуетесь? У нас есть...
Она опять на меня посмотрела, как будто сказала "Тс-с", и опять оглянулась на
стойку.
- Можно в заднюю часть зайти?
- Хорошо. - Их надо ублажать. Время сэкономишь. Я пошел за ней в заднюю комнату.
Она взялась за дверцу. - Там дальше ничего нет, кроме шкафа с прописями. Что вы
хотели? - Она остановилась и посмотрела на меня. Будто крышку сняли с ее лица, с
ее глаз. Главное, с глаз: там и тупость, и надежда, и угрюмое желание получить
отказ - все вместе. Но что-то у нее стряслось, я это видел. - Что у вас
стряслось? - спросил я. - Скажите, что вам нужно? У меня много дел. - Я не хотел
ее подгонять, но у нас ведь не столько времени, сколько у них.
- Женские неприятности, - говорит она.
- Ага. И только-то? - я подумал, что она моложе, чем выглядит, испугалась первых
или проходят не совсем нормально, как бывает у молодых женщин. - А где твоя
мама? У тебя есть мама?
- Она там, в повозке.
- Ты бы с ней поговорила, до того, как принимать лекарство. Любая женщина тебе
все объяснит. - Она посмотрела на меня, я - на нее и спросил: - Сколько тебе
лет?
- Семнадцать.
- А-а. Я думал, у тебя... - Она смотрит внимательно. Но у всех у них глаза такие,
как будто они без возраста и знают все на свете. - У тебя чересчур все правильно
или наоборот, не совсем?
Она перестала смотреть на меня, но не пошевелилась.
- Да, - говорит. - Так, наверно. Да.
- Что "да"? - я спрашиваю. - Ты сама не знаешь? - Это срам и преступление; но
все равно же они у кого-то купят. Она стоит и на меня не смотрит. - Ты хочешь
чем-нибудь остановить? Так?
- Нет. В том-то и дело. Уже остановилось.
- Ну, и чем я тебе... - А у нее лицо потуплено - они все так делают, когда рядятся
с мужчиной: чтобы не знал, откуда ждать подвоха. - Ты ведь не замужем?
- Нет.
- Ага. И давно у тебя остановилось? Месяцев пять, поди?
- Нет, два всего.
- Ну так в моей аптеке ничего для тебя нет - кроме соски. Советую тебе купить,
пойти домой и сказать папе, если он у тебя есть, - и пусть он заставит кое-кого
выправить тебе брачное свидетельство. Больше тебе ничего не нужно?
А она стоит по-прежнему и не смотрит на меня.
- Я заплачу, у меня есть деньги.
- Свои, или он такой молодец, что дал тебе деньги?
- Он дал. Десять долларов. Сказал, должно хватить.
- В моей аптеке ни тысячи долларов не хватит, ни десяти центов. Послушайся моего
совета, ступай домой и скажи папе, или братьям, если братья есть, или первому
встречному по дороге.
Она - ни с места.
- Лейф сказал, что можно купить в аптеке. Велел сказать вам, что мы с ним
никому-никому не будем говорить, где купили.
- Хотел бы я, чтобы твой драгоценный Лейф сам сюда пришел; вот чего я хотел бы.
Не знаю, может, тогда я его хоть немного зауважаю. Вернешься, можешь так ему и
передать, если он еще не удрал в Техас, - хотя я в этом очень сомневаюсь. Я
честный фармацевт, сорок шесть лет посещаю церковь в этом городе, держу аптеку,
ращу детей. Знал бы, кто твои родители, сам бы с удовольствием им сказал.
Тут она на меня посмотрела - глаза и лицо опять стали озадаченными, как тогда,
за окном.
- Я не знала. Он сказал, можно что-то купить в аптеке. Сказал, что, может, не
захотят продать, но если у меня будет десять долларов и пообещаю никому не
говорить...
- Он говорил не про мою аптеку. А если про мою или мое имя назвал, я предлагаю
ему это доказать. Я предлагаю ему повторить это вслух или подам на него в суд по
всей форме - так ему и передай.
- А может, в другой аптеке продадут?
- Тогда я не желаю о ней знать. Мне это... - Тут я поглядел на нее. Трудная жизнь
им досталась; иногда мужчина... если есть извинение греху, - но его не может быть.
И вообще, жизнь устроена не для того, чтобы быть легкой для людей: зачем бы им
тогда к Добру стремиться и умирать? - Слушай, - я сказал. - Выбрось это из
головы. Что у тебя есть, то тебе дал Господь, даже если послал через дьявола;
будет Его воля, Он и заберет, без твоей помощи. Ступай к своему Лейфу, и на эти
десять долларов обвенчайтесь.
- Лейф сказал, можно что-то купить в аптеке, - говорит она.
- Так иди и купи. Только не здесь.
И она ушла со своим свертком, тихонько шлепая по полу ногами. Опять потыкалась в
дверь и ушла. Через окно я увидел, как она идет по улице.
Остальное я узнал от Альберта. Он сказал, что повозка остановилась перед
скобяной лавкой Граммета; женщины бросились врассыпную, прижав к носам платки, а
вокруг собрались те, кто покрепче духом, - мужчины и мальчишки, и слушали, как
полицейский спорит с хозяином. Он сидел на повозке, высокий, тощий человек, и
говорил, что это общественная улица и он вправе стоять тут, как любой другой, а
полицейский требовал, чтобы он уехал; люди не в силах были терпеть. Альберт
сказал, что трупу уже восемь дней. Они приехали из округа Йокнапатофа, хотели
попасть с ним в Джефферсон. Он там, наверно, уже как гнилой сыр в муравейнике, а
повозка такая разбитая, сказал Альберт, что люди боялись, она рассыплется, из
города не выедет; в повозке - самодельный гроб, накрытый одеялом, и на нем лежит
человек со сломанной ногой, а впереди сидит отец с мальчиком, и полицейский
выпроваживает их из города. А тот говорит:
"Это общественная улица. Имеем право здесь останавливаться и покупать, как
всякий другой человек. Деньги у нас имеются, и нет такого закона, чтобы человек
не мог тратить деньги, где хочет".
А остановились они, чтобы купить цемента. Другой сын зашел к Граммету и хотел,
чтобы Граммет разрезал мешок и продал ему на десять центов; Граммет в конце
концов разрезал, лишь бы уехали. Они хотели зацементировать тому сломанную ногу.
"Вы его погубите, - сказал полицейский. - Он из-за вас ногу потеряет. Отвезите
его к врачу, а это похороните поскорее. Подвергаете опасности здоровье населения
- знаете, что за это полагается тюрьма?"
"Мы стараемся как можем, - сказал отец. И начал длинную историю о том, как им
пришлось ждать, когда вернется повозка, как смыло мост, и они поехали за восемь
миль к другому мосту, но его тоже залило, и тогда они вернулись, пошли вброд, и
как там утонули их мулы, и как они раздобыли новую упряжку, но оказалось, что
дорога под водой, и пришлось ехать аж через Моттсон, - но тут пришел сын с
цементом и велел отцу замолчать.
"Сию минуту уедем", - сказал он полицейскому.
"Мы не хотели никому мешать", - сказал отец.
"Отвезите его к врачу", - сказал полицейский тому, что с цементом.
"Да он вроде ничего".
"Мы не такие бессердечные, - сказал полицейский. - Но вы же сами чувствуете, что
делается".
"Ну да, - тот говорит. - Сейчас Дюи Делл вернется, и поедем. Она сверток
понесла".
Они стояли, а люди прижимали к носам платки и отступали подальше; вскоре пришла
эта девушка с газетным свертком.
"Залезайте", - сказал тот, с цементом, - сколько времени потеряли".
Они влезли в повозку и поехали. Когда я ужинать пошел, все равно казалось, что
слышу запах. На другой день мы с полицейским принюхались, и я сказал:
- Пахнет?
- Да уж они, наверно, в Джефферсоне.
- Или в тюрьме. Слава богу, что не в вашей.
- Да уж, - сказал он.
ДАРЛ
- Вот тут, - говорит папа. Он натягивает вожжи и сидит, повернувшись в дому. -
Можем попросить у них воды.
- Хорошо, - я говорю. - Придется одолжить у них ведро, Дюи Дэлл.
- Видит Бог, - говорит папа. - Я не хочу одалживаться, видит Бог.
- Попадется консервная банка побольше, можешь в ней принести, - я говорю. Дюи
Дэлл вылезает из повозки со свертком. - А в Моттсоне-то пироги труднее продать,
чем ты думала, - говорю. Как разматываются наши жизни в безветрие, в
беззвучность, усталые жесты усталым итогом; отголоски былых побуждений
бесструнны, бесперсты: на закате мы застываем в неистовых позах, мертвых
кукольных жестах. Кеш сломал ногу, и теперь высыпаются опилки. Он истекает
кровью, Кеш.
- Я не хочу одалживаться, - говорит папа. - Видит Бог.
- Тогда налей сам, - отвечаю. - Подставим тебе шляпу Кеша.
Дюи Дэлл возвращается не одна, а с каким-то человеком. Она подходит, а он
остановился на полдороге, постоял, а потом возвращается к дому и стоит на
веранде, наблюдает за нами
...Закладка в соц.сетях
