Жанр: Драма
Что-то вроде любви
...бретает черты памятника, получая тем
самым право называться таким высоким словом - любовь. (Это, впрочем,
прерогатива комментатора - произносить высокие слова. Автору опуститься до
такой степени не позволит ни его вкус, ни самоирония.)
"Так исчезают заблужденья
С измученной души моей,
И возникают в ней виденья
Первоначальных, чистых дней."
Первоначальных: Детского, что ли, или глубже - невоплощенного,
дочеловеческого, замладенческого состояния. Во всяком случае, цель - именно
там. Картинка та существует заранее, до всякого акта творчества, дело же
художника - лишь отыскать соответствие забытого фрагмента и чего-то в себе,
то есть - припомнить. Неудивительно, что при этом его упрекают во
вторичности. Но не создавать же новые архетипы!..
Подобная позиция автора во времени (а точнее, вне времени), похоже,
действительно дает ему свободу от социума. В частности, избавляет от
необходимости изображать из себя эдакого писателя - со всем, что входит в
этот джентльменский набор: от "встреч с читателями" до выстраивания
образа жизни под имидж. И сколько бы ни стремились читатели - и почитатели
и неприемлющие - сотворить из Пелевина первые - кумира, а вторые -
страшилку, он успешно избавляется от соблазна приписывать себе-человеку
импозантные повадки Поэта. Будь то экстравагантный наркоман-глюколов или
дзенский мастер. Хотя именно так и поступают романтики всех времен и
пошибов: в их сценическом реквизите всегда наготове амплуа и маска к нему.
Писательство ведь уже само по себе - нечто необыкновенное, зрелищноподиумное.
Однако Пелевин поступает по-иному - как и его великий
предшественник, он рассекает единого человека-поэта пополам, оставляя
человека вовсе без сценического реквизита, во всей его обыденной простоте. И
человек отвечает художнику спокойной деловой благодарностью - снабжая
материалом из своего окружения. Что и помогает тому легче находить язык
общения с паствой. О, пардон-пардон, с читателями, я хотел сказать:
И в полном соответствии с терцевской схемой можно сказать: не был бы
один из них, "половинок" Поэтом - второй не мог бы быть назван "всех
ничтожней". Баланс. Вуалировать эту трактовку извинительными или
обличительным интонациями (разница не велика), подтягивающими человека к
Поэту, значит разрушать волю писателя в кардинальном вопросе. Ибо не
придирки совести, не самоумаление и не самооправдание слышатся в его
учебных сказках, но неслыханная гордыня - да, та самая, возможная лишь с
вершин творчества, внепространственного и вневременного, столь
отвлеченного, что ему воистину безразлично, какой материально-вещный
предлог избрать для привязки к этому миру - будь то мыльный сериал,
компьютерная игра или идеи "восточных" и иных философов. (":людской
чуждается молвы:") . В этом, конечно, и трагедия художника - человека,
способного лишь стремиться в направлении к описанному состоянию души, но
никак не приблизиться к нему реально. Человека, может быть, как никто
способного осознать ничтожность своей грешной и связанной земной ипостаси,
- ибо ему дан - в моменты священного служения - иной ракурс - взгляд извне.
Это, собственно, ведь и есть определение творчества:
Вот как об этом расщеплении души - на описанное и реальное - у Бродского:
"Рано или поздно - и скорее раньше, чем позже - пишущий обнаруживает, что
его перо достигает гораздо больших результатов, нежели душа. Это
открытие часто влечет за собой мучительную душевную раздвоенность, и
именно на нем лежит ответственность за демоническую репутацию, которой
литература пользуется в некоторых широко расходящихся кругах ... Но даже
если эта раздвоенность не приводит к физической гибели автора или рукописи,
именно из нее и рождается писатель, видящий свою задачу в сокращении
дистанции между пером и душой."
Пелевин, кстати, всех этих , как говорится, мук творчества, и не скрывает. И ,
чем позже, тем больше о них склонен говорить: "Впрочем, я никогда особо не
понимал своих стихов, давно догадываясь, что авторство - вещь
сомнительная и все, что требуется от того, кто взял в руки перо и склонился
над листом бумаги, так это выстроить множество разбросанных по душе
замочных скважин в одну линию, так, чтобы сквозь них на бумагу вдруг упал
солнечный луч." ("Чапаев и Пустота")
Как и во всех случаях истинного служения, здесь - раздвоение. Shisus. И -
на земле живет и томится, слоняясь часто без дела, вполне нормальный автор,
сын своего времени и социума, лишь иногда впадающий в экстаз
прикосновения к абсолюту. Он знает за собой тайну этого помешательства и
хотел бы назвать ее на человеческом языке, подыскать аналогии в
общепонятной речи. Ну, скажем, что-то из биографии - реальной или
вымышленной. Абиссинские корни. Монгольская кровь. Какие-нибудь игры в
латино-индейцев и их органическую химию. Мифотворчество: Неважно - все
равно дело от этого никаким образом не движется, ибо корень того
помешательства никак не здесь. И лишь некие технические детали - ум,
информация, умение находить радость в играх с языком - способны оказать
помощь страждущему. Но - именно и только помощь. Корень же болезни,
повторяю, - вне.
Однако, поиски в реальности точек соприкосновения - налицо. В частности,
долго мучившую нас проблему "Восток и Россия" ("Запад есть Запад, Восток
есть Восток" и так далее), Пелевин разрешил уравнением "Россия есть
Восток". (Не так, как Блок со своими "Скифами", а по-своему, но - в подобном
же ключе). А вместо Петра Великого - в качестве тотемно-виртуального предка
Поэта - как-то незаметно подставил нам Чингисхана - примерно так же, как
вместо ординарца Петьки из фильма-анекдота - серебряно-фанерного поэта
Петра Пустоту. Что ж , это и понятно - писатель-то из Монголии:
Если же говорить о пресловутом одиночестве героя, и если в этом смысле
Пелевин чем-то походит на потомка , то - на потомка не столько абиссинца
Ибрагима (или, как сказал бы Синявский, Абрама) Ганнибала, сколько - шведа
Лермонта: ":и не от счастия бежит" . Точно, не от счастия. Не "от", и не "к".
Просто - бежит. Будто в бурях есть покой!.. Ну, или вот это еще: ":забыться и
заснуть. Но:" Именно: но! Не холодным сном могилы, а как-нибудь вот эдак,
чтобы вырваться из этого круга: Ага, из него.
Так что традиции классики налицо. Если только, конечно, не принимать за
таковую исключительно творения буревестников революции или, наоборот(?..)
кого-нибудь из графов Толстых:
Еще немного об ассоциациях с Блоком. Скажем, на материале "Чапаева и
Пустоты". Концовка. Ну, здесь любой вспомнит "Двенадцать", особенно
последние слова . И , еще шаг - вслед за блоковским Христом - апостолы. Если
не все двенадцать, то, как минимум Петр (Первый? Пустота?..) Скажем, вот так:
Учитель (раби) Чапаев и его твердокаменный апостол - с ключами от Пустоты.
Взятыми, понятное дело, из кармана проводника:
В этом смысле многое в прозе Пелевина - начиная с "Затворника и
Шестипалого" - содержит помимо очевидных событий и ассоциаций тему
учителя-одиночки в истолковании , приближенном к судьбе писателя.
-:Это традиция.
-А кто ее придумал?
-Какая разница. Ну, я. Больше тут, видишь ли, некому.
Ты спрашиваешь про одну из глубочайших тайн мироздания, и я даже не
знаю, можно ли тебе ее доверить. Но поскольку, кроме тебя, все равно некому,
я , пожалуй, скажу.
-:Непонятно. Где ты это слышал?
- Да сам сочинил. Тут разве услышишь что-нибудь, - сказал Затворник с
неожиданной тоской в голосе.
-Ты же сказал, что это древняя легенда.
-Правильно. Просто я сочинил ее как древнюю легенду..
-Как это? Зачем?
-Понимаешь, один древний мудрец, можно сказать - пророк (на этот раз
Шестипалый догадался, о ком идет речь) сказал, что не так важно то, что
сказано, как то, кем сказано. Часть смысла того, что я хотел выразить,
заключена в том, что мои слова выступают в качестве древней легенды.
Впрочем , где тебе понять:
Как видим (и это - не обязательно в "Затворнике и Шестипалом"), у
Пелевина присутствует эта вечная тема в поэзии нашей - тема Пророка в
пустыне. Или - на берегу пустынных же волн:
(Отвлекаясь, замечу к слову, что в пелевинском творчестве есть
напрашивающаяся игра. Что-то вроде "найди ключевое слово на букву "П"".
Сама фамилия писателя. Пустынник. Пророк. Принц. Петр. Пустота. Еще один
Петр - Петрович из "Тарзанки:Не говоря о "внешних": Пушкин, Поэт.
Читатель может по желанию продолжить: )
Вообще, пророк (учитель) и человек социума (слушатель) соотносятся в
пелевинском творчестве как две реальности, часто совмещенные в одной
материальной ипостаси. Как некто, одновременно сидящий за клавиатурой и
бегущий на экране компьютера - и не знающий сам, есть ли некое "на самом
деле" вообще. И кто "на самом деле" кому снится - Чжуан Чжоу бабочке, или
- она Чжоу. И - в этом смысле - все творчество Пелевина об одном - о
непрекращающейся попытке проснуться. Живым сойти с поезда. Вырваться на
свежий воздух:
Когда же волны УРАЛА всё смывают и заравнивают, на земле остается один
- нет, двое в одном лице - Учитель и Ученик.
И, как Пушкин рассек и развел себя в лице Петра и Евгения, так и Пелевин
сделал то же, и не раз: в лице Затворника и Шестипалого, Хана и Андрея,
Чапаева и Петра. Особо отметим, что в последнем случае поэт- отнюдь не в
роли Учителя - наоборот. Ибо литератор в расстановке фигур по Пелевину - все
же еще не "оттуда", он - здешний. И может лишь стремиться и искать, но никак
не знать ответы на вопросы типа "куда" и "как". Сам же Учитель - он вовсе не
человек, а только так - прикидывается иногда, для простоты общения:
"-Моя фамилия Чапаев, - ответил незнакомец.
-Она мне ничего не говорит, - сказал я.
-Вот именно поэтому я ей и пользуюсь.
В еще большей степени это же относится к черному барону, к ночному
попутчику героя "Тарзанки" и прочим подобным персонажам, стоящим к
человеку спиной, всем существом своим - вне.
Что же до литератора, то сие - как в ученике, так и в учителе - просто от
безысходности в попытках как-то адекватно объясниться:
" Я не пишу стихов
и не люблю их.
Да и к чему слова,
когда на небе звезды!"
И если что-то от поэтического экстаза есть в произведениях Пелевина, то
это - лишь знак прикосновения к абсолюту, ощущение слабой тени его в душе.
Но - лишь стремление, мечта во сне. Ибо реальное соединение с конечной
целью (ежели таковая имеется) означало бы погружение в восторг и творчество
уже дионисийского образца в изначальном его, хаотическом качестве, то есть -
в состояние, которое никак не может быть ни описано, ни вообще передано
адекватно. Хотя и хотелось бы:
"Знаете что? Возьмите экстаз и растворите его в абсолюте. Будет в
самый раз."
Однако понятно ведь, что эти начала столь же соединимы, как бронза (в
языковом выражении - "медь") - символ незыблемости во времени и
пространстве, - и "всадник" - начало противоположное, динамичное во всех
смыслах. Столь же - как Аполлон и Дионис. Ну, или, если угодно - Аристотель
и Платон.
В противоборстве человека и Стихии у автора "Медного вадника", как
известно, человек полностью вытесняется - как инородное поэзии тело. Вполне
аналогично и в аллегориях Пелевина - той из ипостасей, которая тяготеет к
материальному миру, нет места в окончательном раскладе концовки. Так что
выбора у героя (точнее - у действующего лица) фактически нет: или найти
вариант бегства, или исчезнуть вместе с иллюзорным миром и быть
похороненным тут же - ради Бога. Спрашивается: сочувствует ли Пелевин
Шестипалому и прочим идущим ощупью среди липкой грязи вещного мира?
Еще бы! Если он себя, свою человеческую мечту и мелкость переехал и
обезвредил в этих героях! Но, сострадая, он беспощаден. Как и всякий
художник, когда дело касается искусства, он жесток к человеку. А не путайся!
Отвали.
"-:И вот когда я думаю, что он тоже умер: И что вместе с ним умерло
то, что заставляло его так поступить:
- Да, - улыбаясь, сказал Затворник, - это действительно очень печально."
Дистанция, позиция видящего лишь фигурку на экране монитора, позволяет
Пелевину следить за ней с зоркостью, невозможной, немыслимой для автора,
отождествляющего себя с человеком, трезво взвешивая все pro и contra и
создавая в общем нелестный и неутешительный портрет. И, тем самым, вызывая
на себя обвинения в холодном бездушии и мизантропии. Что ж, старая сказка:
"Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью,
которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как
добрых, так и дурных поступках - следствие чувства превосходства, быть
может мнимого." ( Тем, кто давно не перечитывал Терца, напоминаю: "он"
скорей всего здесь - автор.)
Остался шаг в этом направлении, и мы приходим к еще одной общей
особенности данного типа художников. Речь идет о постепенном искоренении
"умственных" попыток писать хорошо - в любом техническом смысле этого
слова. Ибо, если от ума, то - не литература. А если оттуда - правь, не правь -
как надо все равно не получится. И это - тоже от гордыни, от взгляда извне.
Парадокс, но именно присутствие, невымарываение несерьезных, балаганных
(да еще порой и спустя рукава отредактированных) кусков - наряду с добротно
отделанными эпизодами - именно это и есть доказательство истинного дара. В
точности как и у Пушкина: автор никаким образом не стремится доказать кому
бы то ни было свой "уровень". Он уверен в себе и так:
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Но я :какое дело мне?
Я буду верен старине.
И это, хотя бы интуитивно, хотя бы отчасти чувствуют критики - и
раздражаются. Еще бы - ведь если бы он писал только плохо - все было бы
просто и ясно. Они б его мазнули грязью - мимоходом - и забыли. Но тут-то!..
Тут явственно виден и талант. А значит - и пренебрежение к их - их! -
мнению. Как? Выходит, они - не в счет?! А точнее - нужны лишь на случай
работы с бездарностями - не выше уровня сандалии - а одаренный - он сам по
себе. Это уже не просто уменьшение аудитории у литературной критики,
каковое и само по себе - по точному злому замечанию Натальи Ивановой - уже
породило новый критический жанр - ворчалки. Это куда как хуже: не то что там
какому-то массовому читателю стало не до критики. Тут, похоже, и писатель
появился какой-то к ней равнодушный. Не отрицающий или спорщик какойнибудь
- с теми еще как-то можно было "работать". А именно что
равнодушный. Пофигист.
Драматургическое выражение этой авторской гордыни особенно выпукло -
в ситуациях самозванства, хлестаковщины. В "Затворнике и Шестипалом" это -
эпизоды с обожествлением заглавной парочки в последнем их социуме. Здесь,
как нигде, искрометный, не ведающий запретов пелевинский юмор дает себя
знать . Не представляю человека, способного удержаться от хохота при чтении
"боговдохновенных" монологов Затворника. Вот это вот "Ей, господи" - не
просто очень смешно. В этом - вся злость истинной сатиры, сатиры наивысшего
сорта - ибо вызвана она к жизни стремлением освободиться самому - от этого
вот, высмеиваемого. В "Принце Госплана" такое место - диалог героя с
охранником на седьмом уровне, принимающим его за скрытого учителя. Да
мало ли еще примеров! Главное - очевидная параллель с точно подмеченными
Терцем пушкинскими метаморфозами. Самозванцы!.. А кто такой и Пелевин,
если не самозванец? Пророк, учитель?? Самозванный учитель. С каких это пор
учителя работают в одиночку? Самозванцы - да, всегда. Сами , на собственный
страх и риск назвались , и сами же знают, о чем никто не должен догадываться:
что никакие они не Пророки, а это так, к слову пришлось. И если у Поэта -
Лжедимитрий, Пугачев и подаренные Гоголю Хлестаков и Чичиков, то у
Сатирика - свои метаморфозы, но подобного же толка: "апостол" Затворник в
сопровождении "говорящего с богами" Шестипалого, маевщинник и "шпион"
Иван Померанцев, "революционный поэт" Петр Фанерный. Но и - иначе -
метаморфоза как излюбленный прием, способ наведения думающего ученика на
параллели: животные, которые на самом деле не животные, все эти муравьи,
бройлеры, попугаи. И даже любовь к:, которая , оказывается, вовсе и не к.., а
именно что просто любовь. Та самая, которая, в сущности, возникает в
одиночестве. И которая - что-то вроде любви:А как на такие заезженные темы
говорить да еще и заставить взглянуть на них как-то по-новому, если не с
помощью подмен-обманок-метаморфоз? Да и понятно это - для нашего
человека, с нашим традиционно техническим образованием, вдруг подавшегося
в затворники. Все люди - как люди, и вдруг - Пелевин. Кто позволил? Откуда
взялся? Сам. Ха! Сам?! Попробуй-ка тут - если ты критик от литературы
великой - не возмутись. Самозванец же! Люди , пробираясь хоть к подножию
пирамиды, прилагают горы стараний, тогда как Самозванцу готовые к
употреблению золотые яблоки сами падают к ногам. ("Всё за меня: и люди и
судьба").
Стоит заговорить о метаморфозах в творчестве Пелевина, - и тут же
приходится отвлечься от параллели с Поэтом и вспомнить о другом - тоже из
пантеона великих - о Сатирике. Ведь, если у Александра Сергеевича все эти
превращения и самозванства - глубинная суть, то у Михаила Евграфовича -
буквально способ работы: инструментарий и мастерская. Басня! Что может
быть более надежного, проверенного и обжитого в русской традиции - на все те
случаи, когда надо намекнуть. Едва ли еще в какой-нибудь культуре так
прижился и стал своим этот древний философ-шутник - Эзоп. Еще бы - нигде и
условий для подобного отождествления так долго и тщательно не создавали:
сочетание тоталитаризма во всех мыслимых проявлениях с упорным
культивированием интеллигенции: И так - два века. Удивительно еще , что их
- эзопов наших - сравнительно мало в истории литературы. Только и всего, что
каждый второй:
Итак, Салтыков-Щедрин. В поисках предельной лаконичности, возьмем гдето
поближе к манере Синявского. Вот. Петр Вайль и Александр Генис, "Родная
речь":
" Гиперболы Щедрина не нуждаются даже в контексте, не говоря уж о
комментарии.
Естественно, что лучше всего это заметно в щедринских сказках. Они
построены на постоянной игре условного мира с настоящим. Обильные
конкретные реалии разрушают прямодушную аллегоричность текста. Эзопова
словесность обзаводится своей, самостоятельной, независимой от цели
автора жизнью.
:Вот эта, казалось бы, неуместная точность подробностей придает
сказкам Щедрина обаяние изящного юмора. Здесь его обычный сарказм
соседствует с романтической иронией, возникающей на месте взорванного
басенного жанра.
:сатира, густо замешанная на философии. Обычно авторы такого рода
произведений исследуют какой-нибудь грандиозный, но дурацкий проект. У
Щедрина такой проект - история:Подробный комментарий, указывающий
на соответствие между Глуповым и Российской империей, только затемняет
главную мысль писателя. Щедрин высмеивает историю, а не российскую
историю
И все же он, сатирик, не мог отказаться от поисков решения. Сатира -
перевернутая утопия - вечно искушает ее автора заняться не своим делом;
конструировать положительный идеал:
Животные тут не только олицетворяют пороки и добродетели. "Зоопарк"
Щедрина, все эти волки, пескари и зайцы, ведут и свою нормальную, не
условную жизнь. Не зря писатель штудировал Брэма.
Причем, самое интересное в сказках, как всегда у Щедрина, происходит на
стыке -реального и басенного плана.
Биологическая достоверность щедринских оборотней отражает их
двойственность: они подчинены не только уродливым закона цивилизации, но и
законам природы. Более того, общественные законы отражают
естественные:
Сатира живет долго только тогда, когда позволяет себе забыть, что ее
породило. "Веселый" Щедрин работал с вечным материалом - юмором,
гротеском, фантастикой. Щедрин "серьезный" так и остался фельетонистом
"Отечественных записок".
Сказать лучше, или сказать короче - о Пелевине, конечно - я бы не взялся.
Проще цитировать. А уж читателю остается только заменить одно имя
другим:
Вернемся, однако, в игру, правила которой заданы Абрамом Терцем. О чем
бишь мы там? Да, о метаморфозах - главной сути творчества писателя: Басня,
гротеск, анекдот. И - философия. Травести:
Даже в предельной точке фарса Пелевин нигде не переигрывает (что,
казалось бы, неизбежно в такого направления пьесе), но выявляет свою высшую
природу, отчего его довольно простоватая манера приводит всех в изумление.
Остается только удивляться, как органично воспринял писатель вкусы балагана
и анекдотического всеотрицания, столь чуждые уходящей эпохе - эпохе,
характеризуемой какими угодно терминами, но уж никак не легкостью и не
весельем. К навязшим уже в зубах жалости и ужасу пелевинская манера, не
задумываясь, добавляет смех - чем и дополняет до гармонии известную
пушкинскую формулу струн народного воображения.
И если сравнение столь разных - абсолютно во всех, казалось бы,
отношениях - авторов, как Пушкин и Пелевин, все еще вызывает недоумение,
возможно вас, уважаемый читатель, немного смягчит следующее:
"Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом,
И стыдно мне и страшно становилось:"
В этом "совпадении" мало удивительного: Пушкин ведь и в самом деле
"наше всё", и куда ни кинь - от тут как тут. И все же совсем не обратить
внимание трудно - очень уж хорошо Поэт задал тему для Сатирика.. Ничего не
скажешь - ай да Пушкин:И смех - но и жалость, и ужас. И муравейник:
Наше всё.
Вот и критика, и ярлыки, доставшиеся на долю Поэта так и кочуют от одного
его ученика и продолжателя к другому: все эти "не то, не так, не такой". Ну,
разве что терминов новых поднапридумали. Модерн, постмодрен: (На подходе
уже и что-нибудь позаковыристее, турбопостмодерн, что ли? Или мета- ?..) А
суть-то всюду едва ли не одна-единственная: не так! Не туда! Неправильно! И
вообще - мало, мол, зовет и ведет. Не помогает ни строить, ни жить. Слишком
его искусство чистое. Искусство ведь по-прежнему стоит в подозрительно
отвлеченном по отношению к жизни отношении. А тут еще эти добавки: то
чистое, то - вдруг - постмодернистское. Да искусство ли это? Бывает ли оно
отвлеченным, оторванным? Свободным? Никогда. Не одно так другое его
связывает. А устремления художника - это, извините, дело другое. Хотеть, как
говорится, полезно. Взять того же Пелевина. Совок высмеивал? Идеи
индивидуализма нес? Социум отвергал? А о любви - притом еще о самой
высшей - кто?.. Где же - отвлеченное?!?
Не ответит автор. Разве что сошлется на великое - непререкаемое:
":Поет он для забавы,
Без дальних умыслов, не ведает ни славы.
Ни страха, ни надежд:"
А что? Это ж не Пелевин сказал. Так что с него и взятки гладки - вон кто эту
свободу творчества декларировал. А мы так, сами по себе: Можете нас не то
что постмродернистами называть - а хоть вообще фантастами. Или там турбочего-то.
Еще и проще будет развернуться - какой спрос с несерьезного жанра.
Рукописи-то покупаете? Ну и славно, а вдохновение мы себе оставим. Будду
делать все что захочу.
- Какие такие цели? - А вот воспитание юношества - не изволите ли? -
Так это вам, сударь, не сюда, это вам в другую дверь - там сидят большие и
умные, от серьезной литературы. А наша работа, как и указано свыше, "не
должна иметь никакой цели, кроме себя самой". И зависеть - от царя ли, от
народа ли - нам без разницы. Да, этажом выше, правильно. И вам того же, до
свидания. Дверь только не забудьте поплотнее прикрыть - дует:
Ну, а раз данное искусство бесцельно, то оно и лезет во все дырки,
встречающиеся по пути, и не гнушается задаваться вопросами, к нему не
относящимися, но почему-либо остановившими автора. Тот достаточно
свободен, чтобы позволить себе писать о чем вздумается- от самого обыденного
до наивысшего. Местность пресеченная, тропинка - с зигзагами. Правила
относительно цели и направления движения - не установлены. Всякий раз как
только принимаешь очередной участок за окончательное направление,
называешь каким-нибудь термином, азимут определяешь - начинает казаться,
будто искусство это и в самом деле служит, ведет и - даже! - просвещает. Оно
все это и делает - до первого пригорка, поворачивает и - доставай компас снова.
Если охота. И хорошо еще, если компас поможет - есть ведь и третье измерение
- какой там к черту азимут...
Мы же вот так - с картой - и не пробовали. Мы ведь что, мы просто полетать
вышли. А просто летать с Затворником - можно.
Не надо быть очень уж проницательным, чтобы предугадать реакцию многих
на сопоставление Пелевина с Пушкиным. Испытывая насущную потребность
эту реакцию чуть пригасить как бы еще на подходе, решаюсь на малодушное
действие - вновь скрыться за спинами авторитета. Точнее - двух: снова Вайля и
Гениса.
Привожу здесь - почти без комментариев, настолько всё ясно - несколько
выдержек из "Родной речи" - в надежде на достаточную крепость этих трех
спин - Синявского, Вайля и Гениса. Даже в глазах уважаемых литературных
критиков:
" Начинается эта книга со свободы. Это ключевое понятие для Пушкина
Двадцать лет он исследует разные виды свободы, с приключениями которой
связаны все его страницы:
Как только автор становится автором, он входит в секту, поклоняющуюся
Вольности. Пушкин темпераментно воспринял господствовавшие там
правила: порядочного человека выделяет не чин, а опала:
:штампы были всего лишь условием игры. Никого же не удивляет, что в
опере не говорят, а поют: С готовыми формулами он обращался, как
иконописец с традиционными деталями канона:
Обычные предметы остраняются и оживают - как отрезанная рука в
голливудском триллере: За всем этим проступает странная картина мира
...Закладка в соц.сетях
