Жанр: Драма
Горацио (Письма О.Д. Исаева)
...ут поле, но и не совсем
отказываются ковыряться в земле, огород у них есть. Да, они не пасут стада,
но одиночных животных они выкармливают. Они не охотятся на зайцев, но они
разводят кроликов. Они не совсем осушают реку, а чуть отводят е„ русло, не
совсем истребляют крыс, а только уничтожают их избыток. Они не торгуют на
рынке, но их вс„ же уда„тся уговорить продать один литр молока мальчишке...
И так далее. Не знаю, уда„тся ли мне вс„ это внятно изложить. Но я,
отказавшись делать и это малое, именно вмешался в вечный порядок вещей.
Мо„ полное невмешательство - оно же радикальное вмешательство в
нормальное вращение Круга Земного - делает меня марсианином ДЕЙСТВИТЕЛЬНО. А
я при помощи моего ума лишь РАССМАТРИВАЮ своих соседей как марсиан. Понятна
разница?
Эта разница - непреодолима. Между нами пропасть. Моя роковая ошибка -
само наличие у меня мыслительного, вечно работающего аппарата. Метод его
работы - разложение, рассекание, расслоение всего простого, в том числе и
его собственного, то есть, моего Я. Конечно же, у меня на роже написано, что
и простые Я моих соседей подвергаются насильственному разложению в мо„м уме.
С точки зрения соседей, это уже не ошибка, а преступление. Я - преступник.
Меня надо бояться. И тем более надо, что мои соседи никогда не выходили за
пределы их цельного мирка, очерченного хуторком и затокой. Они всю жизнь
видели только затоку. И тут являюсь я, чтобы разложить этот простой цельный
мирок!.. Со своими причиндалами, а точней, с моим отсутствием поддающихся
усвоению причиндал. Они никогда не думали о затоке - ОНО. Они и о себе не
думали: Я. Затока и Здоймы - просто одно и то же. Более того: они вообще
никак не думали, вс„ это ПРОСТО ПРОСТО, то есть, такова данность сама по
себе, без всяких обдумываний, вс„ это само собой неотделимо друг от друга,
неделимо на части. А я как раз обдумываю, мыслю, точнее, ломаю голову при
помощи именно раздел„нных понятий. И это тоже написано на моей
разочарованной харе. Ясно написано, что я болен. А их рожи, хоть и донельзя
исполосованные шрамами, кричат о здоровьи. А почему - хоть и исполосованные?
Нет, шрамы тела и есть свидетельство душевного здоровья. А мыслительные
морщины есть симптом болезни.
Вот поэтому-то они уже не только меня боятся, а и протестуют, борются со
мной. Если они - единый организм, то я - больная голова этого организма.
Меня нужно лечить, а если лечить нельзя, надо голову отрезать, чтоб не дала
метастазов. Чтобы по всему здоровому телу не начали расти эти мерзкие
бородавки-головы, чтобы не разъели они вс„ остальное здоровое тело морщинами
мыслей. Представляешь, как бы выглядели людские животы, пораж„нные этой
болезнью - мыслить?
Я думаю, головы вообще отращивают, чтобы потом состричь. Само государство
это знает. Вот увидишь, скоро состоится общегосударственная стрижка голов,
слишком много их развелось. Но и государство вовсе не логикой ума прид„т к
стрижке, а силой самой жизни по здравому е„ смыслу, ведь и государство
существует не по умным юридическим законам, а по законам здравого смысла
существования вообще, по данности своего существования. Оно дано, оно есть,
ну и жив„т себе какое есть, работает без излишеств, чтобы и дальше жить,
ровно так, как диктует здравый смысл. И оно же заболевает и может умереть,
когда вдруг в работу вмешивается эта болезнь, ум. Потому и оно боится ума.
Возьми лучший из примеров, древнейшее государство Китай, надеюсь - оно
существует в природе, с его глубочайшей философией и культурой, стоящими на
недосягаемой для других высоте. Совсем недавно здравый безумный инстинкт
самосохранения заставил его официально объявить своих
граждан-так-называемых-интеллектуалов врагами народа номер один. Без
разделения оных на профессии и конфессии, всех. Так уж далеко зашла болезнь,
что потребовалось радикальное лечение. И народ избил интеллигенцию, как он
же избил воробь„в, врагов номер два. Народ попросту изблевал е„ из себя.
Что? Друг мой, если ты по эстетическим соображениям противишься моим
высказываниям... то вспомни, что после избиения народ поедал тела носителей
ума, пожирал их окровавленные отсеч„нные члены, вынутые из них через
проделанные отверстия, вырванные из их тел дымящиеся внутренности, печень,
селез„нку, сердце, мозг! Чтобы, оставленные на свободе, они не дали снова
метастазов. Друг мой, вспомни, что пожиратели живы по сей день, они живут на
своей очищенной от ума родине, они живут, можно сказать, среди нас! И
сегодня они делают другую революцию, экономическую. Что же, эту революцию
они делают по уму? Откуда же после той революции его им взять, а?
Ты скажешь, законы революций на то и есть революционные законы, что в
мирное время они не работают, они мертвы, и тогда наступает время законов
продуманных, выношенных умом. Эх, да мирные твои, умные юридические законы
только кажутся живыми и работающими, да и то лишь, когда совпадают с
данностью. То есть, когда они дублируют данность, когда они вполне лишни. А
в других случаях они только мешают работе. Ведь и бегемот сидит в воде и
вечно жу„т не потому, что в республике Чад такая-то конституция, а потому
что он - вечножвачная водяная корова и есть, ничего не поделаешь, таким он
дан, или мы не о бегемоте говорим. Чем может помочь ему самая прогрессивная
конституция, произведение самых блестящих умов? Ничем, она может только
помешать бегемоту сидеть и жевать, когда власти начнут копать канавы,
строить плотины, то есть, силой проводить прогрессивную конституцию в жизнь
затоки. Но, к счастью, и сама власть во власти своей собственной данности. И
такая конституция рано или поздно отторгается ею посредством всяких поправок
к конституции, смягчающих е„ реформ, радикальных консервативных революций. А
если власть сама сделать это не в состоянии, слишком слаба, слишком далеко
зашла умная болезнь, то ей помогают здравомыслящие соседи: войною. Ведь и
соседские власти есть клетки одного общего организма власти. Все здоровые
клетки организма подвластны своей данности - здоровью. И все больные клетки
тоже своей - болезни. И согласно своей данности больные клетки должны быть
отторжены здоровыми, если весь организм хочет остаться здоровым и жить
дальше. А он - хочет. И именно так: дальше. То есть, каким и раньше жил, до
болезни.
В такой, пардон, мизансцене по одну сторону пропасти - мы, скажем, с
тобой, а по другую - семья Здоймов, в которую входят не только собственно
хуторяне, но и их слюнявые ангелы, т„мно-синие, с государственными гербами
во лбах, огород и кролики, морковка и капустка, ветер, воды и пламя! И даже
дикие птицы с домашними животными под ручку... Кстати, я приш„л к выводу,
что животных домашних вовсе нет. Все эти твари созданы искусственно, может
быть и в колбах, в рамках опять же здравого смысла, этой меры того же
частичного невмешательства в то, что дано от века, подарено навечно. Возьми,
хотя бы, курицу... Правда, она есть тварь, созданная по правилам меры, без
всяких излишеств, в полном соответствии со здравым смыслом? Вот почему ей
вовсе незачем летать, ибо зачем, куда, в суп? И вот почему она вс„ же
обладает крыльями: чтобы повар мог безошибочно отличить е„ от свиньи.
Есть от чего прийти в отчаяние! Чем глубже мой ум копает, забираясь в
засекреченную область жития, чем тоньше он работает, чем ближе он к его
сути, к его белкам и желткам, тем глубже противоречие между вс„
усложняющимся пут„м деления, вс„ более дифференцированным и утоньшающимся
болезненным умом - и по-прежнему цельным, полнотелым, полносердечным и
безумным здравым житием. Одна только мысль, нет-нет, предчувствие мысли
утешает меня: а, может быть, вс„ же верно, что на достаточно тонком уровне
работы они, так называемые больной ум и здравое сердце, неотличимы друг от
друга? И тогда - надо продолжать мою работу в ту же сторону, стремясь к
этому уровню, прикладывая вс„ больше усилий? Но человеческий ли это
уровень?
Теперь о том, что во мне есть человеческого... Что там осталось
человеческого. О трусости. Мне всегда не хватало смелости. Я всегда пытался
сочувствовать всем им. Назов„м их всех Здоймами. А теперь решил: а чего? Я
разрешил себе сегодня то, чего раньше стыдился. Я разрешил себе ясное
чувство по отношению к ним. Не сочувствие, а самостоятельное чувство. Не
презрение, это глупо. Не ненависть, она бумерангом бь„т ненавистника. Не
любовь, это невозможно... А отвращение. Почему именно это? Потому что я
именно отвращ„н от них. То есть, я этого не делал сам.
Но и они отвращены от меня, и тоже не несут вины за это. Это дано. И вс„
тут. Процесс отвращения происходит непрерывно, вечно. Мне легко наблюдать за
ним, нет, не за собой изнутри, это уже явно обнаружившая свою хрупкость,
непоправимо разъеденная анализами область, а за активно стремящимся к
цельности, к простоте, и делающим большие успехи на этом поприще,
посторонним объектом: у меня под рукой есть Бурлюк. Он при мне всегда, и ему
трудно ускользнуть от наблюдения. Чувство, с которым он сегодня относится ко
мне, этот бывший приятель, есть именно отвращение. Наблюдая за
приближающимся к совершенству простоты Бурлюком, я лучше понимаю себя, чем
при помощи размышлений, этого сплетения внутренних фабул. Я осматриваю моего
теперешнего неприятеля, кручу его в пальцах, как чуждый мне плод, как
чернослив... Стараюсь не повредить при осмотре. Однако, ах! Он, оказывается,
перезрел, лопнул в моих бережных пальцах, обнажились его внутренности, и
хлынули наружу страшные нутряные запахи, и пот„к горько-сладкий его гнойный
сок. Как тут не чувствовать отвращения, как не испытывать его нам обоим? Ну,
а что же я понял, разрешив и себе его испытывать? Что наш„л я для себя
полезного в этом наблюдении и в этом чувстве? Страшно вымолвить: теперь
нельзя с уверенностью предположить, что я есть.
Но зато теперь меня нельзя застать врасплох. Ибо заставать, собственно,
некого.
Вообще-то я подумываю съехать отседова. Хотя б на время. А потом
поразмыслить: не похерить ли мне затею с дачкой насовсем. Вчера, проводя
очередное наблюдение за Бурлюком, я и спросил его, не захочет ли он эту
дачку откупить. Сделать это очень просто, я не возьму с него больше, чем дал
сам, а формальностей никаких: дачка и так записана на его имя.
- Пожалуй, я съезжу на недельку к отцу в Полтаву, - так начал я.
Он ещ„ не полный идиот, сразу понял, куда я гну. Я на то и рассчитывал.
Но я забыл рассчитать силу его отвращения ко мне.
- Сейчас, в такое время! - Он буквально вскинулся. - И это после того,
как...
- Время обычное для отпусков, - сказал я подч„ркнуто холодно, чтобы
остудить его, если уж устыдить невозможно. Начиналась сцена замечательно
пошлая, подлинно китчевая, сцена искусственной ревности. - Конец лета.
Кажется, мне удалось частично исполнить мо„ намерение... Бурлюк вроде бы
приуспокоился и смог членораздельно молвить:
- Это невозможно. Уехать тебе отсюда уже невозможно: поздно.
Вот пожалуйста, такова ценность членораздельной речи, этого аттрибута
ума: абсолютно вс„ ясно, а не понятно ничего. И такой бред я должен
выслушивать, когда причина-то разговора...
(Дата, подпись отс.)
26. Е. А. СЕВЕРЦЕВОЙ В МОСКВУ.
Ошибкой с моей стороны было принимать тебя за существо, почти подобное
себе. И надеяться на дальнейшее уподобление. Ладно бы - вы с Сашкой читали
друг другу мои интимные письма. Но вы смеялись над ними! Только близкие
подруги и друзья могут быть так пошлы. Отныне наши отношения прекращены.
Уговоры бесполезны.
Исаев. 18.8.86.
27. А. П. ДРУЖИНИНУ В МОСКВУ.
Милостивый Александр Петрович, не желая терять остатки достоинства, ни
Вашего, ни моего собственного, и потому не прилагая никаких объяснений,
объявляю Вам, что наши дальнейшие отношения стали излишни.
О. Д. Исаев. 18.8.86.
28. Т. Р. ИСАЕВОЙ В МОСКВУ.
Здравствуй, родная!
Нарыв прорвало. Произошло извержение, катастрофа.
Сегодня утром я возвращался с прогулки и решил сделать крюк, чтобы
разглядеть получше убитого аиста, пока тот не сгнил. И наш„л на месте, где
должен был лежать его трупик, человеческое тело. Абсолютно м„ртвое. Нельзя
было и наивному подумать, что человеческое тело просто пьяно: его шея была
сломана пополам, из резаной раны на горле торчали какие-то ткани, тряпки, а
на месте глаза зияла ужасная рваная дыра, будто в глазницу с жуткой силой
совали слишком толстый инструмент. Увидев это, я выблевал вс„, что имел. А
пока блевал, мне начало казаться, что убитый смахивает на мальчишку Бурлюка.
Я глянул ещ„ раз, чтобы проверить, и понял, что не ошибся.
Это был он, Юрий Владимирович Бурлюк.
Тут рассудок мой помутился, страх уже некому было сдерживать, и я кинулся
на автобусную станцию в центр села, чтобы немедленно драпануть отсюда. Вс„
равно - куда. Я хотел это сделать до того, как меня начнут искать и ловить.
А также, чтобы иметь алиби при помощи пассажиров автобуса. Но пока бежал, я
устал, и страх мой помутился, и инстинкты припогасли, а ум наоборот -
вскипел. И мне уже стоило усилий сдерживать не непосредственные чувства и
образы, а опосредованные, литературные действия разума. Ты знаешь, что я
имею в виду, не тебе это вс„ объяснять... Здраво выражаясь, я приш„л к
мысли, что выход у меня есть лишь один: первым сообщить о происшествии с
мальчишкой. Но не в милицию, а его отцу, Бурлюку.
Чтобы не нарваться на неожиданности, я вооружился палкой, выломанной в
роще. И ворвался на территорию усадьбы, призывая на помощь.
И что же? Мальчик Бурлюк преспокойно собирал у окна моего кабинета
смородину. Представляешь? Я чуть было не укокошил его в самом деле. Во
всяком случае, чтобы убедиться в его телесности, я крепко схватил его за
плечо. А поскольку в другой руке у меня была палка, и сам Бурлюк-папа видел
сцену в подробностях, я был вынужден ему вс„ рассказать о происшествии на
равнине, несмотря на то, что в том уже не было объективной необходимости. И
этот проклятый неврастеник, вместо того, чтобы почувствовать облегчение от
рассеивания жуткой угрозы, и логично посмеяться вместе со мной над моей
оптической ошибкой, вдруг застонал - знаешь, так подло ненатурально, как в
пошлом спектакле барышня! - ухватился за виски руками и сбежал в дом. Именно
тут мо„ решение уехать отсюда определилось окончательно. Что бы там ни было,
и кто бы этому ни противился.
Через минуту из дома дон„сся грохот. Я кинулся теперь туда. И обнаружил,
что подлец-художничек Бурлюк сотворил свой самый пошлый китч, или, как все
подлецы теперь выражаются - перформенс и инсталляцию: он повесился в мо„м
доме! Но не уч„л, что стены там глиняные, оборвался, теперь там в стене
дыра, и когда я вбежал в спальню - он уже сидел на полу с вер„вкой на шее,
пуская слюни. При этом подлец отвратительно дрожал, будто там, где он
побывал, успел зам„рзнуть.
Всю эту гадость видел и сынок его, который вместе со мной прибежал на
шум.
Похоже, сегодня мне уехать не удастся. Сижу, отпаиваю художничка водкой.
А сынка его кормлю жирным, чтобы поскорей уснул. Пока добиваюсь результатов
противоположных: сынка только лишь тошнит, а художничек и без тошноты блю„т.
В паузах же между приступами он повторяет одну и ту же фразу, которую ты
мне, пожалуйста, и разъясни:
- Если жертва моя оказалась дурна, с карою не спешите: я принесу вам
другую, о, боги простых гармоний!
Я же в гармониях не разбираюсь. Полагаю, что гармония простая - это
обыкновенная гармошка, на которой можно играть только простые трезвучия. Что
ж ещ„? Более сложные инструменты нашему художничку-инсталлятору вряд ли
доступны. И я, как ни пытаюсь, не могу найти в этом никакого смысла, прежде
всего - в самом существовании богов гармошки. Может быть, это потому, что я
вообще плохо понимаю поэзию, особенно, когда она двигается александрийскою
стопою или вообще ковыляет по Кантемиру. Надеюсь только, что речь ид„т не
обо мне. Впрочем, информации явно недостаточно, чтобы это установить точно.
Однако, для тебя, родная, для того, чтобы твои коллеги-психиатры смогли
поставить диагноз, е„ вполне достаточно, я полагаю. Потому и прив„л цитату
полностью.
Вот. Завтра же уеду отсюда. Ничего у меня с домом и здесь не вышло. Да
что же я за существо такое? Вс„ разваливается, рв„тся у меня в руках. Связи
мои с миром так тонки, так легко рвутся. Кажется, я уж ничем особенным и не
связан с ним, и вообще не связан ничем... Можно бы назвать это "желанным
освобождением", как это часто делают стремящиеся к нему. Но что делать мне,
если как раз мои желания этому стремлению противоположны? Суди сама... У
таких, как я, дома не должно, не может быть. Это ясно. Так решено: я -
освобожд„н от дома. Но мне-то очень хочется домой! Нет, не в Москву. В маму.
Напоследок попробую разрешить это последнее противоречие, попробую
объединить эти разорванные, враждебные друг другу стремления в будущее,
впер„д, хотя бы на словах: что, если все разрывы и есть одно простое
стремление назад в маму? И каждый лопнувший нарыв - напоминание о чреве, его
зов?
Обнимаю тебя, целую. Поцелуй и ты от меня нашу Фуфочку.
Всегда твой Олешка. 16.8.
29. Ф. М. ДОСТОЕВСКОМУ, А. М. ГОРЬКОМУ,
ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО.
Допустим, никакого мальчика не было. Но вот же он есть! Так откуда же он
взялся?
Подпись: Мальчик.
(Дата отс.)
30. (Адресат неизвестен)
...что они уже здесь. Но я лежал, боясь повернуться к окну и увидеть то
же, что видел там в прошлый раз. Все эти старушечьи омерзительные увечья,
закутанные в ворсистый платок. Красные балки на потолке вздрагивали, шторм,
разгоняющийся над равниной, ударял в холмы. Из тополиной рощи доносился
раздирающий сердце треск. Подземный гул сосен в лесу передавался их корнями
фундаменту дома, дубовым полозьям. Голову охватило железное кольцо, давление
в атмосфере упало до ноля. Железную крышу рвали чьи-то когти. Задребезжали
ст„кла в окне. За окном уже стояли гости.
Повернуться туда было вс„ же необходимо. Этих гостей нужно встречать как
ветер, лицом. Я повернулся. И в голубоватом свечении ч„рно-белых ст„кол
увидел прижатую к ним колбасу. Колбаса торчала оттуда, где должен бы зиять
рот: в спутанных перьях, чуть пониже круглого, в шрамах, глаза, с иронией
глядевшего на меня.
Тут вспыхнули молнии, изойдя из сферического черепа прижавшегося к окну,
окружили его нимбом и ударили вверх, в ч„рную штормовую тучу. И туча
раскололась на части. Львиное рыканье прокатилось по холмам. Дом зашевелился
и начал сползать вниз к реке, на равнину.
Колбаса сильнее прижала стекло, оно хрустнуло, зазвенело и рассыпалось.
Они вошли в комнату. Их было двое. Бело-ч„рный их двойственный силуэт, такой
тусклый, когда видишь его в гнезде на фоне неба, светился. Сияющая порфира
окутывала его. Перья блистали. Они подошли к моей постели. Я не пошевелился.
Один из них приподнял мягким клювом мне голову, и обвил своей длинной шеей
мою, совершенно мокрую. Я широко открыл глаза.
И тогда второй, неотличимый от первого, и с той же иронией в немигающих
глазах, изящным движением коснулся моего зрачка клювом. И вв„л его мне в
левую глазницу. Клюв был слишком велик и крепок, хотя и гибок, и мягок, и
нет, и да. Кости глазницы хрустнули и разорвались, когда клюв двинулся
вглубь черепа. Его заостр„нный конец сломал перегородку, пронзил сл„зную
косточку - os lacrimale, скользнул по петушиному гребню - crista galli,
прош„л оптический канал, и разомкнулся на две продольные части.
Кратковременная боль, поразившая меня вначале, уже прошла. Разомкнутый клюв
осторожно взял ножку hypophis, сидящего в турецком седле - sella turcica, и
бережно сорвал плод, ответивший на эту ласку слабым писком.
В тот же миг крылья поддерживающего мои плечи разжались. Его шея
выскользнула из-под моей, совершенно мокрой. Голова моя упала назад на
подушку... Нежно обращавшийся со мной клюв изящно, с иронией проделал
обратный путь, весь вышел наружу и закачался перед моим лицом. Нетронутым
глазом я увидел зажатую в кончике клюва мою душу. Моя душа качалась перед
моим лицом. Она была похожа на суш„ный чернослив.
Тот, кто держал е„ в клюве, строго глянул на мой открытый нетронутый
глаз. Я облегч„нно прикрыл его веком. Фиолетовые сумерки в траурных перьях
ниспали на него.
Заскрипело перо. Верно, поспешим записать, пока не закрыли обжорку:
"Иду", сказал я. И аисты отступились от моего тела. Тесня друг друга в
про„ме окна, они выбрались наружу... Перья их скрипели.
(1986-1993. Более точная дата, подпись отс.)
В. Н. Устинову
ГОРАЦИО
Письма О. Д. Исаева
От составителя:
Исаев, Олег Дмитриевич (1943 - 1986) - видный историк, специалист по
культуре ислама, замечательный переводчик, автор нескольких широко известных
монографий, сотен статей, лекций, исследований, переводов древних
манускриптов. Значительный интерес представляют его путевые заметки, письма,
опубликованные в предыдущих томах. Настоящий том, дополнительный, содержит
ранее не публиковавшиеся автографы, находившиеся до последнего времени в
частных руках.
Составитель признателен Исаевой Т.Р., Дружинину А.П., Северцевой Е.А.,
сотрудникам ЦГАЛИ, за помощь в работе над этим томом. Вошедшие в него письма
1986 г. расположены в их естественном порядке и разделены редактором на
части, соответствующие двум значительным событиям в биографии Олега
Дмитриевича: поездкам в Испанию и на Украину.
Составление, редакция, предисловие и комментарии Б. В. Фалькова.
1986 ИСПАНИЯ
МАРТ - ИЮНЬ
1. ДЖ. Т. РЕВЕРСУ В МАДРИД.
Дорогой мой Джон!
Моя летняя командировка в Испанию решена и состоится в мае. Сколько
именно мне удастся пробыть подле Вас - зависит от того, как много времени я
потрачу на путешествие. Дело в том, что я надеюсь использовать свой шанс на
полную катушку. Это значит самол„том до Парижа, затем поездом до Тулузы, а
там наши общие друзья прихватят меня в машину и мы прокатимся по северным
провинциям Испании в таком порядке: Баскония, Астурия, Галисия и в обратную
сторону, но уже с южной стороны Пиреней: Леон и Кастилия. Узна„те? Да, это
тот самый Путь Пилигримов в Сантъяго де Компостела, ко гробу апостола
Иакова, который заменил Европе паломничество в Иерусалим из-за владычества
там сарацинов, и к Св. Престолу, поскольку престолов стало два, и какой из
них истинный - неясно. Нет-нет, я не обратился в католичество! Я лишь хочу
перед тем, как снова погрузиться в роскошное мавританское море, бросить
взгляд на территории, устоявшие перед его приливом. Территории, отвергнувшие
семитский прагматический способ хозяйствования. Кому, если не Вам, Джон,
понять меня. Чего я жду? Трогательной и духовной бедности, вот чего. Как на
моей родине.
Вот почему я не знаю точно, сколько пробуду подле Вас. Но в любом случае
- недолго: Вам, разумеется, понятны стесн„нные обстоятельства места и
времени, в которых я буду находиться, да и всегда нахожусь. Тем более, что
база мне определена в Сеговии, из-за предполагаемой там дешевизны по
сравнению со столицей, и мне ещ„ предстоит война за возможность переезда
туда. Туда - то есть, к Вам. Потому как нет для меня более
достопримечательного предмета в Мадриде, чем один туда заезжий иностранец,
плохо говорящий по-испански.
Учитывая вс„ это, а также всемирно известную отзывчивость плохоговорящего
иностранца, я прошу Вас поискать заранее во всех известных Вам хранилищах
Мадрида и приметить для меня тексты, документы, и даже квалифицированные
монографии, касающиеся периода от 10 по 12 вв. А именно - следующих тем
(ведь в случае достаточной величины подготовленного Вами списка я смогу
предъявить его кому следует, и на его основании, без сомнения, выбью себе не
только переезд в столицу, но и продление командировки, а тогда мы с Вами
сможем распить уже не одну-другую бутылочку красно-бело-зел„ного
какого-хотите-сантуринского, а гораздо больше, при этом - где нам угодно и о
ч„м нам угодно весело поболтать как Вам мой английский?..):
1 - материалы по основателю Фатимидской династии 'Убайдаллаху ал-Махди,
конкретно 910 г.
2 - испанские Омейяды, а именно раскол берберов на Омейядов и Фатимидов
3 - статистика резни 25 июня 1016 г. в Махдии и Триполи, последствия для
шиитов
4 - Магриб, политическая и религиозная организация составляющих его
государств: Зириды, Хаммадиды, Тлемсен, Сиджиямеса, Фес, отдельно - племя
МАСМУДА в долине Сус и Антиатласе
5 - приход арабов-халалитов, роль визира Фатимидов, есть ли
доказательства сговора?!
6 - осада Зирида в Кайраване, уход берберов на запад, а именно - БАНУ
МАРИН, 1051 г.
Далее по Альморавидам:
1 - исход берберов из Сахары, переход Атласских гор, 1060 г.
2 - основание Марракеша "закутанными в покрывала"
3 - создание империи, Йусуф бен Ташфин
4 - переправа в Испанию, победа над Альфонсом Четв„ртым при Заллеке
(Йусуф владел почти всей Испанией, были ли у него посягательства на
Сарагосу?)
5 - по культуре вост. и зап. Магриба, ибо я намерен выявить берберский
вклад в культуру испанской Мавритании, и поэтому
6 - виды Марракеша, Феса
Теперь по Альмохадам:
1 - ИБН ТУМАРТ (то есть: М
...Закладка в соц.сетях
