Жанр: Драма
Гойя, или Тяжкий путь познания
...твительно посмеют прислать письменный
приказ ехать в изгнание, и он тоже не верил.
На следующий день после полудня он получил от Каэтаны короткую записку:
"Приходи немедленно". Теперь Франсиско знал, что ее высылают. Он побежал к
ней.
В большом дворце Лирия царило смятение. Многочисленные слуги бегали
взад и вперед, распоряжения отдавались, потом отменялись, даже донья
Эуфемия, обычно исполненная собственного достоинства, была явно
взволнована. Да, Каэтана получила carta orden, письменный указ короля.
Она приняла Франсиско у себя в спальне без платья, без башмаков - ее
как раз одевали для отъезда. Она разговаривала с ним и в то же время
отдавала распоряжения служанкам. Ей приказано еще сегодня покинуть столицу
и на неопределенное время удалиться в одно из своих андалусских поместий.
Впредь до особого разрешения ей категорически запрещено покидать пределы
Андалусского королевства.
- Я поеду кружным путем, - сказала она. - Я поеду таким путем, чтобы
останавливаться на ночлег только в своих собственных владениях. - Она
смеялась над поднявшейся вокруг суматохой. Пушистая белая собачка тявкала.
Гойя всем сердцем рвался ехать с ней, не покидать ее, такую обаятельную
и поразительно мужественную. И разве можно упустить как раз те недели,
когда она будет всецело принадлежать ему, ему одному. Нет, он не упустит
их, не откажется от счастья! Лучше отказаться от картины, которая уже
созрела у него внутри, лучше отказаться от славы и карьеры. Он хочет быть
с ней, его переполняет жгучее желание сделать то же, что и она, бросить
вызов всему миру, как сделала она, пожаловав чудака лекаря своим смелым,
великолепным, опрометчивым, поразительным подарком. Но в следующее
мгновенье его переполнило такое же жгучее желание закончить картину.
Картина властно зовет его, вот она тут, у него внутри, вот он, могучий
поток красок, искрящийся, переливчатый, ослепительный, сверкающий, и из
него встают обнаженные лица: "Королевская семья" Гойи, не вступающая в
соперничество с "Королевской семьей" Веласкеса, но тоже неплохая картина.
Он сказал хрипловатым голосом:
- Вы позволите мне сопровождать вас, донья Каэтана? - И сейчас же
малодушно прибавил: - Хотя бы во время первого дня пути?
Она следила в течение нескольких мгновений за тем, что творилось у него
в душе, следила глазами сердцеведа, и у Гойи было неприятное ощущение,
будто она отлично знает все, что творится у него в душе. В ответ на его
довольно сдержанное предложение она рассмеялась, пожалуй даже добродушно.
И все же Гойя был оскорблен. Неужели так-таки ничего не значит, что
придворный живописец бросает работу над произведением, которое сулит ему
титул первого королевского живописца, и выражает готовность сопровождать в
изгнание впавшую в немилость знатную даму?
- Я ценю ваше предложение, дон Франсиско, - сказала она. - Но вы же
благоразумный человек, и на этот раз я тоже хочу быть благоразумной. Если
вы в течение одного дня будете скакать позади моей кареты и глотать пыль и
в награду за такое ваше доброе дело не станете живописцем, то три дня
спустя вы уже об этом пожалеете и будете жалеть всю жизнь. Разве не так?
Мне даже подумать страшно, какими лестными именами вы будете потом
награждать меня в душе, а может быть, и не только в душе. Итак, большое
спасибо, Франсиско, - и она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Потом
сказала как бы вскользь:
- К тому же меня сопровождает дон Хоакин, значит, я буду во всех
смыслах под надежной охраной.
Он должен был примириться с тем, что ее провожает доктор Пераль, иначе
и быть не могло. И все же это его задело.
Между тем ее позвали
К экипажу... "Ну, Франсиско,
Приезжайте!" Сквозь пустую
Фразу властно пробивалось
Нетерпенье.
"Так-то, Франчо!
Кончите свою картину
И скачите поскорее
В Андалусию, как если б
По пятам гналась за вами
Инквизиция!"
29
До сих пор Агустин не имел случая для серьезного разговора с Гойей. Но
когда Каэтана уехала, Франсиско сказал:
- Так, а теперь я покажу тебе, хмурый мой друг Агустин, что я сделал. -
Он развернул этюды и прикрепил их гвоздиками к доскам.
Агустин постоял перед ними, отступил, снова подошел поближе, ткнулся
большой шишковатой головой в один, в другой этюд, проглотил слюну,
почмокал длинными тонкими губами.
- Я сейчас объясню, - начал было Гойя.
Но Агустин отмахнулся:
- Молчи, сам знаю.
- Ничего ты не знаешь, - сказал Гойя, но замолчал и не стал мешать
Агустину.
- Carajo! - воскликнул наконец Агустин.
Слово это было настоящим, смачным, невероятно непристойным
ругательством погонщиков мулов, и по тому, как Агустин его выкрикнул, Гойе
стало ясно, что друг понял картину. Однако Франсиско не мог дольше
выдержать, он должен был наконец рассказать, что он задумал, должен был
объяснить.
- Я не хочу никаких сложных композиций, - сказал он. - Не хочу
изощряться, как Веласкес, в выдумках, понимаешь? Я ставлю их в ряд
попросту, без затей, примитивно.
Он чувствовал, что слова, особенно его собственные, слишком неуклюжи и
грубы для того тонкого и сложного, что он стремился выразить, но его
неудержимо влекло высказаться.
- Все единичное должно, конечно, быть дано совершенно явственно, но
так, чтобы ничто не выпирало. Только лица будут глядеть из картины -
жесткие, подлинные, такие, как они есть. А позади темно, чуть видны
гигантские аляповатые полотна на стенах зала Ариадны. Ты видишь, что я
хочу написать? Ты понимаешь?
- Я же не дурак, - ответил Агустин. И с тихим, спокойным торжеством
сказал: - Hombre! Молодчага! Ты действительно создашь нечто великое. И
новое... Франчо, Франчо, какой ты художник!
- А ты только сейчас это заметил! - отозвался обрадованный Франсиско. -
Послезавтра мы поедем в Аранхуэс, - продолжал он. - Тебя я, конечно,
возьму с собой. Мы быстро справимся. Остается только перенести портреты на
полотно. Все, что нужно, в них уже есть. Получится замечательно.
- Да, - убежденно сказал Агустин. Он с трепетом ждал, пригласит ли его
Франсиско ехать вместе в Аранхуэс; теперь он был по-детски рад. И сейчас
же начал обсуждать практическую сторону дела. - Итак, послезавтра мы
отправляемся, - сказал он. - До этого надо кучу дел переделать. Мне надо к
Даше за подрамником и холстом, к Эскерра за красками, и о лаке тоже надо с
ним договориться. - Он минутку подумал, потом робко сказал: - Ты за все
это время ни разу не повидался с друзьями - с Ховельяносом, Бермудесом,
Кинтаной. Теперь ты снова на несколько недель уезжаешь в Аранхуэс. Ты не
собираешься с ними повидаться?
Гойя нахмурился, и Агустин боялся, что он вспылит. Но Гойя взял себя в
руки. Он уже не понимал, как мог так долго обходиться без Агустина, не
представлял себе, как стал бы продолжать работу в Аранхуэсе без него, без
самого своего понимающего друга, нет, он, Франсиско, должен доставить ему
эту радость. Кроме того, Агустин прав; не повидать друзей было бы для них
обидой.
У Ховельяноса он встретил Мигеля и Кинтану.
- Мы долго не виделись, я по уши ушел в работу, - оправдывался он.
- Из всех приятных вещей в жизни только работа не оставляет какого-то
осадка, - с горечью заметил дон Мигель.
Потом разговор, само собой понятно, перешел на политику. Дела Испании
шли плохо, хуже, чем хотелось бы думать Гойе, сознательно отгородившемуся
в Аранхуэсе от всего, что творилось на свете. Втянутый в войну союзной
Французской республикой, флот так и не оправился после тяжелого поражения
при мысе Сан-Висенти. Англичане захватили Тринидад, они преграждают путь
товарам из Индии, нападают даже на побережье самой Испании. Огромные
военные издержки породили голод и нищету. А Директория в Париже наказывает
Испанию за то, что она так долго колебалась с заключением союза.
Победоносная республика почила на лаврах, завоеванных ее войсками в
Италии, и предоставляет Испании выкручиваться собственными силами. Генерал
Бонапарт дошел до того, что свергнул итальянских родственников испанского
царствующего дома и забрал их государства. Разумеется, союз с Францией -
правильный политический шаг, и сейчас, как и прежде, это единственно
возможный путь. Но вместо того, чтобы настаивать на выполнении республикой
обязательств, предусмотренных договором, Испания только уступает. А все
потому, что королева и дон Мануэль роздали все должности своим любимцам
или даже попросту продали. Ответственные посты занимают недостойные люди,
которые не только не пекутся об интересах Испании, но берут от республики
взятки. Мария-Луиза сама тоже слишком сговорчива. Всякий раз, как она
наконец соберется с духом и предъявит решительные требования, Париж
посылает ей ценные подарки, и негодующее обвинение превращается в кроткую
жалобу.
Гойя слушал с немым протестом. Он принадлежит ко двору, значит, эти
люди, раз они так восстают против двора, его враги. Удивительно - что для
Испании гибельно, ему идет на благо. Он согласен: добродушный, веселый дон
Карлос, больше интересующийся своим игрушечным корабликом, чем настоящим
"Сантисима Тринидад", - плохой король; он согласен, царствование
Марии-Луизы - несчастье для страны; но если бы они оба были другими, у
него не было бы заказов. Даже то, что генерал Бонапарт отобрал у брата
Марии-Луизы герцогство Пармское, ему, Гойе, пошло на пользу. Кто знает,
ведь если бы именно это обстоятельство не вынудило пармского
престолонаследника и его супругу инфанту провести лето в Аранхуэсе, дону
Карлосу, может быть, не пришла бы в голову блестящая мысль повелеть своему
придворному живописцу изобразить "всех нас вместе".
Несмотря на такие рассуждения, негодование собеседников на
своекорыстных правителей Испании передалось и Гойе. "Господа правители,
верно, положили немало трудов, чтоб довести до такого полного истощения
столь благословенную страну, как наша". Эти слова Ховельяноса и тон, каким
они были сказаны, звучали в ушах у Гойи.
Но он мотнул массивной головой; у него свои заботы, он собирается
обратно в Аранхуэс.
Хосефе за эти несколько дней он почти не уделял внимания; сейчас это
его мучило. В конце концов, он не собирался прятать от нее свою работу
теперь, после того, как показал ее Каэтане и Агустину. С несколько
смущенной улыбкой подвел он ее к эскизам. Попробовал объяснить, что
задумал. Она достаточно разбиралась в живописи, чтоб из его этюдов и
объяснений понять, к чему он стремится. Она представила себе картину в
законченном виде и не могла решить, хорошо это или нет. От полотна,
несомненно, будет исходить то чудесное, ослепительное сияние, о котором он
говорил, и лица королевской четы и принцев будут резко выступать из него.
Но с этюдов на нее глядели злобные лица, а от законченной картины, которую
она себе представила, ей стало холодно. Она боялась, что в картине будет
какой-то вредный дух, какое-то еретическое, опасное, крамольное начало.
Конечно, их величества и в жизни не очень красивы, но на портретах Рафаэля
Менгса, Маэльи, ее брата, да и на прежних портретах самого Франсиско они
не казались такими уж уродливыми, хотя сходство было большое. А что если
они разгневаются? Не будет от этой картины добра.
"Ну, что скажешь?" - молвил Гойя.
А она: "Ты не находишь,
Что король, и королева,
И в особенности эта
Старая инфанта..." - трудно
Было подыскать ей слово...
"Слишком на себя похожи"? -
Подсказал он. И Хосефа
Головой кивнула. Долго
С ужасом и с интересом
Вглядывалась и сказала
Наконец: "И все же очень
Хорошо. Но только слишком
Неожиданно..."
В Аранхуэсе, в зале Ариадны, Агустин следил восхищенным и понимающим
взглядом, как под умелой рукой его друга оживает для всех то, что Гойя
видел своим внутренним оком.
И еще в одном с великой радостью убедился Агустин - в том, что "Семья
Карлоса IV" перерастает в политическое произведение. Только он остерегался
говорить об этом вслух. Потому что у Франсиско, понятно, и в мыслях не
было давать в своих картинах "политику". Он был предан принципу
неограниченной королевской власти, он чувствовал расположение к
добродушному, преисполненному веры в собственное достоинство государю и к
донье Марии-Луизе, которая, дабы удовлетворить свой ненасытный аппетит,
отхватила себе огромный кусок от мирового пирога. Но хотел того Гойя или
нет, он не мог не думать за работой о тяжелых испытаниях, выпавших на долю
Испании, о разбитых кораблях, разграбленной государственной казне, о
слабостях и заносчивости королевы, о нищете народа. И как раз потому, что
в картине его не было ненависти, особенно обнаженно и грубо выпирало на
фоне гордо сверкающих мундиров, орденов и драгоценностей - всех этих
атрибутов освященной богом власти - человеческое ничтожество носителей
королевского сана.
Еще ни разу не работали они так дружно. Стоило только преданному
ворчуну Агустину слегка нахмуриться, и Франсиско уже знал: что-то не
ладится.
- Скажи, как, по-твоему, рот у королевы? - спрашивал, например, Гойя.
Агустин задумчиво почесывал затылок, и Франсиско уже рисовал
Марии-Луизе сжатый "фамильный" рот, а не улыбающийся, как на этюде.
- Собственно говоря, у инфанта Антонио поразительное сходство с
королем, - замечал Агустин, и Франсиско тут же подчеркивал
напряженно-величественное выражение дона Карлоса, делая его еще более
похожим на надутого чванством инфанта, его брата, стоящего непосредственно
за ним.
Гойя работал упорно, с усердием. Как и после того аутодафе, когда он
писал свои пять картин на тему об инквизиции, он и теперь работал до
поздней ночи, при свете свечей, которые так умело прикрепил к жестяному
щитку своей низкой цилиндрической формы шляпы, что мог как угодно
варьировать освещение.
Он работал очень добросовестно, но с царственным пренебрежением к вещам
второстепенным. Ему было предложено оставить "анонимным" лицо ее
высочества невесты наследника престола, выбор которой еще не был
окончательно решен: не долго думая, он изобразил пышно разодетую
неизвестную инфанту, лица ее не было видно - она стояла отвернувшись. А о
старшей дочери короля, отсутствующей принцессе-регентше Португальской, он
и совсем позабыл. Агустин напомнил о ней. Франсиско замотал головой:
- Ладно, на нее мне двух минут за глаза хватит, - и продолжал работать
над одутловатым лицом инфанта дона Антонио Паскуаля, брюзгливым и
высокомерным. Позвали обедать, он продолжал работать. Голова инфанта была
закончена, позвали во второй раз.
- Ступай садись за стол, - сказал он Агустину. - Я сейчас приду, только
быстренько напишу принцессу-регентшу.
И действительно, не успел суп остынуть, как уже из-за инфанта Антонио и
наследного принца Луиса выглядывало безразличное и ничего не выражающее
лицо инфанты.
Чтоб написать себя самого, ему тоже потребовалось не больше часа. И вот
живой Гойя, довольный и лукавый, подмигивал нарисованному, выглядывавшему,
согласно королевскому желанию, из полумрака, призрачному, но очень
явственно видному и совсем не смиренному.
Против ожидания Агустина, настроение Гойи все время было ровное и
хорошее. Король и королева на этот раз всячески старались облегчить
художнику его работу. Они присылали Гойе парадные одежды и нужные ему
ордена, и тот, смеясь, вешал на шею Агустину ленту и крест Золотого руна
или же, к мрачной радости друга, напяливал на толстого лакея королевский
кафтан и приказывал ему принять горделивую позу.
И вот в один прекрасный день он положил последние мазки. А затем задал
вопрос и самому себе и Агустину:
- Кончено?
Агустин посмотрел. Перед ним были тринадцать Бурбонов. Перед ним была
жестокая, страшная правда жалких лиц и волшебное, многообразное
великолепие красок, подобающее наследственной королевской власти.
- Да, кончено, - сказал Агустин.
- Похоже на "Семью Филиппа" Ван-Лоо? - спросил Гойя и ухмыльнулся.
- Нет, - сказал Агустин и ухмыльнулся еще веселей. - И на "Статс-дам"
Веласкеса тоже не похоже, - прибавил он, и его глухой смех вторил
звонкому, счастливому смеху Гойи.
- Стоило бы показать дону Мигелю, - предложил Агустин; сеньор Бермудес
находился в Аранхуэсе у дона Мануэля, и Агустин радовался, представляя
себе, какую удивленную физиономию скорчит этот великий знаток живописи.
Дон Мигель пришел, посмотрел и сейчас же составил себе твердое мнение.
Картина переворачивала все у него внутри, отталкивала его: при всем своем
совершенстве она была варварской. Однако он медлил и молчал. Разве он не
был уверен в Лусии и разве в конце концов не оказался прав Франсиско,
написавший такой двусмысленный ее портрет? Может быть, и на сей раз прав
Франсиско, который руководствуется не подлинным пониманием законов
искусства, а таинственными велениями инстинкта.
- Необычайный портрет, - вымолвил наконец Мигель. - Какой-то особенный,
своеобразный. Но... - он замолчал, однако приготовился к нападению. Он не
допускал, чтобы та теория искусства, которую он постигал упорным трудом в
течение десятилетий, могла оказаться ошибочной. Он обязан вступиться и
защитить от такого варварства эстетическое учение великих античных
мудрецов, через гуманистов унаследованное им, доном Мигелем Бермудесом,
два тысячелетия спустя.
- Я восхищен твоей живописной гаммой, Франсиско, - сказал он. - Она
противна всем правилам, но я допускаю, что эта феерическая игра света,
этот укрощенный хаос красок - высокое искусство. Только зачем ты вносишь в
прекрасное столько омерзительного? Зачем навязываешь зрителю столько
уродливого и отталкивающего? Обо мне никак не скажешь, что я не умею
ценить новые эффекты, даже если они очень смелы, но этого я не понимаю. Не
понимаю и еще кое-чего в твоей картине. Отклонения от правил, хорошо,
допускаю. Но здесь я вижу только отклонения. Я радуюсь каждому проявлению
здорового реализма, но твои Бурбоны - не портреты, это карикатуры; и к
чему такая архипростая, примитивная композиция? Я, право, не знаю ни
одного произведения, ни у старых мастеров, ни у современных, на которое ты
мог бы сослаться. Не обижайся, Франсиско, я восхищаюсь тобой, я твой друг,
но здесь мы стоим на разных позициях. - И он авторитетно заключил: -
Картина не удалась.
Агустин раскаивался, что они показали портрет этому ученому ослу,
которого даже тоска по Лусии не научила уму-разуму. Обидевшись, наклонил
он вперед свою большую шишковатую голову и хотел уже возражать. Но Гойя
подмигнул ему: брось, не стоит.
- Я не обижаюсь, голубчик, - сказал он Мигелю легким тоном.
Но Мигель никак не мог успокоиться.
- А король и королева видели? - озабоченно спросил он.
- Я писал этюды с каждого в отдельности, их они видели, - ответил Гойя.
- Всю картину целиком я им не показывал.
- Прости, Франсиско, - сказал дон Мигель. - Я знаю, чужие советы не
всегда приятны, но я обязан быть с тобой откровенным и не могу
воздержаться от совета. Не показывай картину в таком виде, как сейчас!
Умоляю тебя. - И, не испугавшись разгневанного лица Гойи, прибавил: -
Нельзя ли сделать немножечко... - он поискал подходящее слово, -
приветливее хотя бы твоих Карлоса и Марию-Луизу? В конце концов ты чаще
нас всех видишь их милостивыми.
- Я не вижу их милостивыми и не вижу жестокими. Я вижу их такими, какие
они на самом деле. Такие они на самом деле, и пусть такими остаются на
веки вечные.
Картина сохла, ее покрыли лаком, сеньор Хулио Даше, известный
французский багетчик, вставил ее в раму своей работы. Назначили день,
когда портрет должен был предстать пред очи королевской семьи.
И вот Гойя в последний раз отправился в зал Ариадны, он прохаживался
перед своим законченным произведением, ждал.
Двери распахнулись, их величества и их королевские высочества вошли в
зал. Они возвращались с прогулки по дворцовым садам, очень просто одетые,
не при всех орденах, и даже сопровождавший их Князь мира был чрезвычайно
скромно одет. За ними следовала довольно многочисленная свита, в числе
прочих и дон Мигель. Войдя, дон Карлос пошарил под кафтаном и жилетом,
вытащил двое часов, сравнил их и заявил:
- Десять часов двадцать две минуты. Четырнадцатое июня, десять часов
двадцать две минуты. Вы вовремя сдали картину, дон Франсиско.
Итак, Бурбоны опять стояли в зале, но стояли не в том порядке, как на
портрете, а вперемежку - кто где, и живые Бурбоны рассматривали Бурбонов
нарисованных, каждый рассматривал себя и каждый рассматривал всех. А за их
спиной, на заднем плане - и в действительности, и на картине - стоял
художник, который их так расставил и так изобразил.
Полотно сверкало и переливалось царственным блеском, а на полотне
стояли они, изображенные во весь рост, больше того - во всей жизненной
правде, больше того - изображенные так, что никто, кто видел их в жизни
хотя бы один-единственный раз, хотя бы мимоходом, не мог не узнать их на
портрете.
Они смотрели и молчали, несколько озадаченные; портрет был очень
большой, никогда еще никого из них не писали на таком большом куске холста
и в таком многолюдном сиятельном обществе.
Дородный дон Карлос стоял в центре и на картине, и в зале. Картина в
целом ему нравилась, он сам себе нравился. Как замечательно написан его
светло-коричневый парадный кафтан - чувствуется, что это бархат, и как
точно переданы эфес шпаги, и орденские звезды, и орденские ленты, и сам он
производит внушительное впечатление, стоит прочно, несокрушимо, сразу
видно, какой он крепкий, несмотря на годы и подагру, - кровь с молоком.
"Как скала, - думает он. - Yo el Rey de las Espanas y de Francia", -
думает он. "Очень внушительный портрет". Он уже подыскивает, что бы такое
приятное и шутливое сказать Гойе, но предпочитает подождать, пока выскажет
свое мнение его супруга, донья Мария-Луиза. А она - стареющая, некрасивая,
неразряженная Мария-Луиза - стоит рядом с мужем, любовником и детьми и не
сводит пронзительных быстрых глаз со стареющей, некрасивой, разряженной
Марии-Луизы на картине. Многое в этой нарисованной женщине многим,
возможно, и не понравится, но ей она нравится, она одобряет эту женщину. У
этой женщины некрасивое лицо, но оно незаурядно, оно притягивает,
запоминается. Да, это она, Мария-Луиза Бурбонская, принцесса Пармская,
королева всех испанских владений, королева обеих Индий, дочь великого
герцога, супруга короля, мать будущих королей и королев, хотящая и могущая
отвоевать у жизни то, что можно отвоевать, не знающая страха и раскаяния,
и такой она останется, пока ее не вынесут в Эскуриал и не опустят в
Пантеон королей. Если ей суждено умереть сегодня, она может сказать, что
сделала из своей жизни то, что хотела сделать. А вокруг стоят ее дети. С
любовью смотрит она на хорошенького маленького инфанта, которого королева
на картине держит за руку, и на славненькую маленькую инфанту, которую она
обнимает. У нее такие дети, как ей хотелось; дети живые, очень
жизнеспособные, не только от этого глупого толстяка, который ей необходим,
чтобы навсегда закрепить за собой и детьми подобающий ранг, но и от того,
кто для нее желаннее всех; и если не рухнет весь мир, эти ее дети тоже
займут европейские престолы. Да, это красивые, здоровые, умные дети, они
унаследовали красивую наружность от ее любовника, а ум - от нее. Это
хороший, правдивый портрет, не подслащенный, не прикрашенный, нет, портрет
суровый и гордый. Досадно только, что Мануэль не попал вместе с ними на
полотно.
Молчание длилось долго. Гойя уже начал беспокоиться. Сердито смотрел он
на Мигеля. Неужели это он накликал беду своим мрачным брюзжанием? И Хосефа
тоже высказывала сомнения. А что если их величества на самом деле найдут,
что он изобразил их слишком уж неприглядными? Но ведь у него и в мыслях не
было ничего непочтительного, наоборот, он даже чувствовал уважение к
благодушному королю и известную симпатию к жадной до жизни женщине, в
которой соединились и королева и маха. Он изобразил правду. До сих пор он
всегда придерживался правды, и она, его правда, нравилась всем: и махам, и
грандам, и даже инквизиции. А он-то рассчитывал, что портрет поможет ему
стать первым королевским живописцем! Неужели же и на этот раз не выгорит?
Пора бы, кажется, открыть рот этому дуралею и его потаскухе.
Но тут донья Мария-Луиза открыла рот.
- Очень хорошая работа, дон Франсиско, - сказала она. - Это верный,
правдивый портрет, по нему будущие поколения могут судить, каковы мы,
Бурбоны.
И дон Карлос сейчас же шумно выразил свое одобрение:
- Прекрасный портрет. Как раз такой семейный портрет, как мы желали. В
общем, каких он размеров: какой высоты и ширины?
Гойя сообщил требуемые сведения:
- Два метра восемьдесят сантиметров в высоту и три метра тридцать шесть
сантиметров в ширину.
- Во всех смыслах внушительный портрет, - заявил удовлетворенный дон
Карлос и с лукавой улыбкой прибавил, словно дон Франсиско был одним из его
двенадцати первых грандов: - Cubrios - покройтесь, Гойя.
Теперь все бросились поздравлять Франсиско. Дон Мигель, необычно
взволнованный, крепко пожал ему руку. Он со страхом ждал, что скажет
король. И был искренне рад, когда все, несмотря на его опасения, обошлось
так благополучно, да и теория его подтвердилась: чему уди
...Закладка в соц.сетях
