Жанр: Драма
Гойя, или Тяжкий путь познания
...для королевской охоты. Они скакали по Лосойской долине и по
Вальсаинским лесам: верховой езде Пепа обучилась еще в Мадриде.
Иногда Мануэль заговаривал о Гойе, о его пребывании в летней резиденции
герцогов Альба и весьма цинично прохаживался насчет любовного союза быка
Франсиско с хрупкой, грациозной доньей Каэтаной. Пепа слушала с
равнодушной миной, но очень внимательно, и не отвечала ни слова. Дон
Мануэль частенько возвращался к обитателям Пьедраиты. Он злорадствовал по
поводу того, что надменный герцог, не пожелавший быть с ним на "ты",
теперь, на посмешище всем, включил Франсиско в свой домашний круг. А что
художник, всецело поглощенный своей страстью, перестал увиваться вокруг
Пепы, тоже было ему на руку.
Впрочем, он не понимал, как мужчина, пользовавшийся расположением Пепы,
мог променять ее на какую-то Каэтану. Ему самому эта строптивая, манерная,
изломанная кукла была просто противна. Как-то раз во время утреннего
туалета королевы он по-приятельски игриво спросил герцогиню - об этом
случае он Пепе не рассказал: - А как поживает наш друг Франсиско? - И она
с таким же точно невозмутимо-приветливым видом пропустила мимо ушей его
вопрос, как в свое время герцог - его обращение на "ты".
Однажды во время верховой прогулки к развалинам старинного охотничьего
домика Вальсаин он снова принялся зубоскалить по поводу того, что Франчо
все еще торчит в Пьедраите и никак не оторвется от своей Альбы. Пепа и на
этот раз промолчала. Но позднее она сама вернулась к его словам. Они сошли
с лошадей и, расположившись на земле, подкреплялись легкой закуской,
которую приготовил для них слуга.
- Собственно, Гойе следовало бы написать меня верхом, - ни с того ни с
сего сказала Пепа.
Дон Мануэль как раз подносил ко рту кусочек заячьего паштета. Он
опустил руку. Конечно, Пепа не бог весть какая наездница, но на лошади вид
у нее великолепный, против этого не поспоришь, и ей, понятно, хочется,
чтобы ее написали в костюме амазонки. Однако же до недавнего времени
верховая езда была привилегией грандов; правда, лицам, не принадлежащим к
высшей знати, прямо не запрещалось позировать верхом, но таких примеров
еще не бывало, это шло в разрез со всеми обычаями. Что скажет королева,
что скажет весь свет, если первый министр велит изобразить молодую
вдовушку Тудо лихой наездницей?
- Дон Франсиско сейчас гостит в Пьедраите, у герцогини Альба, -
попробовал он возразить.
Пепа сделала удивленное лицо.
- Надо полагать, дон Франсиско соблаговолит исполнить ваше желание и
перенесет свой летний отдых из Пьедраиты в Сан-Ильдефонсо.
- Vous avez toujours des idees surprenantes, ma sherie [у вас всегда
странные фантазии, дорогая (фр.)], - сказал дон Мануэль.
- Alors, viendra-t-il? [Так он приедет? (фр.)] - с трудом подбирая
французские слова, спросила она.
- Naturellement, comme vous le desirez [непременно, раз вы этого
желаете (фр.)], - ответил он.
- Muchas gracias [большое спасибо (исп.)], - сказала Пепа.
Чем дольше дон Мануэль думал над ее затеей, тем больше испытывал
удовольствия, представляя себе, как он отнимет художника у заносчивой
семейки Альба. Но, насколько он знал Франчо, тот был способен отказаться
под каким-нибудь предлогом; чтобы наверняка залучить его, надо запастись
более веским приглашением.
Он сказал Марии-Луизе, что желал бы иметь ее портрет кисти Гойи. Не
худо бы воспользоваться для этого досугом, которого у них так много в
Сан-Ильдефонсо; тогда и он закажет Гойе свой портрет для нее. Марии-Луизе
улыбалась возможность нарушить пастушескую идиллию герцогини Альба. Что ж,
мысль неплохая, одобрила она. Мануэль может написать Гойе, чтобы он
приезжал; у нее, пожалуй, найдется время позировать ему для портрета.
Для пущей важности Князь мира отправил свое послание в Пьедраиту с
нарочным.
Франсиско мирно и радостно прожил там эти недели. Правда, присутствие
молчаливого, исполненного достоинства герцога вынуждало его и Каэтану к
сдержанности. Впрочем, и дон Хосе и старая маркиза смотрели на Каэтану,
как на милого, балованного ребенка, чьи причуды, даже самые рискованные,
они принимали с улыбкой, и теперь не мешали ей быть с Гойей наедине,
сколько им вздумается.
Раза два-три в неделю герцог музицировал. Маркиза слушала с вниманием и
восхищением, но явно только из любви к сыну. Франсиско же и Каэтана
понимали толк лишь в народных песнях и танцах - в тонадильях и сегидильях:
музыка герцога была для них чересчур изысканна. Ее умел ценить один доктор
Пераль.
Дон Хосе попросил Франсиско написать его портрет. Тот согласился и
начал писать сперва не без усилия, потом со все возрастающим интересом и,
наконец, с увлечением. Получился портрет утонченного, несколько
меланхоличного вельможи с большими прекрасными задумчивыми глазами, для
которого вполне естественно пристрастие к нотам и клавикордам.
Гойя писал и маркизу, и во время работы над ее портретом ему удалось
глубже проникнуть в ее душу. Конечно, она была настоящая знатная дама,
какой и показалась ему с первого взгляда, неизменно жизнерадостная и
снисходительная, но теперь он улавливал и налет грусти на ее прекрасном,
еще не старом лице. Она, без сомнения, понимала и оправдывала образ жизни
своей невестки. Но как вдова десятого маркиза де Вильябранка, донья
Мария-Антония очень дорожила фамильной честью, и в ее речах порой
проскальзывало беспокойство, что увлечение Каэтаны может оказаться глубже
и опаснее, чем дозволено; речи маркизы звучали для Гойи предостережением,
и ее портрет подвигался не так быстро, как он ожидал.
Но вот он был закончен, и Гойя нашел, что оживленное, нежное и ясное
лицо маркизы, светло-голубые ленты ее наряда и роза в руке придают
портрету радостный характер.
Однако сама она, постояв перед ним, сказала с улыбкой:
- Вы уловили во мне тоску увядания. Я даже и не предполагала, что она
так явственно видна, - и поспешно прибавила: - Однако же картина вышла
чудесная, и если у вас найдется еще время для дамы моего возраста, вы
непременно должны написать с меня второй портрет.
Зато Каэтана постоянно была по-детски весела. Гойе предоставили в
единоличное пользование маленький флигель, так называемое Паласете, или
Казино. Там Каэтана виделась с ним каждый день. Обычно она приходила перед
вечером, когда спадала жара; ее сопровождала дуэнья Эуфемия, чопорная,
одетая в черное, несмотря на летний зной; иногда Каэтана брала с собой
арапку Марию-Лус и пажа Хулио, и почти всегда за ней увязывались две, а то
и три из ее любимиц кошек. Она вела себя просто, даже ребячливо.
Случалось, она приносила гитару и настаивала, чтобы Франсиско пел те
тонадильи и сайнеты, которые они слышали вместе.
Иногда она требовала, чтобы дуэнья рассказывала о ведьмах и колдуньях.
Каэтана находила, что у Франсиско есть склонности к колдовству, и
предлагала ему пройти выучку у одной знаменитой колдуньи. Донья Эуфемия,
наоборот, утверждала, что он не годится в колдуны, потому что ушные мочки
у него недостаточно прилегающие. Людям с такими ушными мочками лучше и не
пробовать заниматься чародейством; бывали случаи, когда ученики во время
превращения застревали из-за оттопыренных ушей и потом погибали злой
смертью.
Каэтане один раз являлась умершая камеристка Бригада. Покойница
предсказала ей, что ее связь с придворным живописцем продлится долго и
окончится лишь после многих недоразумений, после большой любви и немалых
обид.
Уступая настояниям Каэтаны, он снова пытался писать ее. Писал он
медленно, она потеряла терпение.
- Что ж, я ведь не Быстрый Лука, - сердито сказал он.
Этим именем называли Луку Джордано, который постоянно писал для Карлоса
II, работал быстро, получал много похвал и много денег. Как ни старался
Франсиско, он и на этот раз не закончил ее портрета.
- Ты сам виноват, не хочешь признать, что из всех мадридских дам я -
единственная настоящая маха, - сказала она не совсем в шутку.
Единственным огорчением в Пьедраите была для него неудача с портретом
Каэтаны. В остальном его пребывание складывалось светло и радостно.
Это благодатное затишье нарушил нарочный в красных чулках, доставивший
Гойе письмо от дона-Мануэля с приглашением в Сан-Ильдефонсо.
Франсиско был польщен и растерян. Конечно, пребывание в горах Сеговии в
королевской летней резиденции близ Сан-Ильдефонсо, испанские монархи
посвящали исключительно покою и отдохновению, делам государственным
уделялось меньше внимания, сложный церемониал упрощался, их величества
принимали только грандов первого ранга и самых приближенных особ; получить
приглашение в Сан-Ильдефонсо, чтобы разделить досуг обитателей замка, было
великим почетом. Однако Гойя и обрадовался и огорчился. Недели,
проведенные в Пьедраите, были прекраснейшей порой его жизни - ничто не
могло сравняться с ними, да и что скажет Каэтана, если он решит уехать?
Он показал ей послание. В свое время Каэтана не стала сообщать
Франсиско о зловещей угрозе своего недруга королевы, считая это слишком
большой для нее честью. Она и теперь сдержалась и промолчала.
- Вы должны облечь свой отказ в самую учтивую и осторожную форму, -
спокойно сказала она. - Итальянка, верно, воображает, что придумала очень
умный и тонкий способ испортить нам с вами лето. Она позеленеет от злости,
когда вы отклоните приглашение.
Гойя посмотрел на нее в полной растерянности. Ему и в голову не
приходило, что главную роль в приглашении могло играть не его искусство, а
желание доньи Марии-Луизы насолить своему недругу Каэтане. И теперь у него
отдаленно забрезжила догадка, что тут дело не обошлось и без Пепы.
Тем временем Каэтана небрежно, играючи, разорвала письмо дона Мануэля
своими нежными, заостренными и все же пухлыми детскими пальчиками.
Франсиско следил за ней, не сознавая, что она делает, но глаз его с такой
точностью схватывал все ее движения, что они навсегда запомнились ему.
- Я придворный живописец, а дон Мануэль ссылается на королеву, - робко
заметил он.
- Насколько я вижу, это написано не от имени королевы, - ответила
герцогиня Альба. И негромко, но с металлическими нотками в своем по-детски
звонком голосе добавила: - Неужели вы должны плясать под дудку Мануэля
Годоя?
Гойя кипел от бессильной ярости. Каэтана забывает, что он все еще не
первый королевский живописец. Что он зависит от благоволения доньи
Марии-Луизы. А с другой стороны, она-то ведь только ради него сидит в этой
тоскливой Пьедраите, и ее глубоко оскорбит его отъезд.
- Пожалуй, я могу отложить поездку дня на два, на три, а то и на все
пять дней, - беспомощно ответил он, - имею же я право сказать, что должен
закончить работу над портретом.
- Вы очень любезны, дон Франсиско, - сказала Каэтана с той устрашающей
учтивостью, с какой только она умела говорить. - Пожалуйста, сообщите
мажордому, когда вам подать карету!
Но в нем теперь ожила вся мука той ночи, когда он из-за нее ждал
сообщения о смертельной болезни своей дочурки Элены.
- Поймите же, наконец, что я не гранд, - выкрикнул он, - я художник,
самый обыкновенный художник, я в полной зависимости от милостей доньи
Марии-Луизы, - и закончил, прямо и сурово глядя на нее, - а также дона
Мануэля.
Она ничего не ответила, но сильнее всяких слов уязвило его невыразимо
высокомерное презрение, написанное на ее лице.
- Тебе нет дела до моих успехов, - вскипел он, - нет дела до моего
искусства. Для тебя важнее всего твое удовольствие.
Она вышла не спеша, мелкими, твердыми, легкими шагами. Гойя простился с
маркизой и с доном Хосе.
И, себя превозмогая,
К Каэтане он явился.
Но дуэнья очень сухо
Заявила: "Герцогиня,
К сожаленью, нездорова".
"А когда ж ее увидеть
Я могу?" - спросил Франсиско.
"Госпожа не принимает
Ни сегодня и ни завтра", -
Крайне вежливо сказала
Донья Эуфемия.
16
В Испании шестнадцатого столетия ярко выделяются две фигуры: это
знатный рыцарь и плут-пикаро, бесправный бедняк, который по-своему,
исподтишка, бросает обществу вызов и пробивается в жизни хитростью,
обманом и находчивостью. Народ и его поэты чтили и прославляли героя и
рыцаря, но они не меньше прославляли и еще больше любили пикаро и пикару,
этих лукавых, неунывающих, неизменно веселых, предприимчивых пройдох
обоего пола, выходцев из низов.
Для народа пикаро был таким же характерным представителем Испании, как
и гранд, они дополняли друг друга, и, всех этих пикаро, гусманов и
ласарильо, проныр и плутов с их нищетой, с их бесцеремонным практицизмом,
не тронутым моралью, с их деловитой, веселой, здоровой смекалкой великие
поэты сохранили такими же живыми, как и представителей рыцарства - Сида и
Дон-Кихота.
В восемнадцатом столетии пикаро и пикара превращаются в махо и маху.
Испанию тех времен так же трудно представить себе без их обычаев и нравов,
как без абсолютной монархии и инквизиции:
Махи обитали во всех крупных городах. Но главной их резиденцией был
Мадрид, вернее определенный квартал Мадрида - Манолерия. Мужчины были
кузнецами, слесарями, ткачами, трактирщиками или промышляли контрабандой,
торговлей в разнос, игрой. Женщины содержали кабачки, чинили одежду и
белье, торговали на улицах фруктами, цветами, разнообразной снедью; ни
одна ярмарка, ни одно празднество не обходилось без их товара. Не
гнушались они и тем, чтобы выманивать деньги у богатых мужчин.
Махи не признавали иной одежды, кроме традиционного испанского наряда.
Мужчины ходили в обтянутых штанах до колен, в башмаках с пряжками,
короткой куртке с широким шарфом вместо пояса, в шляпе с огромными
опущенными полями и никогда не расставались с длинным плащом - капой, со
складным ножом - навахой и с толстой черной сигарой. Женщины носили
открытые туфли, вышитый, глубоко вырезанный лиф, перекрещенную на груди
яркую шаль; в праздник они щеголяли кружевной мантильей и высоким гребнем.
Частенько за левую подвязку у них был заткнут маленький кинжал.
Власти с опаской поглядывали на длинный плащ махо и на широкополую
шляпу, закрывающую лицо. Махо любил длинный плащ потому, что он прикрывал
грязную рабочую одежду, а случалось, и что-нибудь такое, что лучше было не
показывать; любил он и широкополую шляпу, кстати бросавшую тень на лицо,
которому не к чему быть узнанным.
- Мои мадридцы не ходят, как мирные подданные цивилизованного монарха,
а крадутся по улицам, прикрывая лица, словно заговорщики, - жаловался
Карлос III.
Первый министр Карлоса III неаполитанец Скиллаче в конце концов
запретил плащи и шляпы. В ответ на это махи взбунтовались и прогнали из
страны министра-чужеземца. Его более сообразительный преемник
распорядился, чтобы палач во время исполнения своих обязанностей надевал
пресловутую шляпу; это подействовало - многие перестали носить ее.
Маха и махо не только одевались по-своему, у них были и свои особые
обычаи, особые взгляды, особый язык. Махо чтил исконные испанские традиции
и горой стоял за абсолютную монархию и духовенство, тогда как новых
законов и указов не признавал. Занятие контрабандой он рассматривал как
свою привилегию, для него было делом чести курить только контрабандный
табак. Держал себя махо с достоинством и не любил зря болтать. Но,
заговорив, он употреблял цветистые, высокопарные обороты; его хвастливость
и фантастическое вранье служили для поэтов источником вдохновения и
славились за пределами Испании.
Махо был гордец. Никто не смел наступить ему на ногу или хотя бы косо
на него посмотреть. Он вечно враждовал со щеголем из среднего сословия -
петиметром. Для махо и махи не было лучше удовольствия, как подпортить
изысканный наряд сынка зажиточных горожан или растрепать замысловатую
куафюру щеголихи. Полиция избегала иметь дело с махо; да и все вообще
избегали с ним связываться, потому что он отличался неуживчивым нравом и
по любому поводу пускал в ход крепкое словцо или кулаки, а то и нож.
В борьбе с просвещением и разумом, с французским духом, с революцией и
всем, что с нею связано, махо был надежнейшим союзником престола и церкви.
Махо любил роскошные королевские дворцы, красочные выезды грандов,
великолепие церковных процессий, он любил быков, лошадей, флажки и шпаги и
в своей необузданной национальной гордости с недоверием и ненавистью
смотрел не носителей просвещения, на либералов, на франкофилов, которые
хотели все это упразднить. Тщетно передовые писатели и государственные
деятели обещали ему лучшие жилища, больше хлеба и мяса. Махо готов был от
всего отказаться, лишь бы ему оставили его излюбленные игры и пышные
празднества.
Недаром пеструю и восторженную толпу зрителей на этих празднествах
составляли именно махи и их кавалеры. В театрах они занимали весь партер,
составляли основное ядро чорисо и полако, они бунтовали, когда были
запрещены autos sacramentales - народные "священные действа", где Христос,
едва сойдя с креста, менял терновый венец и набедренную повязку на одежду
махо и вместе с другими участниками "страстей господних" отплясывал
сегидилью. Махо был страстным приверженцем аутодафе и не менее
восторженным приверженцем боя быков; он возмущался, когда тореадоры, или
быки, или осужденные грешники плохо умирали. Сильнее всего он презирал
малодушие.
В любви махо был горяч, щедр и непостоянен. Он охотно одаривал
возлюбленную дешевыми побрякушками, колотил ее, стоило ей не угодить ему,
и требовал подарки назад, когда бросал ее или она его бросала. Маха, не
задумываясь, обирала до нитки влюбленного щеголя: замужняя маха тоже
держала при себе состоятельного кортехо, а то и двоих. Мужчины испанцы
считали, что маха обладает теми качествами, которые они особенно ценили в
женщине. На улице она - королева, в церкви - ангел, и сатана - в постели.
Да и чужеземцы утверждали, что ни одна женщина в мире не сулит и не дарит
столько сладострастия, утех и упоения, сколько настоящая маха. В своей
знаменитой книге об Испании посол Людовика XVI Жан-Франсуа де Бургуэн
очень красноречиво распространяется о бесстыдстве и распущенности махи и
еще красноречивей о соблазне и сладострастии, исходящем от нее.
Махо считал себя носителем испанского духа - espanolismo, ни на йоту не
уступая в этом знатнейшим грандам. И так же смотрела на него вся Испания.
Лишь тот, в ком было что-то от махо, признавался настоящим испанцем; махо
и маха были излюбленными героями сайнетов и тонадилий, излюбленной темой
для писателей и художников.
Даже гранды и грандессы
Не считались с запрещеньем
Надевать костюмы махо.
С превеликою охотой
Наряжались они в эти
Пестрые одежды. Часто
В разговор они вставляли
Меткие словечки махо.
Грандам, знатным горожанкам
Нравилось играть роль махи
Или махо. Да и вправду
Многие из них когда-то
Были имя.
В Сан-Ильдефонсо Гойя был принят весьма учтиво. Квартиру ему отвели не
в гостинице, а в самом дворце. Его ждали книги, лакомства и вина,
приготовленные с явным знанием его вкуса.
Один из лакеев в красных чулках был всецело предоставлен ему.
Апартаменты его состояли из трех комнат - одну из них он должен был
превратить в мастерскую.
Ему передали просьбу Мануэля прийти к шести часам в манеж - место,
необычное для встреч в вечернее время. Быть может, Мануэль или сама донья
Мария-Луиза хотят опять позировать верхом?
В манеже он застал Мануэля и Пепу, которая радостно приветствовала его.
- Какое счастье, что дон Мануэль надумал пригласить вас, - сказала она.
- Мы отлично провели время в здешних чудесных горах. Надеюсь, вы тоже не
скучали, Франсиско?
Рядом стоял Мануэль в костюме для верховой езды и ухмылялся
самодовольной, собственнической улыбкой.
Значит, Каэтана была права. С ним сыграли наглую, глупую шутку. Эти
двое, верно, и сами не понимали, какое зло причинили ему - ведь они
разбили величайшее счастье его жизни. А может быть, им только это и
требовалось? Смешно и обидно думать, что прихоть какой-то дряни, отставной
потаскушки Пепы, загубила все очарование подаренного ему судьбой лета.
- У меня на вас большие виды. Прежде всего я хотел бы иметь портрет
сеньоры Тудо верхом на лошади. Ведь, правда, ей удивительно идет амазонка?
- сказал Князь мира, отвесив непринужденный поклон в сторону Пепы. А конюх
уже кинулся за оседланной заранее лошадью. Гойе очень хотелось влепить
Пепе увесистую пощечину, как сделал бы настоящий махо. Но он уже не был
махо, его испортили удача и придворная жизнь. Раз его вытребовали,
рассудил он, незачем все губить в порыве раздражения. Ну, конечно, он и не
подумает писать эту хрюшку верхом на коне. "Орел парит в небе, свинья
копается в навозе". Какая неслыханная наглость со стороны этой
расфуфыренной твари взгромоздиться на коня и требовать, чтобы ее писали в
виде грандессы! Да еще кто - он, Гойя!
- К сожалению, эта задача выше моих сил, дон Мануэль, - вежливо сказал
он. - Мне не дано живописать красоту. Если я попытаюсь изобразить сеньору
Тудо на коне, боюсь, что картина получится много ниже вашего, дон Мануэль,
представления об оригинале.
По белому равнодушному лицу Пепы пробежала судорога.
- Я так и думала, что ты испортишь мне все удовольствие, Франчо, -
сказала она. - Вечно ты все изгадишь. - Она нахмурила свой низкий широкий
лоб. - Дон Мануэль, пожалуйста, обратитесь к Маэлье или Карнисеро.
Мануэль понял, что затея представляется художнику чересчур рискованной.
В сущности, он и сам рад был увильнуть от этого опасного предприятия.
- Не будем решать сгоряча, сеньора, - постарался он ее успокоить. -
Если сам Гойя не берется писать вас верхом, то неужели какой-нибудь Маэлья
или Карнисеро окажется на высоте подобной задачи?
С Пико де Пеньялара веял приятный легкий ветерок, но в благодатном
свежем воздухе чувствовалась гроза.
- Пожалуй, мне лучше удалиться, - сказал Франсиско.
- Вздор, Франчо, - возразил Мануэль. - Я освободился на сегодняшний
вечер. Пепа образумится, и вы непременно откушаете с нами.
Пепа сидела за столом, бесстрастная, молчаливая и красивая. Гойя не
прочь был провести с ней ночь. Это было бы местью и Каэтане, и Мануэлю, и
самой Пепе. Но ему не хотелось показывать ей, что она по-прежнему влечет
его. Он тоже говорил мало.
Зато Мануэль был натужно весел.
- Я знаю, как вы должны написать Пепу, - придумал он, - с гитарой в
руках.
Это показалось Франсиско неплохой идеей. Орел в небе, свинья в навозе,
тупая Пепа с гитарой в руках.
Гойя охотно принялся за работу. Пепа была благодарной моделью. Она
сидела в ленивой позе, будившей вожделение, и смотрела ему прямо в лицо
бесстыдным взглядом. Он страстно желал ее. Он знал, что она сперва
поиздевается над ним, но тем покорнее будет потом. Но он был полон
Каэтаной. "Не поддамся!", - думал он. И только вложил в портрет все свое
вожделение. Работал он быстро; при желании он мог бы угнаться за Быстрым
Лукой. "Дама с гитарой" была закончена в три сеанса.
- Это у тебя удачно получилось, Франчо, - с удовлетворением заметила
Пепа.
Дон Мануэль был в восторге.
Королева пригласила Франсиско к себе. Значит, верно, что и она
участвовала в заговоре. С досадой в душе Франсиско отправился к ней...
Она приветливо поздоровалась с художником, и в нем заговорило
благоразумие. В сущности, у него нет причин досадовать на королеву. Не ему
хотела она испортить лето и отравить радость, а только своему недругу -
герцогине Альба, да и не удивительно, ведь та столько раз выводила ее из
себя. В глубине души Франсиско даже льстило, что королева и герцогиня
ссорятся из-за него. Надо будет написать об этом другу Мартину в Сарагосу.
Мария-Луиза искренне радовалась присутствию Гойи. Она ценила
разумность, независимость и вместе с тем скромность его суждений и
понимала его искусство. Кроме того, она злорадствовала, что Гойя находится
здесь, а не в Пьедраите. Не то чтобы ей хотелось отбить у Альбы
обрюзгшего, стареющего Франсиско; уж если на то пошло, она предпочитала
крепких молодцов, не слишком умных, зато умеющих щегольски носить мундир.
Но эта особа стала слишком дерзка, надо ее время от времени одергивать.
Потому-то Гойя и будет теперь писать ее, Марию-Луизу де Бурбон-и-Бурбон, а
не Каэтану де Альба.
Воспоминание о герцогине навело ее на удачную мысль. Она предложила
Гойе писать ее в виде махи.
Франсиско был неприятно поражен. То пиши Пепу амазонкой, а королеву -
махой. Про себя он не раз думал, что у нее есть что-то от махи - в том,
как она пренебрегает этикетом, как презирает сплетни, а главное - в
необузданной жажде жизни. Но грандессам разрешалось наряжаться махой
только для костюмированного бала, всем покажется по меньшей мере странным,
если донья Мария-Луиза будет позировать в таком виде. А ему не миновать
новых осложнений с Каэтаной.
Он осторожно попытался отговорить королеву. Она настаивала и пошла лишь
на одну уступку: согласилась, чтобы наряд был не пестрый, а черный.
Впрочем, она, как всегда, оказалась удобной моделью и скорее помогала, чем
мешала художнику, то и дело повторяя ему:
- Пишите меня такой, как я есть. Ничего не приукрашивайте. Я хочу быть
такой, какая есть.
И все-таки работа над портретом подвигалась туго. Не только потом
...Закладка в соц.сетях
