Жанр: Драма
Когда я умирала
...о мост был цел - чувствовалось по тому, что наш конец
шатался, а другой - будто бы нет: будто тот берег и деревья на нем медленно
качались, как маятник больших часов. А бревна били и скребли по затопленной
части, вставали торчком, совсем выскакивали из воды, ныряли в гладкую, пенную,
стерегущую круговерть и уносились к броду.
- А какой от него толк? - я спросил. Если твои мулы брода не найдут и не
перетащат повозку, что толку в третьем муле или в десяти мулах?
- Я у тебя не прошу, - он говорит, - я всегда сам обойдусь. Я не прошу тебя
рисковать мулом. Покойница ведь не твоя; я тебя не упрекаю.
- Им вернуться надо и до завтра потерпеть, - я говорю.
Вода была холодная. Она была густая, как снежная слякоть. Только как будто
живая. Ты и понимал вроде, что это просто вода, та же самая, что многие годы
текла под мостом, но когда она выплевывала бревна, ты не удивлялся - они как
будто были частью воды, ее стерегущей угрозы.
Удивился я только тогда, когда мы переправились, вышли из воды и встали на
твердую землю. Мы словно и не ожидали, что мост достанет до того берега, до
чего-то укрощенного, до твердой земли, которую мы исходили ногами и хорошо
знали. Неужели я мог попасть сюда? Неужели хватило глупости полезть в эту
прорву? А когда поглядел назад, увидел моего мула на другом берегу, где я сам
стоял недавно, и подумал, что мне еще надо вернуться туда, я понял, что этого
быть не могло - ни за какие коврижки я и раз не прошел бы по мосту. И однако -
вот я где, и если кто может пройти по мосту второй раз, то кто-то другой, а не я
- даже если Кора прикажет.
И все из-за мальчонки. Я сказал: "А ну дай мне руку" - и он дождался меня и дал.
Да нет, черт возьми: получилось, что будто бы вернулся за мной; будто сказал:
невредимым пройдешь. Будто рассказывал про чудесное место - там что ни день, то
праздник, и зимой, и летом, и весной, и если за него буду держаться, тоже не
пропаду.
Я посмотрел на мула, словно в подзорную трубу посмотрел: я увидел через мула
весь простор земли и посредине мой дом, взошедший на поте - словно чем больше
пота, тем просторней земля; чем больше пота, тем крепче дом, потому что крепкий
нужен дом для Коры, иначе не удержит Кору - как кувшин молока в студеном
роднике: крепкий имей кувшин или же нужен сильный родник, ну а коли родник
большой, так есть для чего заводить крепкие, надежные кувшины - потому что
молоко-то - твое, хоть кислое, хоть какое, потому что молоко, которое может
скиснуть, интересней того, которое не киснет, потому что ты - мужчина.
Он держал меня за руку, а рука у него горячая и уверенная, так что хотелось
сказать: Смотри-ка. Видишь вон там мула? Ему здесь делать было нечего, вот он и
не пошел, ведь он мул всего-навсего. Человек иногда понимает, что у детей больше
разума, чем у него. Но он им в этом не признается, пока у них не отрастет
борода. Когда борода отросла, они чересчур озабоченные, потому что не знают,
смогут ли вернуться туда, где у них разум был, а бороды не было; тут-то тебе
нетрудно признаться людям, так же беспокоящимся о том, о чем беспокоиться не
стоит, что ты - это ты.
И вот перешли мы, стоим и смотрим, как Кеш разворачивает повозку. Видим, как он
едет по дороге назад, к тому месту, где от дороги к броду отходит колея. Скоро
повозка скрылась из виду.
- Надо пойти к броду, помочь если что, - я сказал.
- Я дал ей слово, - говорит Анс. Для меня оно свято. Я знаю, ты недоволен, но
она благословит тебя на небесах.
- Ладно, - говорю, - им сперва надо сушу обогнуть, чтобы в воду броситься.
Пошли.
- Возвращаются, - говорит он. - Плохая примета - возвращаться.
Сгорбленный и печальный, он стоял и смотрел на пустую дорогу, а перед ним дрожал
и шатался мост. И девушка стояла - через одну руку корзинка с едой, под другой -
прижатый к боку сверток. В город собрались. Решили бесповоротно. Сквозь огонь и
воду пройдут, чтобы съесть пакет бананов.
- Надо было день потерпеть, - я сказал. - К утру бы немного спала. Может, ночью
дождя не будет. А выше ей подниматься некуда.
- Я обещание дал, - говорит он. - Она надеется.
ДАРЛ
Темный, густой поток бежит перед нами. Неумолчным тысячеголосым шепотом
разговаривает с нами; желтая гладь - в жутких рябинах недолговечных водоворотов;
немо и многозначительно они сплывают по течению и пропадают, словно под самой
поверхностью что-то громадное и живое лениво пробудилось на миг и снова
погрузилось в чуткий сон.
Он хлюпает и бормочет среди спиц и в коленях у мулов. Покрытый жирными косами
пены как потный, взмыленный конь. Сквозь кустарник проходит с жалобным звуком,
задумчивым звуком; тростник и молодая поросль гнутся в нем, как от маленькой
бури, они лишены отражений и колышутся, словно подвешенные на невидимой
проволоке и сучьями наверху. И стоят над неугомонной водой деревья, тростник,
лозы без корней, отрезанные от почвы, - призраками среди громадной, но не
бескрайней пустыни, оглашаемой ропотом напрасной, печальной воды.
Мы с Кешем сидим в повозке; Джул - на коне у правого заднего колеса. С длинной
розовой морды коня дико смотрит младенчески-голубой глаз, а конь дрожит и дышит
хрипло, будто стонет. Джул подобрался в седле, молчит, твердо и быстро
поглядывает по сторонам, и лицо у него спокойное, бледноватое, настороженное. У
Кеша тоже серьезный, сосредоточенный вид; мы с ним обмениваемся долгими
испытующими взглядами, и они беспрепятственно проникают сквозь глаза в ту
сокровенную глубь, где сейчас Кеш и Дарл бесстыдно и настороженно пригнулись в
первобытном ужасе и первобытном предчувствии беды. Но вот мы заговорили, и
голоса наши спокойны и бесстрастны.
- Похоже, что мы еще на дороге.
- Талл додумался спилить здесь два дуба. Я слышал, раньше в паводок по этим
деревьям брод находили.
- Два года назад он здесь лес валил, тогда, наверно, и спилил дубы. Не думал,
верно, что брод еще кому-нибудь понадобится.
- Наверно. Тогда, должно быть, и спилил. Он тут порядком заготовил леса. По
закладной им расплатился, я слышал.
- Да, наверно, так. Наверно, он спилил.
- Точно он. Кто лесом у нас пробавляется, им, чтобы лесопилку кормить, крепкая
ферма нужна в подспорье. Или же лавка. Но с Вернона станется.
- Могло статься. Чудной.
- Да. Это есть. Ага, здесь она наверно. Если бы старую дорогу не расчистил,
нипочем бы лес не вывез. Кажись, мы на ней. - Он молча оглядывает расположение
деревьев, наклонившихся в разные стороны, смотрит назад, на дорогу без полотна,
смутно намеченную в воздухе сваленными голыми стволами, - словно и дорога
отмокла от земли, всплыла, запечатлев в своем призрачном очерке память о
разорении еще более основательном, чем то, которое мы наблюдаем сейчас с
повозки, тихо разговаривая о былой исправности, о былых мелочах. Джул смотрит на
него, потом на меня, потом обводит спокойным пытливым взглядом окрестность, а
конь тихо дрожит у него между коленями.
- Он может потихоньку проехать вперед и разведать дорогу, - говорю я.
- Да, - отвечает Кеш, не глядя на меня. Лицо его повернуто: Джул уже впереди, и
Кеш смотрит ему в спину.
- Мимо реки не проедет, - говорю я. - За пятьдесят шагов ее увидит.
Кеш не смотрит на меня, его лицо повернуто в профиль.
- Если б знать, я бы на прошлой неделе приехал, все обглядел.
- Тогда мост был, - говорю я. Он на меня не смотрит. - Уитфилд проехал по нему
верхом.
Джул снова смотрит на нас, и выражение лица у него серьезное, внимательное,
послушное. Голос тих:
- Что мне надо делать?
- Приехал бы на прошлой неделе и все обглядел, - говорит Кеш.
- Откуда же мы знали, - говорю я. - Не могли мы этого знать.
- Я поеду вперед, - говорит Джул. - Вы двигайтесь за мной.
Он подбадривает коня. Конь съежился, повесил голову; Джул наклоняется к нему,
что-то говорит и, кажется, силком посылает вперед; конь дрожит, шумно дышит и
шатко переставляет ноги, расплескивая воду. Джул разговаривает с ним, шепчется:
- Иди. Я тебе плохого не сделаю. Ну, иди.
- Джул, - говорит Кеш. Джул не оглядывается. Он подбадривает коня.
- Он умеет плавать, - говорю я. - Если не будет коня торопить...
Он родился слабенький. Мама, бывало, сидит при лампе и держит его на подушке, на
коленях. Проснемся, она сидит. И оба - ни звука.
- Подушка длиннее его была, - говорит Кеш. Он чуть наклонился вперед. - Что бы
мне съездить на прошлой неделе и поглядеть. Надо было.
- Правда, - говорю я. - Ни ногами, ни головой не доставал до краев. Да разве ж
ты знал?
- Надо было съездить. - Он подбирает вожжи.
Мулы тронулись, натянули постромки; ожили колеса, залопотали в воде. Он
оборачивается и смотрит сверху на Адди.
- Равновесия нет.
Наконец деревья расступаются; распахнулась река, перед ней, полуобернувшись на
коне, сидит Джул, а конь по брюхо в воде. За рекой мы видим Вернона, папу с
Вардаманом и Дюи Дэлл. Вернон машет нам, показывает вниз по течению.
- Выше брода заехали, - говорит Кеш.
Вернон еще и кричит, но мы не можем расслышать слова из-за шума воды. Тут
глубоко, течение ровное, спокойное, и его не ощущаешь даже, пока не появится,
медленно вращаясь, бревно.
- Следи за ним, - говорит Кеш.
Мы следим: оно будто споткнулось, замерло на секунду, вода вспухает позади него
густой волной, накрывает его, потом оно вдруг выскакивает и несется дальше.
- Там, - говорю я.
- Да. Там.
Мы опять смотрим на Вернона. Теперь он машет руками по-птичьи. Медленно и
осторожно мы спускаемся вдоль реки и наблюдаем за Верноном. Он уронил руки.
- Здесь брод, - говорит Кеш.
- Ну так поехали, черт возьми, - говорит Джул и трогается.
- Постой, - говорит Кеш.
Джул остановился.
- Какого еще черта...
Кеш смотрит на воду, потом опять на Адди.
- Равновесия нет.
- Тогда идите к чертям на мост и пешком перебирайтесь, - говорит Джул. - Оба, с
Дарлом. Вместо вас сяду.
Кеш не обращает на него никакого внимания.
- Равновесия нет, - говорит он. - Вот что. Надо за ним следить.
- Чего там следить, - говорит Джул. - Слезайте, я сяду. Боишься ехать, так... -
Глаза у него белые, как две стружки. Кеш смотрит на него.
- Переедем, - говорит он. - Слушай, что надо делать. Ехай обратно, перейди по
мосту, спустись тем берегом и встречай нас с веревкой. Вернон заберет твоего
коня домой и подержит, пока не вернемся.
- Иди ты к лешему, - говорит Джул.
- Возьми веревку, спустись тем берегом и жди. Тут от троих не больше толку, чем
от двоих - один правит, другой это вот придерживает.
- Да ну тебя к черту.
- Пускай Джул возьмет конец веревки, идет выше нас и натягивает, - говорю я. -
Сделаешь, Джул?
Джул пристально смотрит на меня. Взглянул на Кеша и снова на меня - глаза
внимательные и строгие.
- Мне - один черт. Лишь бы делать. Расселись здесь, только воду в ступе толчем...
- Кеш, давай, а? - говорю я.
- Придется, пожалуй, - говорит Кеш.
Сама река в ширину - шагов сто, и, кроме папы, Вардамана и Дюи Дэлл, ничто не
нарушает однообразия пустыни, почти незаметно, но жутко накренившейся справа
налево - словно мы достигли места, где опустошенный мир ускоряет свой бег к
последней бездне. А фигурки их - крохотные. Словно разделяет нас с ними уже не
пространство, а время - и в этом есть безвозвратность. Словно время не уходит от
нас сужающейся чертой, а пролегло между ними и нами, сложившись вдвое, петлей,
как веревка, и разделяет нас не промежуток между двумя ветвями, а вся их
удвоенная длина. Мулы уже стоят, наклонясь: плечи ниже крупов. Они тоже не
дышат, а будто стонут; оглянулись, скользнули по нас взглядом, диким, печальным,
глубоким и полным отчаяния, будто в густой воде они прозревают несчастье, но не
могут сказать - а мы его не видим.
Кеш перегнулся назад. Положил ладонь на Адди и пробует качнуть. Опущенное лицо
его спокойно и озабочено, он что-то прикидывает, потом берет ящик с
инструментами и сдвигает вперед, загоняет под сиденье; вдвоем мы сдвигаем вперед
и Адди, заклиниваем ее между инструментами и дном повозки. Потом он
поворачивается ко мне.
- Нет, - говорю я. - Лучше останусь. Один можешь не управиться.
Из ящика с инструментами он достает свернутую веревку, дважды обводит ее вокруг
стойки сиденья и, не завязав, дает конец мне. Длинный конец стравливает Джулу, и
Джул захлестывает его за луку седла.
Он должен загнать коня в реку. Конь идет, высоко поднимая колени, выгнув шею,
нервничает. Джул чуть подался вперед и приподнял колени; снова его быстрый,
внимательный, спокойный взгляд скользнул по нам и по окрестности. Он направил
коня в поток и успокаивает его тихим голосом. Конь поскользнулся, ушел в воду до
седла, но поднялся на ноги; вода достигает Джулу до бедер.
- Аккуратней, - говорит Кеш.
- Я на перекате, - говорит Джул. - Трогай.
Кеш подобрал вожжи и умело, осторожно направляет мулов в реку.
Я ощутил хватку течения и понял, что мы на броде; только по этой скользящей тяге
и можно было определить, что мы вообще движемся. То, что казалось плоской
поверхностью, стало чередой гребней и впадин, колыхалось вокруг нас, толкало
нас, дразнило, легко и лениво трогая в мгновения обманчивой прочности под
ногами. Кеш оглянулся на меня, и тогда я понял, что мы пропали. Но сам не знал,
зачем нужна веревка, пока не увидел бревно. Оно вынырнуло и на миг стало стоймя
над вздыбленными водами, как Христос. Вылазь, тебя отнесет к излучине, сказал
Кеш. Выберешься. Нет, сказал я, что там, что здесь, одинаково промокну.
Бревно вдруг выскакивает между двух волн, словно выстрелило со дна реки. На
конце его, как стариковская или козлиная борода, - длинный клок пены. Когда Кеш
заговорил со мной, я понял, что он следил за бревном все время, - следил за
бревном и следил за Джулом, который впереди нас шага на три.
- Пусти веревку, - говорит Кеш. Он отпускает свободную руку и в два оборота
отматывает веревку от стойки. - Вперед, Джул, попробуй протащить нас раньше
бревна.
Джул кричит на коня; снова он будто посылает его коленями. Конь сейчас на самом
гребне переката, какая-то опора у него есть: влажно лоснясь над водой, он
бросается вперед и с плеском делает несколько прыжков. Он движется с
неправдоподобной быстротой: по этому Джул наконец догадывается, что веревка
отпущена; вижу, как он натянул поводья, повернув к нам лицо, а бревно тяжелым
броском вдвигается между нами, наплывает на мулов. Они тоже его видят:
лоснящиеся их бока тоже на миг появились над водой. Потом нижний исчезает и
утаскивает за собой второго; повозку разворачивает наискось, но она еще держится
на перекате; бревно ударяет в повозку и накреняет ее, задирает ей передок. Кеш
сидит полуобернувшись, одной рукой туго натягивает вожжи, а другой прижимает
Адди к высокому борту повозки.
- Прыгай, - спокойно говорит он. - Мулов сторонись, иди по течению. Тебя вынесет
на излучине.
- И ты прыгай, - говорю я.
Вернон с Вардаманом бегут вдоль берега, папа и Дюи Дэлл стоят и смотрят на нас,
у Дюи Дэлл в руках корзина и сверток. Джул старается повернуть коня. Появляется
голова одного мула с широко раскрытыми глазами; он глядит на нас и издает почти
человеческий звук. Голова его опять исчезает.
- Назад, Джул, - кричит Кеш. - Назад.
Еще мгновение я вижу, как он нагнулся в накренившейся повозке, обхватив рукой
Адди и свои инструменты; вижу, как бородатая голова бревна снова ударяет в
повозку; а Джул вздергивает коня, голова у коня завернута назад, и он бьет по
голове кулаком. Я спрыгиваю по течению. Между двумя волнами еще раз вижу мулов.
Они по очереди показываются из воды, перекатываются кверху брюхом, и ноги у
обоих жестко вытянуты, как в ту минуту, когда из-под них ушла земля.
ВАРДАМАН
Кеш старался но она выпала и Дарл прыгнул в воду ушел под воду Кеш кричал Лови и
я кричал бежал и кричал и Дюи Дэлл кричала мне Вардаман вардаман вардаман а
Вернон обогнал меня он видел что она всплыла а она опять нырнула в воду и Дарл
никак не мог ее поймать.
Он вынырнул чтобы оглядеться я кричу лови ее Дарл лови и он не показывался
потому что она тяжелая а надо было ловить ее я кричал лови ее дарл лови ее дарл
потому что в воде она плывет быстрее человека и Дарлу надо было ловить ее я знал
что он может поймать потому что он самый лучший ловильщик хотя мулы были у него
на пути они вынырнули выкатились прямыми ногами вверх покатились дальше спинами
вверх и Дарлу пришлось снова потому что в воде она плывет быстрее людей и я
обогнал Вернона а он не полез в воде помогать Дарлу он знал что с Дарлом поймал
бы ее но не захотел помогать.
Мулы опять вынырнули прямыми ногами вверх и ноги медленно легли на воду потом
опять Дарл и я кричал лови ее дарл лови ее тяни к берегу дарл а Вернон не хотел
помогать а потом Дарл увернулся от мулов и поймал ее под водой и пошел к берегу
шел медленно потому что она боролась в воде хотела остаться под водой но Дарл
сильный он шел медленно я знал что он держит ее потому что он шел медленно и я
забежал в воду помочь а сам кричу потому что Дарл был сильный и крепко держал ее
под водой хотя она боролась он ее не отпускал он
Потом он выходит из воды. Идет долго и медленно рук еще не видно но она должна
быть у него должна быть иначе я не вынесу. Потом показываются его руки и весь он
над водой. Я не могу перестать. Мне некогда заставить себя. Я заставлю когда
смогу но он выходит из воды с пустыми руками вода с них льется вода.
- Где мама, Дарл? Ты не поймал ее. Ты знал, что она рыба, и дал ей уплыть. Ты не
поймал ее, Дарл. Дарл. Дарл. - Я снова побежал по берегу и увидел, что мулы
медленно всплыли и опять ушли под воду.
ТАЛЛ
Рассказал я Коре, как Дарл спрыгнул с повозки, а Кеш остался и старался ее
спасти, и повозка стала опрокидываться, как Джул почти уже у берега стал
заворачивать коня назад, но конь не хотел, на это у него ума хватало, - а она
говорит:
- И ты еще твердил заодно с другими, что Дарл у них чудной, что Дарл
простоватый, а у него-то как раз хватило ума соскочить с повозки. Анс, между
прочим, еще смекалистее - вовсе на нее не сел.
- Ну, сел бы он - что пользы-то? - я говорю. - У них все ладно шло, и
переправились бы, если б не бревно.
- Бревно. Чепуха. Это рука Божья.
- Тогда почему глупостью это называешь? - я спрашиваю. - От руки Божьей никто не
охранится. Да и охраняться - святотатство.
- А против нее зачем переть? - спрашивает Кора. - Ты мне вот что объясни.
- Анс и не пер. И ты же его за это упрекаешь.
- Ему там полагалось быть, - Кора отвечает. - Был бы мужчиной, там бы сидел, не
взвалил бы на сыновей, чего сам боялся.
- Не пойму, чего тебе все-таки надо. То говоришь, против воли Божьей поперли, то
Анса ругаешь, что с ними не сел.
Тогда она опять запела, нагнувшись над корытом, и лицо у нее сделалось такое
певческое, словно она поставила крест на людях и глупости людской и пошла себе
дальше, - с песнями шагает в небо.
Повозка там долго еще держалась, река набухала за ней, ссовывала ее с брода, а
Кеш клонился все ниже и ниже, старался удержать гроб, чтобы он не сковырнулся
набок и не завалил повозку. Когда повозка наклонилась как следует и река уже
могла прикончить ее, бревно поплыло дальше. Оно обогнуло повозку и пошло вниз,
да ходко так, что твой пловец. Как будто было послано сюда для дела и, сделавши
дело, поплыло дальше.
Когда мулы оторвались, я подумал, что Кеш сумеет удержать повозку. Казалось, он
и повозка совсем не двигаются, а только Джул воюет с конем, чтобы вернуть его к
повозке. Потом мимо меня пробежал мальчонка, он кричал Дарлу, и за ним гналась
сестра, а потом я увидел, как мулы медленно прокатились по воде, растопыря
прямые ноги, словно еще упирались вверх ногами, и снова скатились под воду.
Потом повозка опрокинулась, а потом она, и Джул, и конь - все смешалось вместе.
Кеш, вцепившись в гроб, скрылся в воде, а конь так бился и плескался, что я уже
ничего не мог разглядеть. Я подумал, что Кеш бросил гроб, сам спасается, и стал
кричать Джулу, чтобы он вернулся, но вдруг он вместе с конем тоже ушел под воду,
и я подумал, что всех теперь утянет. Я понял, что коня тоже снесло с брода и
хорошего ждать нечего: конь тонет, бьется, повозка перевернута, гроб невесть
где, - и не успел я опомниться, как сам стою по колено в воде и кричу назад
Ансу: "Видишь, что ты наделал? Видишь, что ты наделал?"
Конь показался. Он плыл к берегу, закинув голову, а потом я увидел, что кто-то
из них цепляется за седло с той стороны, - ниже по течению, и побежал по берегу,
смотреть, где Кеш - Кеш-то плавать не умеет. "Где Кеш?" - Джулу кричу как
полоумный, ничем не лучше их мальца: тот стоит пониже и кричит Дарлу.
И вот зашел я в воду так, чтобы ил меня еще держал, и вижу Джула. Он по пояс в
воде, - значит, на броде, - и сильно наклонился против течения, а потом вижу у
него веревку, вижу: вода бугром над повозкой: он держит ее под самым перекатом.
Так что это Кеш висел на коне, а конь, плескаясь, выкарабкивался на берег, и
кряхтел, и стонал, все равно как человек. Когда я подошел, он только что кончил
лягаться: оторвал от себя Кеша. Кеш соскользнул обратно в воду и на секунду
перевернулся вверх лицом. Оно было серое, с длинным нахлыстом грязи, а глаза
закрыты. Потом он ослаб, и его перевернуло. Он болтался у берега, как связка
старых одежек. Лежал в воде ничком, покачивался и как будто разглядывал что-то
на дне.
Мы видели, как веревка режет воду, чувствовали, как за ней возится и елозит всей
своей тяжестью повозка - лениво, нехотя, - а веревка режет воду, твердая, словно
железный прут. С шипом режет, словно раскаленная докрасна. Как будто железный
прут вкопали в дно, а мы держимся за конец, и повозка подпрыгивает лениво и
вроде как подталкивает, подпихивает нас, словно оказалась у нас за спиной, - и
ни туда ни сюда, ворочается только, никак не решит, куда ей податься. Проплыл
подсвинок, раздутый как пузырь: из пятнистых свиней Лона Квика. Налетел на
веревку, словно на железный прут, его отбросило, потом понесло дальше, а мы
следили за веревкой, косо уходившей в воду. Следили за ней.
ДАРЛ
Кеш лежит на земле лицом вверх, под головой у него свернутая одежда. Глаза
закрыты, лицо серое, волосы гладким лоскутом прилипли ко лбу, точно нарисованы
кистью. Кожа на лице провисла под костяными выступами орбит, носа, десен, будто
потеряла от воды упругость, придававшую лицу полноту; зубы в бледных деснах не
сжаты, как будто он тихо смеется. Худой как щепка, он лежит в мокрой одежде;
рядом с головой лужица рвоты, изо рта к ней тянется нитка - он даже не успел
повернуть голову; Дюи Дэлл наклоняется и вытирает ему лицо подолом платья.
Подходит Джул. У него рубанок.
- Вернон нашел угольник. - Джул смотрит сверху на Кеша, и с него тоже течет. -
Не заговорил еще?
- При нем была пила, молоток, шнур и угольник, - отвечаю я. - Это точно.
Джул кладет угольник. Папа наблюдает за ним.
- Они где-то недалеко, - говорит папа. - Все вместе утонули. Надо же быть таким
невезучим человеком.
Джул на папу не смотрит.
- Лучше позови оттуда Вардамана, - говорит он. Смотрит на Кеша. Потом
поворачивается и отходит. - Сделайте, чтобы он поскорее заговорил, - пусть
скажет, что еще при нем было.
Мы возвращаемся к реке. Повозка вытащена на берег, стоит прямо у воды, и под
колеса положены колодки (аккуратно: мы все помогали; казалось, что в знакомых,
неподвижных очертаниях бедной повозки затаилось, но вовсе не умерло буйство
стихии, убившей мулов, которые тащили эту повозку лишь час назад). А он лежит в
повозке веско, длинные светлые доски чуть потускнели от воды, но желты попрежнему,
как золото под слоем воды, только перечеркнуты двумя грязными
полосами. Мы проходим мимо и останавливаемся на берегу.
Веревка привязана к дереву. Перед стремниной по колени в воде, чуть наклонившись
вперед, стоит Вардаман и увлеченно наблюдает за Верноном. Он мокрый до подмышек
и уже не кричит. Вернон - у другого конца веревки, по плечи в воде; оглядывается
на Вардамана.
- Где-то дальше, - говорит он. - Иди к дереву и подержи мне веревку, чтобы не
оторвалась.
Вардаман вслепую пятится по веревке к дереву, следит за Верноном. Мы подошли, он
глянул на нас круглыми, немного ошалелыми глазами и опять смотрит на Вернона,
увлеченно подавшись вперед.
- Молоток я тоже подобрал, - говорит Вернон. - И шнур пора бы уж найти. Уплыл,
наверно.
- Давно уплыл, - говорит Джул. - Не найдем. А пила здесь где-то.
- Пожалуй, - говорит Вернон. Он смотрит в воду. - Так, шнур. Что еще с ним было?
- Он пока не говорит, - отвечает Джул и входит в воду. Оглядывается на меня. -
Поди приведи его в чувство, пусть скажет.
- Там папа, - говорю я. Вслед за Джулом я вхожу по веревке в воду. Под рукой у
меня она как живая - выгнулась длинной, пологой, звучащей дугой. Вернон за мной
наблюдает.
- Шел бы ты туда, - говорит он. - При нем побудь.
- Может, еще что вынем, пока не унесло, - отвечаю я.
Мы держимся за веревку, вокруг наших плеч - рябь и вороночки. Но под этой
обманчивой кротостью на нас наваливается вся ленивая сила потока. Я не думал,
что в июле вода может быть такой холодной. Кажется, она руками мнет и тискает
самые наши кости. Вернон еще оглядывается на берег.
- Думаете, она всех нас выдержит? - спрашивает он. Мы тоже озираемся, пробегаем
взглядом по веревке - твердому пруту, идущему из воды к дереву, под которым,
пригнувшись, стоит Вардаман и наблюдает за нами.
- Не удрал бы мой мул домой, - говорит Вернон.
- Давайте, - говорит Джул. - Что встали?
Мы по очереди погружаемся, цепляясь за веревку и придерживая друг друга;
холодная стена воды отсасывает обратным током илистый склон у нас из-под ног, и
на весу мы шарим по холодному дну. Здесь даже ил не лежит спокойно. Он холодит и
моется, словно земля под нами тоже пришла в движение. Осторожно продвигаясь по
веревке, мы трогаем и нашариваем руки друг друга; а выпрямившись, видим, как
вода вертится и бурлит над нырнувшим. Папа подошел к берегу и наблюдает за нами.
Вынырнул Вернон, с него льет, лицо рыльцем сошлось к вытянутым губам. Он пыхтит,
и губы синеватые, как кружок обветренной резины. В руке - линейка.
- Он обрадуется, - говорю я. - Совсем новая. В прошлом месяце
...Закладка в соц.сетях
