Жанр: Драма
Что-то вроде любви
Леонид Филиппов z@tf.ru
ЧТО-ТО ВРОДЕ ЛЮБВИ
- Ты опять все подменяешь, -
отвечал Затворник. - Это
только поиски свободы.
В.Пелевин "Затворник и Шестипалый"
ВВЕДЕНИЕ
Пытаясь написать нечто цельное о творчестве Виктора Пелевина, я
столкнулся с непреодолимым противоречием. Есть Пелевин-писатель с его
книгами, - сам по себе. И есть реакция социума на эти явления - очень разная:
от одного полюса до другого; но - во всех случаях - с эмоциями. И реакция эта
- тоже сама по себе. Порой эти две области настолько мало соотносимы, что
совместить их в одном пространстве попросту немыслимо:
Так получились две почти независимые части. В первой - разговор по
большей части о творчестве. При этом я (вообще говоря, не имея на то никаких
прав) позволил себе прибегнуть к помощи одного из величайших специалистов
по этой части - Андрея Синявского - использовав его "Прогулки с Пушкиным"
как основной мотив.
Тема же части второй - не только и не даже столько сам писатель, сколько
поднятые им волны. Ибо на сегодня это веселое имя - Пелевин - едва ли не
лакмусовая бумажка при определении реакции того или иного комментатора
литературного процесса. Так что тем, кто интересуется прежде всего
отношениями советую обратиться сразу туда. Ну а любящим пелевинскую
прозу как таковую, надеюсь, интересно будет заглянуть и в начало.
Gaudeamus:
-----------------------
Публиковалось в журнале "Звезда" 5/99
1. ПОЛЕТЫ С ЗАТВОРНИКОМ
Вариации на заданную тему
Он не знает запретов и готов
ради пикантности покуситься
на небеса.
Абрам Терц
При несомненном ажиотаже вокруг имени Пелевина - как за , так и против -
нам как-то затруднительно выразить, в чем именно его выделенность и почему
именно ему, Пелевину, досталось в последние годы столько восторгов и ругани.
Помимо авторитета солидной премии и явной популярности, за которой его
личность несколько расплывается, - трудность заключается в его абсолютной
доступности и непроницаемости одновременно. Провозглашаемые им истины
не содержат, кажется, ничего такого особенно незнакомого. Позволительно
спросить, усомниться (и ох как многие усомнились): да так ли уж талантлив
ваш Пелевин и чем, в самом деле, он привлекает внимание за вычетом десяткадругого
ладно скроенных новелл, про которые и сказать-то нечего, кроме того,
что они крепко сшиты?
Кто же читатель Пелевина? Да едва ли не первый встречный из скольконибудь
читающих вообще. "Ну как же, читал, знаю, дело известное". А уж
среди "учащейся молодежи" - и подавно. Модно даже - это при том, что общая
озабоченность чтением литературы за последние годы никак не возросла. Куда
там! А вот Пелевин - это просто, это - дело известное.
Что же имеется в том, настоящем Пелевине такое, что располагает к
всеобщему панибратству, к упрощению до лубочной, площадной "понятности"?
Легкость - да. Во всяком случае - чисто внешняя. О корнях этого свойства и
поговорим.
Итак, первое. Он ни в грош не ставит так называемое искусство и
демонстративно нарушает все и всяческие правила, отдавая предпочтение
сиюминутному настроению, порой - шуточно-балаганному, порой -
философски-рассудочному. Но в любом варианте - никаких "высоких целей".
"Плоды веселого досуга не для бессмертья рождены". Это и от скромности,
конечно, - в начале. Но главное все же - всегда и в любых проявлениях этого
писателя - абсолютная неспособность хоть в чем-то быть зависимым,
несвободным. Связанным. Отсюда и поза - "ленивое положенье". Какие,
дескать претензии - никто на глубину и не претендовал. Ах, вы там что-то такое
находите? Ну так эти проблемы вам и решать. А мы расставаться с репутацией
ленивого шутника не намерены - себе же дороже: отвечай потом за каждое
слово - вот еще. Отсюда и уход от "тщательности" - во всем: и в языке, и в
сюжетах. А то, что периодически (то часто, а то совсем редко) встречаешь,
читая Пелевина, отточенные и завершенные фразы, фрагменты и целые
новеллы - так это от лукавого, каковой и водил пером писателя,
воспользовавшись его леностью и расслабленным положеньем. Не вносить же
ляпы специально, это было бы не просто нелепо, это бы связало точно так же,
как и тщательная редактура изначально несерьезного текста. Лень-с... Будем
делать вид, что бездельничаем; способ проверенный, да и многое позволяет.
Так сказать, жить играючи. А если на этом фоне кого-то вдруг поразит обилие
мыслей (Пелевин- мыслитель! Можно ли ожидать? Ха.), так этот кто-то, видать
- редкое исключение среди читателей. Ибо тут уж одно из двух: или вы читаете
по форме - и тогда вас непременно начнет раздражать и самая эта форма, и
многие мелочи вокруг нее. Или же - форма вас не смущает никаким образом
(скорее уж напротив) - и тогда наличие глубины удивить не должно. Да и есть
уже читатели, с самого начала приученные к тому, что Пелевин - философ. Их
предупредили. Опять же - лауреат и все такое. Они-то, конечно, удивятся на
господ критиков, не приметивших очевидных глубин.
Естественно, подобный стиль общения с миром не мог обойтись без
басенно-анекдотического оформления. Да и не станешь же в самом деле
напрямую говорить о таких вещах, как смерть и любовь! Кто подобное нынче
читать станет - экая тоска. Да и вспахано там всё до дюйма - в прошлые века
еще. А при анекдоте молодой прозаик - в наше время эстрадности и
короткоживущих форм - вроде как и при деле, в струе, так сказать. Зверюшки,
насекомые - всё как-то вроде и не всерьез, ни к чему особенно не обязывает:
Басня - она басня и есть: скользя по поверхности, касаться самых глубинных
тем. Сквозь смех - часто до слез - проговориться о чем-то весьма несмешном.
(На игре слов, например - вроде вот такого: ":Завтра улечу / В солнечное
лето, / Будду делать все что захочу") Так, что читатели (слушатели, зрители)
только рот разинут от восторга: ах, почему я не стрекоза! Ах, почему я не
Пелевин!
На виртуальных крылышках цыпленка впорхнул Пелевин в большую
литературу и произвел переполох. При этом - в игривом стиле - он описал
свой собственный опыт, свои похождения как в мире социума, так и вне его. И
здесь то же - в наше странное время всерьез такое не напишешь - засмеют!
Как у юного Пушкина едва ли не все темы замыкаются на эрос, а у зрелого -
на вольность (поэзия - любовь - свобода - покой и воля), так у Пелевина -
первооснова - освобождение, уход от связанности. Освобождение от социума
("Затворник и Шестипалый", "Омон Ра", "Чапаев и Пустота"...), от правил игры
("Принц Госплана", "Миттельшпитль"), от внешней своей оболочки вместе с
ролью ("Жизнь и приключения сарая Номер XII","Проблема верволка в средней
полосе", "Жизнь насекомых"), и, наконец, от предметности любви ("Ника") и
самой жизни ("Вести из Непала", "Желтая стрела", снова "Чапаев и
Пустота":) И даже к любви - к истинной любви - через освобождение. (Вот -
почти девиз - слова Бродского: "Как хорошо, что ты никем не связан:")
Смерть и вообще - как у Пушкина - всюду: то самое "упоение: бездны
мрачной на краю". Вот здесь - здесь у них просто совпадение. На этой границе,
на краю и есть чувство свободы, читай - покоя и воли.
Свобода - и у Пушкина, и у Пелевина - часто синоним и символ сразу
множества понятий.
("И он, видать,
здесь ждал того, чего нельзя не ждать
от жизни: воли. Эту благодать,
волнам доступную, бог русских нив
сокрыл от нас, всем прочим осенив,
зане - ревнив."
Иосиф Бродский "Перед памятником Пушкину в Одессе")
Но пушкинская вольность (пусть даже и "смиренная вольность детей") - не
то, что свобода , скажем, у Киплинга. И тем более - у Пелевина (и, если уж на
то пошло, - у Бродского). Однако и общее - налицо. Жить так, чтобы быть
свободным от страха перед судьбой - значит быть свободным и по Пушкину, и
по Пелевину. Ну, у Пелевина чуть иначе - свободным от страха вообще - не
только перед судьбой (точнее, извините, кармой). И не только от страха - от
всего:
А чтобы избавиться от чего-то, сперва все же следует с этим как-то
разобраться. Отсюда и постоянное возвращение к теме судьбы. (Эта тема -
вслед - и вперехлест - пушкинской - у Лермонтова. В Печорине - особенно.)
Про многие вещи Пелевина трудно даже сказать: зачем они? и о чем? -
настолько они ни о чем и ни к чему, кроме как к плавности интриги, но только
не сюжета, а - кармы этой пресловутой. Автору вроде как и неудобно: о таких
заезженных вещах - и в произведении искусства. Он как-то все подсмеивается,
и мнется и - остается при своем интересе. Круги литературы и всех этих
"восточных" учений на сегодня ведь не совпадают. Так, пошутить разве что.
А в шутку - о, в шутку многое дозволено сказать. И, подобно тому, как
Пушкин вытащил из идеи пародии на Шекспира - целого "Графа Нулина",
Пелевин, говоря буквально словами Синявского, "рекомендует анекдот на пост
философии, в универсальное орудие мысли и видения". В обоих случаях, при
этом, высмеивается всё. Ничего святого!
Пелевин не развивает и не продолжает, а дразнит традицию, то и дело
оступаясь в пародию. Он идет не вперед, а вбок. А что еще прикажете делать на
фоне тотальной девальвации всех возможных столбовых направлений? Ведь от
этого ихнего "великого" до по-настоящему смешного уже и шага-то делать не
надо - достаточно чуть сменить ракурс. Ну, и обладать от природы легким и
веселым умом. Пушкинского склада. Форма-то начала распадаться давно. Но
лавинообразный обвал (словами Бориса Парамонова - конец формы) виден всё
же именно сейчас. Пусть не в первый раз в истории. Но эпоха диктует: сегодня
это так. И кроме анекдота исчезновению формы противопоставить в самом деле
нечего. Один лишь он способен в этой среде распада оставаться благородным,
внести в опостылевшую и ставшую самопародией историю соль.
Ну кто еще таким дуриком входил в литературу? Теперь, после Терца, мы
знаем - кто. Так что путь проверенный, хотя и чреватый. Зато - по стопам
несомненного единомышленника, брата по цеху задорному. У того
рифмовались, шли как синонимы "воля" и "доля". Что ж, под таким равенством
подписывается и этот: освобождение через то самое "у-вэй", недеяние, которое
единственно позволяет идти по земной жизни спокойно - ни за что не держась.
Это - по-пушкински. Это - тот самый пресловутый "буддизм", который
впервые приметил в русской литературной традиции еще Мелькиор де Вогюэ, и
который упорно шьют Пелевину нынешние господа критики.
В пелевинской прозе царит та самая атмосфера благосклонности, которую
порождает ровная любовь ко всему, о чем пишешь. Он вселенски
доброжелателен - в лучших традициях пушкинского пофигизма. Нет более
нелепого и бессмысленного обвинения, чем обвинение Пелевина в унылости,
боязни и неприятии мира и прочем же подобном, - а ведь именно в этом
критики пытаются его уличить! Нет уж - именно приветливость автора к
изображаемому - причина того, что пишет он едва ли не обо всем - и обо всем
легко и точно. Но - именно легко! И - именно легкая приветливость,
скольжение, но не привязанность. Пустота. То самое качество, которое
ужаснуло в юном Пушкине проницательного Энгельгардта и за констатацию
которого Абрам Терц был громогласно и всенародно заклеймен русофобом и
пушкиноненавистником. Однако, чтобы любить всё, следует уметь любить не в
частности, не предметно, а вообще. То самое, о чем у Пелевина сказано:
"Любовь, в сущности, возникает в одиночестве." И - у него же : " - Чья
любовь? - Просто любовь. Ты, когда ее ощущаешь, уж не думаешь, чья она,
зачем, почему:" При этом полностью в силе пушкинское "Нет истины, где нет
любви" - ибо объективность, нынче, как и тогда, достигается ровным
расположением, проникновением в природу любой вещи. Однако - именно
любой! Быть беспристрастным как судьба - тем более, что о ней только и
пишешь. Порой это приводит к любовному описанию заведомого негодяя - что
вполне одинаково выводило из себя критиков Пушкина и злит ныне критиков
Пелевина. Что ж, все течет, однако мало изменяется:
Как Пушкин смотрел на поединок сразу с обеих сторон, "из ихнего и нашего
лагеря", так и Пелевину как-то несолидно было бы стать на чью-то сторону - и
в описании перипетий 19-го года, и - в 91-м. Что за разница с точки зрения
вечности?! За то его и бьют, в частности: вот, мол оправдывает каких-то там
палачей Гражданской войны. Нехорошо, мол. Стыдно. Та же история - с
пугачевскими лихими ребятами (тоже палачами), любовно описанными
прозаиком Пушкиным.
Так что сие сердце так же холодно и пусто, в нем так же нет ни любви, ни
религии. Во всяком случае - в том понимании, каковое вкладывают в эти слова
энгельгардты. И, по-своему, они ведь правы. А как иначе писать? Разве что
школьная характеристика и получится: Если же хочешь о мире - так ведь это
сколько надо вместить! Отсюда и рецепт, коротко и ясно сформулированный
Терцем: "Пустота - содержимое Пушкина". Куда уж дальше - в поисках
совпадений! Пустота...
И эта самая способность Дон Гуана вкладывать всего себя в каждую новую
страсть - она возможна лишь при опустошении, освобождении от
материального и инертного. Человек на это неспособен, тут нужен некто
бесплотный, вроде фигурки принца на экране. А человек - он ведь так и
прыгать-то не умеет:
Так что - осторожнее! Да, эта ровная беспредметная любовь обратила на
время автора в его героя. Но - не увлекайтесь - перед нами мардонг, или жилец
Непала, может быть - долины барона Юнгерна. Но - не человек. Тот остался - в
лучшем случае - у экрана монитора. И , как бы улыбаясь, жмет на курсорные
клавиши (иногда - вместе с "shift").Впрочем, и это, как сказано - в лучшем
случае.
А порой и останавливает действие-игру, заставляет неживого героя (а говоря
прямо - труп) замереть в заданной позиции, гальванизирует его. Вроде мертвой
царевны, мардонга или годуновского кровавого мальчика. Впрочем, сохраняя
за ним право двигать событиями, целыми пластами исторического бытия. И это
появление мертвого тела, или - просто смерти как таковой - вносит в текст
энергию и динамизм, служит катализатором действия.Так что мертвецы едва ли
отличимы от живых: они и сами-то часто путаются. А стоит задеть хрустальные
качели - готовы ожить - на время, конечно, для читателя. С перепугу можно
подумать, что это назойливые критики, упорно требующие от автора заполнить
его внутреннюю пустоту полезной просветительской работой, приходят,
зомбифицированные, под окно его дома. Ведь не могли же они - те,
писаревского времени - так долго сохраниться, это ж , почитай, полтора века
прошло. Столько даже курилки не живут! Невольно подумаешь: рано сделали
музей в Алексеевском равеллине, вон еще сколько реалистов кругом ходит. И
ведь не те нынче времена, не рахметовские - купаться критиков не заманишь, а
в бассейне - там и захочешь, а утонуть не дадут. Не говоря уже о такой
экзотике, как серебряные пули и прочее подобное :
Однако - нет. Это не они, не критики. И даже не бедняга Писарев. Они, как
ни странно, для этого слишком живые, привязанные. Наполненные. Чем? Ну,
кто - чем: Нет, все эти мардонги, эти "жители Непала", все эти юные
пионеры, только что принятые в мертвецы - всё это только один человек - сам
автор. Ибо только он и может быть достаточно пуст - и чтоб живым сойти с
поезда, и чтоб выписаться из больницы - и всё прочее подобное. Во всяком
случае - он склонен к этому стремиться. С того и пишет - сублимирует:
Потому-то мертвечина в творчестве подробных авторов не слишком страшна и
даже мало привлекает наше внимание: впечатление перекрывается узнаванием.
(Героиня "Вестей из Непала" видит же, глядясь в зеркало, след протектора на
раздавленной груди. Ну так что? Ни ее, ни нас - читателей, это не беспокоит.
Умерла так умерла:)
Легкости восприятия, конечно, способствует и явная безответственность
автора в отношении так называемых фундаментальных доктрин - будь то
"буддизм" или что-то монотеистическое, "из нашего". А стань Пелевин
пофундаментальнее, мы бы застряли на первой же странице. По счастью, здесь
действует пушкинско-пофигистский лозунг: "чему-нибудь и как-нибудь", что в
сочетании с легкостью сообщает прозе эффект эскизности и мелькания по
верхам. При всей разносторонней образованности, у Пелевина - склонность
пользоваться для примера тем, что близко лежит. Цыпленок, кошка, жук с
сынишкой:Крошечный эпос. Ибо - какая разница-то? Идеям всё равно, к чему
быть примененными.А мир - он и вообще лишь предлог.
С другой стороны, дотошность по мелочам , которая - якобы лишь гарнир к
некой генеральной мысли - вовсе и не означает присутствие вообще чего либо
сверх. Порой в прозе Пелевина внаглую отсутсвует "главное", и речь почти
целиком сводится к антуражу. На первый взгляд. Эта беспредметность обижает
уважаемых наших критиков: о чем им-то писать, когда сам автор ни о чем
пишет?! Ту всё в точности по Кэрроллу: каким надо обладать острым зрением,
чтобы видеть ничего! Ну вот сказал бы автор прямо (бог с ним - хотя бы
косвенно) - к чему он нас призывает - мы бы, может, дружно объявили его
творчество каким-никаим измом .
Впрочем, почему Кэрролл? Вот есть и куда более близкое - не только по
времени! - у Бродского: ":грызя ноготь, смотрит, объят покоем,
В то никуда, задержаться в коем
мысли можно - зрачку нельзя:"
Однако даже и та мысль, которую автор регулярно поручает то книге, то
письму, то репродуктору - любому второму плану, - движется отнюдь не по
прямой, а скачками и редко вообще достигает хоть какого-то пункта
назначения. Так, эскизы, наметки. Догадайся, мол, сама. Кредо такое - учебная
сказка называется. Учебная! Только не от слова "учебник" - где все подано и
разжевано, а от другого: - пришел? - учиться пришел? - что ж, вот тебе мысль,
можешь ее думать: Только не пугайся, если мысль эта на протяжении расскзаа
будет подменена другой, пятой, десятой, так что к концу забудется, о чем
говорилось в начале. Впрочем, перечитатывать не только не возбраняется, но и
рекомендуется. Учебная - литература-то. В хорошем смысле. Это ведь еще
Стругацкие начинали: сюжетом завлечь, а там, уже внутри - подбросить в том
или ином количестве и мысль. А что делать - без игры скучно, дети не идут -
обучение-то факультативное, это вам не первоисточники конспектировать - тут
только добровольцы. Так что правильные читатели Пелевина - это не все
учащиеся вообще, а лишь прошедшие школу предыдущей ступени. В идеале -
кого-то из Учителей. Тех же Стругацких, например: Их, учащихся, не
шокирует кажущаяся банальность внешней оболочки, а порой и
бессодержательность. Как и ее контраст с избытком мыслей, сообщаемых
полунамеками, вскользь, порой - просто на уровне созвучий. ("Язык мой враг
мой: всё ему доступно, / Он обо всем болтать себе привык!..")
С эдакого подхода к изображению жизни не спросишь, как с соцреализма (и
прочих измов) - а где вот тут у вас показаны насущные проблемы нашего
непростого времени. Он ведь в кусты уйдет - отговорится ( в лучшем случае)
на том же языковом полушуточном уровне: дескать, какое это еще такое ваше
время, шутить изволите, время у нас у всех одно и несет оно нас всех
одинаково. Куда? Да известное дело, куда. К взорванному мосту:(Или, по
Бродскому: "Видно время бежит, но не в часах, а прямо. / И впереди, говорят,
не гора, но яма.")
От такой позиции - и обилие готовых решений, читай - штампов: лишь бы
только проворнее оттараторить эти необязательные штрихи, антураж весь этот
вещный - липкую грязь декораций. Меньше и запачкаешься, не вникая.
Вскользь. А Пелевину есть куда торопиться - сколько еще мыслей оставлено
без внимания - почитай, всю мировую мудрость прозевали, сидя в своём
коконе. И, раз уж взялся за такое дело, как обучение - надо хоть немного
подтолкнуть прогресс, раздвинуть как-то рамки. Тут уж, знаете ли, не до
тонкостей жанровой иерархии и прочих установленных правил писания. Скорее
наоборот: Пелевин вряд ли написал бы "Чапаева и Пустоту", если бы не знал,
что так писать нельзя. Все эти прозаизмы на грани фени, вся эта игра в
псевдоистроизм в одежде анекдота в большой степени строились как
недозволенные приемы, рассчитывающие шокировать публику.
"Нравоучительный и чинный" роман - не только времен исторического
материализма, но и новейший - отправная точка для пародии Пелевина. Ибо он
пародирует не конкретный жанр, но вообще литературу как таковую - голосом
молодой веселой жизни. Не в смысле банального ниспровержения ("до
основанья, а затем:") - как это приписывают постмодернизму. Напротив!
Толкая читателя в будущее, Пелевин откачивается назад, в прошлое - истинное,
глубинное. На его губах играет архетипическая улыбка. Как у достославного
черно(бело)го барона Юнг(ерн)а.
Сказанное, конечно, вовсе не означает отсутствия у автора чувства меры или,
тем паче, вкуса. Основы никуда не деваются, и никто их не отменяет и отменить
не в силах. Только это не те милые совковому сердцу основы, отсутствие
которых в пелевинской прозе так обижает многих господ критиков. Отнюдь. А
это, прежде всего, стремление к порядку, покою и равновесию - в широком,
разумеется, смысле. (А не это , привычное "буду делать хорошо и не буду
плохо" - какое уж там равновесие - без "плохо":) И в этом устремлении, в
этой позиции - мера, позволяющая всегда оставаться в рамках вкуса - даже в
безумных плясках аллегорий и анекдотов. Вселенная пропорциональна,
периодически обустроена и основана на правильном ритме. Не нашими
жалкими десятками лет ее мерить. Наше дело - ритм слушать и ему
соответствовать. А вот это вот неистребимое: "природа - лаборатория, а
человек - работник" - нет, это не для художника: зачем ему лаборатория, что
он, химик что ли?
Ощущая и принимая временность, фрагментарность вещной жизни,
художник естественным образом приходит к мышлению отрывками. Все эти
маленькие трагедии из жизни насекомых, другие повести, сами составленные из
замкнутых и самодостаточных новелл, все эти обрывы на полузвуке - всё это
отсюда. И вот как раз такое, лоскутно-незаконченное миропостроение и
приводит при чтении Пелевина к ощущению истинности и полноты бытия. Это
- реализм в самом, может быть, глубоком смысле. Что, кстати, является,
скорее, побочным эффектом творчества и вызвано не столько желанием автора,
сколько его легкостью и всеприятием по отношению к окружающему. Что же до
идей, каковые он как бы предает в своем творчестве (если тут вообще возможна
подобная постановка вопроса), то они в точности этому ощущению полноты
жизни - противоположны. Об этом, впрочем, в свое время.
Пока же вернемся к лоскутности. Здесь, вплотную - и еще одно,
родственное свойство. Что-то вроде покадровой съемки вместо кино: многое в
творчестве Пелевина статично. Он не просто не любит пресловутый "экшн",
он упорно и последовательно его бежит. Куда более похожи его произведения
на "живые картины", на скульптурные композиции. Тем ярче на этом
вяломеняющемся фоне вспыхивают кульминационные, динамические эпизоды,
вызванные прорывом из неподвижности, неизменяемости кокона - во что-то
внешнее, новое, как бы более настоящее. Вроде мира чистых красок и
безграничного - на первый взгляд - пространства за разбитым стеклом
комбината имени Луначарского. (" - Летим! - заорал Затворник, теряя всю
свою невозмутимость:") А основной мотив чаще статичен. Герои заняты не
столько действием, сколько осмыслением. А то и вовсе им одним: действие им
разве что мерещится. Снится. И лишь в редкие минуты откровения этот едва ли
не вечный сон способен смениться бегом, полетом, любым движением - от
статуи - к человеку. Для этого, однако, требуется не просто решимость или
иные свойства киногероя. Для этого потребно знание - знание того, что
происходит на самом деле. Хотя, конечно, никакого "самого дела" и нет. Но
понять главное - понять, что реальность, окружающая героя - не такая уж
единственная и незыблемая - это герою не возбраняется. Только один шаг,
однако - шаг в сторону понимания. Он-то и знаменуется у Пелевина сменой
покоя - движением. Даже в том случае, когда чисто формально дело обстоит
наоборот - как в "Желтой стреле".
В этой же плоскости лежат и метаморфозы, к которым автор прибегает с
таким нескрываемым удовольствием: они знаменуют собой ключевой для
Пелевина процесс - освобождение. Каковое , конечно, невозможно без отрыва
от привычного стереотипа - тела, способа передвижения, вИдения мира.
Последнее - отказ от стереотипного вИдения - желателен не только для
героев:
В указанном смысле все без исключения персонажи писателя - немного
куколки. Мардонги, статуи; эдакие роденовские задумавшиеся. Они не живут, а
обыгрывают пережитое в себе, пытаются остановить ускользающую ткань
бытия. Сие, впрочем, свойство искусства вообще. Просто здесь это - особенно
отчетливо.
В воспоминании, в возвращении к пережитому и передуманному
(приснившемуся) - мания Пелевина и его кредо как режиссера своих
постановок. Его лучший рассказ о любви - не любви в собственном смысле
посвящен, и даже не "любви вообще", а переживаниям по ее поводу, опыту
души. Текст уводит вглубь души, замутненной на поверхности ропотом
житейских волнений, и вырывает из небытия совершенный и незаменимый уже
ничем и никогда образ - Нику. Мы испытываем вслед за автором печаль
свидания с воскресшим и узнанным через века чувством, которое теперь
перестает быть чем-то преходящим и о
...Закладка в соц.сетях
