Жанр: Драма
Гойя, или Тяжкий путь познания
...исущей всем вещам и стремящейся стать действительностью. Так и
республика, постепенно становилась по-настоящему республиканской, а с ней
и Фердинанд Пьер Гильмарде становился настоящим гражданином Гильмарде.
Франсиско плохо вникал в напыщенные французские речи. Но он мимоходом
вспомнил художника Давида и понял, что убийце короля и разрушителю храмов
Гильмарде немало пришлось в себе перебороть и перестрадать при виде того,
как республика выскользнула из рук народа и попала в лапы крупных воротил.
Он видел, как старается Гильмарде скрыть от самого себя это превращение.
Он видел его постоянную неестественность и напряженность, видел в его
взгляде граничащую с безумием гордость и понимал, что самообман, в котором
тот ищет прибежища, неминуемо доведет его до полного ослепления.
Для Гойи было благодарной задачей запечатлеть все это, и, таким
образом, хоть и не вполне поняв Гильмарде, он написал именно то, чего
француз от него требовал. Написал победоносную республику со всем, что
было в ней великого и показного, с ее ходульной пышностью и доходящей до
безумия гордыней. Глухота лишь обостряла зрение Франсиско. Так как ему был
недоступен звук голоса, он восполнял этот пробел цветом. Он запечатлел
цвета республики, как это никто не сделал до него, это был поистине разгул
сине-бело-красных тонов.
Вот он сидит, скромный сельский врач Фердинанд Гильмарде, а ныне посол
единой и неделимой республики, дважды присудивший к смерти короля Людовика
XVI и приведший испанскую монархию в вассальную зависимость от своей
страны, сидит, затянутый в темно-синий мундир; поза несколько напыщенная,
туловище повернуто боком, зато лицо обращено прямо к зрителю. На переднем
плане, ближе всего к зрителю, сверкает эфес сабли, переливается
сине-бело-красный шарф. Парадную треуголку с сине-бело-красным пером и
сине-бело-красной кокардой он бросил на стол. Одна рука обхватила спинку
стула, другая - волевым, вызывающим, картинным жестом упирается в бедро.
Но свет весь сосредоточен на лице. Коротко остриженные черные кудри
начесаны на широкий, красиво очерченный лоб, губы изогнуты, дерзко
выдается нос. Лицо удлиненное, благообразное, смышленое, исполненное
достоинства. Весь реквизит - стул, стол, скатерть с бахромой - мерцает
блеклыми золотисто-желтыми и голубоватыми тонами. И все резкие контрасты
красок искусно сочетаются в кажущемся беспорядке.
Сперва Гойя в приливе человеконенавистничества придал было лицу и позе
Гильмарде еще больше высокомерия и напыщенности, еще сильнее выставил
напоказ манию величия, присущую и послу и республике. Но Мигель и Агустин
попытались мягко втолковать ему, как много у Гильмарде целеустремленной
энергии, как много истинно великого свершила республика. И Гойя смягчил
то, что могло вызвать насмешку, и подчеркнул то, в чем была сила
Гильмарде.
Как живой, смотрел с портрета
Гильмарде на гражданина
Гильмарде. Они друг в друга
Вглядывались... И посланник
В радостном порыве, гордый
За себя и за величье
Франции, воскликнул: "Это
Ты, республика!"
Франсиско
Слов не разобрал, но видел,
Как восторженно блеснули
У того глаза, как губы
Шевелились.
И в себе услышал
Марсельезу.
22
Поветрие, унесшее столько детей в Мадриде, почти совсем утихло, когда
заболел младший сын Марии-Луизы инфант Франсиско де Паула. Восьмерых
родила Мария-Луиза и из шести оставшихся в живых она больше всех любила
этого малыша. Рыжеволосый мальчуган, без сомнений, был сыночком дона
Мануэля. И вот теперь ее любимец беспомощно метался в постели, борясь с
удушьем, борясь со смертью.
Старый лейб-медик Висенте Пикер прописал ледяное питье и холодные
укутывания. Мария-Луиза нахмурилась и пригласила доктора Хоакина Пераля,
врача, которого больше всех в Мадриде прославляли и проклинали. Пераль
внимательно и учтиво выслушал своего престарелого собрата, а потом
прописал такие средства, что лейб-медик так и застыл, разинув рот от
негодующего изумления.
Ребенок стал поправляться и выздоровел.
Донья Мария-Луиза спросила Пераля, не согласится ли он и впредь
наблюдать за здоровьем маленького инфанта, ее собственным и всей ее семьи.
Предложение королевы было очень соблазнительно. Оно означало, что он,
Пераль, может оказывать влияние всюду, где ему заблагорассудится - и в
политических и в личных делах, оно означало, что художественные сокровища
испанских королей станут его достоянием. Но если он согласится, у него
останется мало времени для его науки, для его картин и ему придется
сказать "прости" радостно-горькой близости с Каэтаной де Альба. Он
почтительнейше попросил дать ему время на размышление.
Этот обычно уверенный в себе, уравновешенный человек растерялся.
Отказавшись, он не только упустит неповторимо счастливый случай, но и
наживет себе врага в лице королевы. Однако он не хотел терять свою
дукеситу.
Никто, вплоть до нее самой, не знал Каэтану лучше, чем он. Сотни раз
она с бесстыдной деловитостью отдавала ему на обследование свое тело,
поверяла немощи этого тела, не сомневаясь, что он поможет ей. Но доктор
Пераль, как человек образованный, знал: именно так вели себя древние
римские матроны с учеными греческими рабами, которых покупали в качестве
помощников и советчиков в вопросах здоровья; они предоставляли этим рабам
холить свое прекрасное тело, и руки заботливых целителей были для них то
же, что щетки и губки для умащивания. И хотя дукесита обращалась с ним как
с другом, советчиком, близким человеком, дон Хоакин часто сомневался,
больше ли он для нее значит, чем такой греческий раб-врачеватель.
Доктор Пераль считал себя вольнодумцем чистейшей воды, учеником
Ламетри, Гольбаха, Гельвеция. Он был глубоко убежден в том, что чувства и
мысли - такие же продукты тела, как моча и пот. Анатомия человека всегда
одинакова, сладострастные ощущения всегда одинаковы: между ощущениями
быка, покрывающего корову, и чувствами Данте к Беатриче разница только в
степени, и считать любовь принципиально отличной от вожделения - значит
суеверно идеализировать ее. Доктор Пераль выдавал себя за гедониста
материалистического толка, он утверждал, что единственный смысл жизни в
наслаждении; по примеру Горация, он любил называть себя "свинкой из
Эпикурова стада".
Однако перед Каэтаной Альба его философия терпела поражение. Он считал,
что при известном старании мог бы "иметь" свою дукеситу. Но, странным
образом, наперекор его убеждениям, ему этого было мало. От нее он хотел
большего. Он видел, что, выбирая себе любовников, она руководствовалась
только своим чувством. Чувство могло длиться час или и того меньше, но
чувство было необходимо. Ей нужен был не любой мужчина, а только один,
определенный. К сожалению, он, Пераль, ни разу не был этим одним.
А если так, то он совершил бы безумие, отклонив предложение
Марии-Луизы. Нет такой дружеской услуги, которая привлекла бы к нему
капризное чувство Каэтаны, и он только упустит счастливейший случай в
жизни, если откажется от предложенной должности. И, тем не менее, он знал,
что откажется. Жизнь его-потеряет всякий смысл, если он не будет дышать
одним воздухом с Каэтаной, если не будет вблизи наблюдать непостижимые
прихоти ее гибкого тела.
Он рассказал Каэтане о предложении Марии-Луизы, рассказал вскользь, как
о чем-то неважном.
- Только из учтивости попросил я дать мне время на размышление, -
закончил он. - Я, разумеется, откажусь.
Последние недели были нелегки для Каэтаны. Ей мучительно недоставало
Франсиско; потерять вдобавок и Пераля было бы просто невыносимо. Ее
недруг, итальянка, удачно выбрала время для удара. Но Каэтана взяла себя в
руки. Таким же, как он, безразличным тоном она сказала:
- Вы сами знаете, что я буду рада сохранить вас при себе. Но, надеюсь,
вы отказываетесь не ради меня, - ее отливающие металлом глаза смотрели на
него прямо спокойным, холодно-приветливым взглядом из-под высоких бровей.
Он отлично понимал, что происходит в ней: она ждала, что в награду он
пожелает стать ее любовником. Возможно и даже вероятно, она согласится на
это, но он не взволнует ее кровь и навеки потеряет ее.
И она сказала: "Доктор,
Вы, конечно, убедились
В том, как я неблагодарна".
"Да, - ответил хладнокровно
Хоакин. - И знайте, если
Предложенья королевы
Не приму я, то уж вовсе
Не затем, чтоб угодить вам".
"Вот и хорошо, дон Хоакин", -
И Каэтана, на носки
Привстав, как девочка,
Поцеловала в лоб
Склонившегося низко
Доктора.
Она жила прежней жизнью. Вокруг нее был непрерывный водоворот: она
принимала бессчетные приглашения, появлялась в театре, на бое быков,
давала и посещала балы и превосходно ладила с доном Хосе и старой
маркизой.
Но в повседневном общении этих трех людей сквозь благовоспитанность
проскальзывала теперь раздраженная нотка.
Обручая своего последнего сына Хосе с последней и единственной
носительницей громкого и мрачного имени Альба, когда оба они были еще
подростками, маркиза не только стремилась объединить титулы и богатство
обоих родов: ее привлекала сильная, своевольная и обаятельная натура
Каэтаны, ей казалось, что переливающаяся через край жизненная энергия
девушки вдохнет новую жизнь в хилого, болезненного Хосе. Конечно, Каэтана
с самой юности была "chatoyante", несколько эксцентрична в своих
поступках, недаром дед воспитывал ее в духе Руссо; но донья Мария-Антония
рассчитывала, что та, в ком течет кровь герцогов Альба, при любом
воспитании никогда не забудет о традициях и приличиях.
И в самом деле, при всех своих причудах и порывах, донья Каэтана всегда
оставалась истинной аристократкой. Несмотря на многочисленные любовные
связи, она ни разу не поставила маркизу и дона Хосе перед щекотливой
проблемой, следует ли им признать внебрачного младенца наследником одного
из знатнейших родов Испании.
Нет, не докучая маркизе тягостными вопросами, де спрашивая у нее
советов, она тактично сама находила средства избежать такого положения.
А тут вдруг Каэтане изменила выдержка. Сколько раз она, не возбуждая
толков, без труда выходила из сложных ситуаций. Никто не видел ничего
дурного в том, что знатная дама завела себе любовника. Никто не видел
ничего дурного в том, что герцогиня Альба выбрала себе в любовники
придворного живописца Франсиско де Гойю. Но в последнее время она
неподобающим образом выставляла свое увлечение напоказ. А теперь и вовсе
перешла всякие границы, резко оборвав эту связь, вместо того, чтобы
постепенно, потихоньку прекратить ее. Теперь весь Мадрид увидел, что здесь
речь идет отнюдь не о пустой забаве, и, посмеиваясь, жалел герцога. Теперь
маркизе, против собственной воли, пришлось открыть глаза и убедиться в
глубине этой страсти.
То же самое чувствовал и герцог. Каэтана никогда не разыгрывала перед
ним комедию любви, зато была ему чутким другом и товарищем, и потому он
сквозь пальцы смотрел на ее прихоти. И вдруг ее очередное увлечение
превратилось в бурную страсть, оскорблявшую в нем чувство меры и
собственного достоинства. Это выводило его из равновесия и делало
раздражительным, при всем умении владеть собой.
Следствием такой раздражительности было неожиданное и чреватое
последствиями решение. Дон Хосе всю жизнь больше всего любил музыку и
страдал от тех громогласных пошлостей, какие высказывал на этот счет
король, и от его неуклюжих острот. Теперь это стало невмоготу герцогу.
Однажды, после того как ему пришлось прослушать квартет, в котором дон
Карлос подвизался в качестве первой скрипки, герцог заявил матери, что
скотоподобная тупость короля удушила в Испании настоящую музыку. Ему
нестерпимо при дворе и в Мадриде. Он поедет в Италию и в Германию омыть от
скверны слух и сердце.
Он боялся, что мать отсоветует ему ехать. Донью Марию-Антонию и в самом
деле беспокоила мысль, как бы такая поездка не оказалась утомительной для
ее сына. Но вместе с тем она надеялась, что его оживят музыка и смена
впечатлений; а главное, думала она про себя, путешествие разрешит сложный
вопрос с Каэтаной - итальянские и немецкие кавалеры, без сомнения,
отвлекут ее от мадридского живописца. Поэтому маркиза решительно
поддержала намерение дона Хосе.
Они собирались ехать в самом ближайшем будущем.
- По-моему, лучше всего будет, если мы поедем только своей семьей: вы,
мама, Каэтана и я - и возьмем с собой очень немного слуг, - сказал дон
Хосе.
- И доктора Пераля, разумеется, - вставила маркиза.
- Нет, доктора Пераля не стоит, - сказал дон Хосе.
Маркиза подняла на него глаза.
- По-моему, доктора Пераля брать не стоит, - мягко, но с непривычной
решимостью повторил дон Хосе. - Пераль слишком хорошо разбирается в
музыке, - с улыбкой пояснил он, - а я хочу сам находить то, что мне
нравится.
Тут улыбнулась и маркиза. Она поняла: Хосе говорит ей не всю правду.
Конечно, ему хочется иметь свою любимую музыку только для себя, но прежде
всего ему хочется иметь для себя Каэтану без поверенного стольких ее тайн.
- Хорошо, - сказала маркиза, - дона Хоакина мы оставим здесь.
"Когда дон Хосе сообщил о своем намерении Каэтане, она была неприятно
поражена. Его хрупкому здоровью вряд ли пойдет на пользу такое долгое и
утомительное путешествие, и, пожалуй, разумнее будет провести лето в
Пьедраите или в одном из приморских поместий, осторожно сказала она. Но ей
отвечал совершенно новый Хосе, полный энергии и решимости, с ласковой
твердостью отклонивший ее возражения.
Все в ней возмутилось против этого плана. Для нее не было жизни вне
Испании; даже те два раза, что ее возили во Францию, она рвалась домой и
торопила с возвращением; самые названия немецких городов и имена немецких
музыкантов, о которых говорил дон Хосе, казались ей дикими. А вдобавок ко
всему, Франсиско истолкует их путешествие по-своему, подумает, что она
уезжает из Мадрида, чтобы наказать его, он не даст ей возможности
объясниться, и она навеки потеряет его. Но отказавшись сопровождать такого
болезненного мужа, она восстановит против себя и двор и всю страну. Она не
видела возможности уклониться от совместного путешествия с доном Хосе.
Тогда она обратилась к донье Марии-Антонии. Та всегда понимала ее,
должна и теперь понять, что ей нельзя уехать из Испании. Она старалась
убедить маркизу, как пагубны будут для дона Хосе трудности пути, умоляла
ее отговорить сына.
Но на сей раз донья Мария-Антония не пожелала понять. Наоборот, Каэтана
уловила в выражении ее проницательного и почти добродушного лица чуть
заметную враждебность, а улыбка ее большого рта была вовсе не ласковой.
Да, маркиза немножко злорадствовала. Она пожила в свое время и знала, что
такое любовь, она видела, как сильна страсть Каэтаны. Чувствовала, сколько
горячности в ее просьбе. Но Хосе - ее сын, единственное, что у нее есть на
свете, она любит его, а он долго не протянет; так неужели у этой женщины
не хватит такта, чтобы скрасить ему последние годы жизни или хотя бы
попытаться сделать вид, будто он дорог ей.
- Я не разделяю ваших опасений, донья Каэтана, - сказала она
невозмутимо и приветливо. - И многого жду от этого путешествия для дона
Хосе.
В это же самое время герцог сообщил доктору Пералю, что намерен надолго
уехать за границу. Пераль был ошеломлен. Может быть, Каэтана отсылает
герцога? Может быть, она хочет остаться одна? Он осторожно спросил, не
пугают ли его светлость тяготы пути. Дон Хосе беспечно ответил, что вид
новых людей, впечатления от новой музыки, без сомнения, подействует на
него благотворно. Все еще нерешительно, не зная, едет ли дукесита, Пераль
спросил, желательно ли герцогу, чтобы он, Пераль, сопутствовал ему. С той
же непривычной, почти игривой беспечностью дон Хосе ответил, что он очень
благодарен дону Хоакину, но не хочет баловать себя и попытается обойтись
без его помощи.
Доктор Пераль тотчас же направился к герцогине. Она не знала, что его
не берут с собой, и безуспешно попыталась скрыть, какая это для нее
неприятная неожиданность. Оба стояли в растерянности. Пераль спросил,
окончательно ли она решила сопровождать герцога. Каэтана не ответила,
только покорно, почти с отчаянием махнула рукой, и он впервые увидел в ее
глазах скорбь и мольбу о помощи. Ни разу, даже в тех случаях, когда она
еще больше нуждалась в его помощи, не видел он эту женщину, самую
независимую и гордую из испанских грандесс, в таком состоянии. Для него
было слабым и горьким удовлетворением, что Каэтана де Альба ему одному
поведала свою печаль.
Всего лишь короткий миг лицо ее выражало мольбу о помощи. Но за этот
миг они, казалось ему, глубже, чем когда-либо, поняли друг друга.
Начались приготовления к путешествию. Когда представители таких знатных
родов, как Альба и Вильябранка, собираются в путь даже с малой свитой,
хлопот бывает много.
Заметались тут курьеры,
Скороходы, интенданты,
Камеристки и портные.
Вдоволь оказалось дела
У посланников Модены,
Австрии, Тосканы, Пармы
И Баварии. Писались
Донесенья и депеши.
Герцог с непривычным жаром
Торопил начать скорее
Путешествие.
Путешествие не состоялось. Во время приготовлений герцог стал
жаловаться на необычайный упадок сил. Сначала путешествие отложили, а
потом отменили вовсе.
Дон Хосе всегда прихварывал. Но теперь он до того обессилел, что едва
мог передвигаться. Укрепляющие микстуры не помогали. Врачи не знали, чем
объяснить эту постоянную глубокую усталость.
Большую часть времени дон Хосе проводил в кресле с закрытыми от
мучительной слабости глазами, кутая свое худое тело в просторный шлафрок.
Когда он открывал глаза, они казались огромными на осунувшемся лице. Черты
его становились все жестче, приобретали суровое, страдальческое выражение.
Всякому было видно, как тают его силы.
К донье Каэтане он проявлял молчаливую, вежливую, высокомерную
неприязнь. Такую же вежливую, неприступную отчужденность проявляла к ней и
маркиза. Горе сделало ровную, жизнерадостную донью Марию-Антонию похожей
на сына. Она ни разу не дала понять, что усматривает какую-то связь между
угасанием сына и последними событиями. Но Каэтана видела, что донья
Мария-Антония никогда больше не будет ей другом.
Когда стало ясно, что близок конец, дон Хосе пожелал, чтобы его
перевезли во дворец Вильябранка. До сих пор он не позволял уложить себя в
постель, но теперь перестал противиться. Он лежал, утомленный своим
величием и саном, а над ним неусыпно бодрствовала мать, брат Луис и
невестка Мария-Томаса; и Каэтана чувствовала, что она здесь чужая.
В вестибюлях дворца Лирия и дворца Вильябранка лежали листы-бумаги, на
которых расписывались посетители, осведомлявшиеся о состоянии сиятельного
больного. Народ толпился, перешептываясь, на прилегающих улицах. Дон Хосе
был один из трех первых грандов королевства и супруг герцогини Альба -
Мадрид интересовался им. Поговаривали, что здоров он никогда не был и вряд
ли мог дожить до преклонных лет, однако такого внезапного конца никто не
ожидал. Поговаривали, что в его непонятном изнеможении и изнурении дело не
обошлось без тех, кому нужно было довести его до такого состояния: по всей
вероятности, ему дали медленно действующую отраву. Толки такого рода
быстро распространялись по Мадриду, и им охотно верили. Знаменитый
фельдмаршал, слава рода Альба, и его король, благочестивый и грозный Филип
II, считали делом государственным и богоугодным без шума и без промаха
избавляться от некоторых противников, и с тех пор немало вельмож на
Пиренейском полуострове окончило свои дни при весьма подозрительных
обстоятельствах. Поговаривали также, что дон Хосе стал помехой для
герцогини Альба: недаром о ее многочисленных любовных похождениях
толковала вся страна.
Конец наступил в ясный полдень. Священник прочитал положенные латинские
молитвы, молитвы скорби и прощения, и протянул умирающему распятие. Дон
Хосе слыл не очень набожным, и в самом деле казалось, будто он поглощен
чем-то другим, быть может ему слышалась музыка. Однако он, как должно,
приложился к кресту с учтивым благочестием, хотя это явно стоило ему
усилий. Затем священник достал из золотого сосуда смоченный елеем комок
ваты и помазал умирающему глаза, нос, губы, ладони и ступни.
Не успел дон Хосе испустить дух, как приступили к осуществлению строго
установленного траурного церемониала. Покойника нарумянили, францисканские
монахи обрядили его в одежды своего ордена. Комнату, где он скончался,
затянули черным штофом, поставили в ней три алтаря с древними драгоценными
распятиями из сокровищницы дома Альба и Вильябранка, по бокам кровати и на
алтарях зажгли высокие свечи в золотых шандалах. Так торжественно и строго
покоился мертвый дон Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и
Альба, одиннадцатый маркиз Вильябранка.
Прибыл патриарх обеих Индий, король прислал для заупокойной службы
музыкантов придворной капеллы. На отпевании присутствовали семья усопшего,
а также представители короля и королевы, знатнейшие гранды и близкие
друзья. Певцы и музыканты не щадили сил, ведь покойный был их собратом по
искусству. Высокие гости стояли с застывшими, невозмутимыми лицами, как
того требовал обычай. Лицо коленопреклоненной доньи Марии-Антонии,
казалось, окаменело. Но две женщины громко рыдали, наперекор приличиям.
Одна из них была донья Мария-Томаса, она очень дружила с деверем;
музицируя вместе с ним, она бывала свидетельницей того, как душа его
прорывалась сквозь оболочку сдержанности и гордого достоинства. Второй
плачущей была тщедушная Женевьева де Авре. Через несколько недель ей
предстояло уехать из этой мрачной страны после пережитого здесь кошмара.
Покоряясь отцовской воле, она во имя французских лилий отдала себя в
жертву скотскому вожделению дона Мануэля. У нее мало было радостных дней
на этом полуострове, и к ним она причисляла те дни, когда ей доводилось
музицировать с приветливым и благовоспитанным вельможей, который лежал тут
в гробу.
Позднее во дворец впустили толпу, чтобы она простилась с покойником, и
всю ночь напролет перед тремя алтарями служили заупокойные мессы.
Затем умершего положили в гроб, обитый черным бархатом и отделанный
золотыми гвоздями и золотым позументом. Этот гроб, в свою очередь,
заключили в другой, бронзовый гроб тонкой работы. Так покойника повезли в
Толедо, чтобы, по обычаю, похоронить его в родовой усыпальнице герцогов
Альба.
В древнем кафедральном соборе его ожидали гранды первого ранга почти в
полном составе, многие другие гранды, а также опять по представителю от
короля и королевы и, наконец, архиепископ кардинал Толедский вместе со
всем соборным капитулом.
Посреди храма был воздвигнут гигантский катафалк, справа и слева от
него в двенадцати огромных серебряных канделябрах горели бесчисленные
свечи. Гроб поставили на катафалк. И тут отслужили пышную торжественную
панихиду со всем чином, какой полагается только для грандов первого ранга.
Звонили колокола, старинный храм сиял своим одиннадцативековым
великолепием. Затем раскрыли склеп под собором, и дона Хосе де
Альба-и-Вильябранка положили рядом с прежними герцогами Альба.
И отныне этот титул
Оставался у одной лишь
Каэтаны... Ну, а древний
Щит с гербом де Вильябранка
Был торжественнейше отдан
Брату дона Хосе. Тем самым
Дон Луис Мария зваться
Стал двенадцатым маркизом
Вильябранка, ожидая,
Что, когда умрет невестка
Каэтана, как наследник
Величать себя он станет
"Герцог Альба".
Во дворце Вильябранка ближайшие родственники принимали друзей и
знакомых, явившихся выразить свое соболезнование. Пришел и Гойя. Не прийти
- значило бы нанести величайшую обиду.
Он слышал, что герцогская семья собиралась за границу. И был уверен,
что это придумала Каэтана, желая показать свое полное к нему равнодушие.
Потом он узнал, что тяжело занемог герцог Альба и что ходят слухи, будто
дело тут нечисто. Разумеется, все это пустая болтовня, не заслуживающая
внимания. Но Франсиско ничего не мог поделать с собой: непрекращавшиеся
слухи вызывали в нем страх и возмущение, но в то же время и тайную
радость. После той бессмысленной ссоры он больше не виделся с Каэтаной. В
сильном возбуждении, какого он, пожалуй, никогда еще не испытывал, пришел
Гойя во дворец маркизов Вильябранка.
Зеркала и картины в большом зале были завешаны. На низких стульях
сидели близкие в глубоком трауре; их было четверо: маркиза, донья Каэтана,
брат покойного дон Луис Мария и его жена.
Гойя, как того требовал обычай, молча сел. Он сидел безмолвный,
серьезный, но душа его разрывалась от тяжелых мыслей и мятущихся чувств.
Совершенно ясно, что Каэтана не повинна в смерти мужа, это нелепые слухи.
Нет, не нелепые. Всегда есть доля правды в том, что говорит народ, и
недаром шепчутся о Каэтане в связи с внезапной, загадочной, роковой
болезнью герцога. Если дон Хосе умер из-за него, из-за Франсиско, какой
это ужас! И какое счастье! "Кровавую руку и умную голову наследуют от
дедов", - вспомнилась ему старая поговорка; и тут, в сумрачном зале, его
охватило странное смеш
...Закладка в соц.сетях
