Жанр: Драма
Горацио (Письма О.Д. Исаева)
...я рожа ч„рная от шелковицы. И заодно
прочисть нос, козы торчат.
- Они засохли, - возразил мальчишка. - Вода их не возьм„т, я лучше так,
посуху... А у тебя тоже под носом грязь.
- Сам засохни! - улыбнулся Бурлюк. - У меня не грязь, а благородные
масляные краски.
- Ну, и какая разница? - коварно спросил мальчишка, благоразумно
отодвигаясь на шаг в сторону, подальше от карающей длани, уже пришедшей в
движение. Но нет, угрожающий жест имел совсем иной смысл.
- Это мысль, я подумаю, - рассеянно проговорил Бурлюк, подымая руку в
знак приветствия прибывшему. Самое время было это сделать.
Они обнялись и по давно установившейся привычке трижды расцеловались.
- Проклятый портфель, - приговаривал Исаев после каждого поцелуя. -
Проклятый живот. Проклятый подъ„м.
- Проклятый холм и дом на н„м тоже, - вставил мальчишка.
- Опять? - спросил Бурлюк. - Стремишься пообедать на собачьей подстилке,
за дверью?
- Простим его, - сказал Исаев. - Щеник-то бурлюковской породы, суббурлюк.
- Меня зовут Юра, - поправил мальчишка.
- Вообще-то он парень ничего, - сказал Бурлюк.
- Верю.
Исаев дружески похлопал мальчишку по плечу. Тот в ответ беззлобно
усмехнулся, но отодвинулся. Может быть, он расценил вс„ дружеское в этих
хлопках как фамильярное. Мальчишка был настороже и явно держал дистанцию. И
искал одобрения такому поведению со стороны отца. Именно так следовало
интерпретировать косой взгляд, брошенный им в ту сторону.
- Двенадцать уже есть?
- Есть, - подтвердил мальчишка, - пробило.
- Крепкий орешек, - сказал Исаев. - Я буду называть тебя Юрий
Владимирович, чтоб мне так жить!
- Будешь осматриваться, или как?
Бурлюк показал пальцами - что именно "как".
- Нет, только водички, холодненькой. Бог Бахус умер, слыхал? Так сказал
Ницше, и я ему верю: мой собственный опыт таков же, - засмеялся Исаев. - Не
говоря уже о государственной антиалкогольной политике. Наверное, на
государственных верхах - тоже все ницшеанцы. Надо бы сообщить, куда
следует... о государственном перевороте. Но я лояльный среднестатистический
подданный. Так что тащи мне три кружечки воды, а после ещ„ один маленький
стаканчик.
На подходе к веранде Исаев обернулся. С такой высоты равнина ещ„ больше
походила на дно высохшей морской бухты. Но сам он теперь не стоял на этом
дне, а парил над ним, подобно птице с длинными ногами и смещ„нным к животу
центром тяжести. Из-за этого смещения парение смахивало на скольжение по
склону вниз, с явным ускорением и такой его неумолимостью, будто бы он был
обязан проделать весь этот несомненно запланированный путь и непременно в
конце его грохнуться в реку. С такой высоты можно было бы снять прекрасный
план равнины, и Исаев с жадностью пытался охватить взглядом все выкрутасы,
выписываемые рекой, все е„ отростки-затоки, расположение рощиц и дал„кого
леса, хуторок сразу на той стороне реки и большое село в тр„х километрах,
тени, отбрасываемые холмами на луг, и окутывающую вс„ это фиолетовую дымку,
и выползающий из болотца предвечерний туман. И сами падающие с небес на
равнину сумерки.
- Вот этот хутор - и есть Здоймы, - сказал Бурлюк. - Они там все под этой
фамилией: Здоймы.
- Наверное, не местное племя, - предположил Исаев. - Наверное, семья
переселилась когда-то с Запада, да поселилась в сторонке, да размножилась...
Верно?
- Не спрашивал, - отрезал Бурлюк.
Он был давно не брит и, на свежий глаз приезжего, так же давно не мыт.
Пальцы Исаева механически нащупали рваную дырочку на том месте, где ещ„
недавно на рубашке была пуговица. Аналогии напрашивались сами. Исаев
отрицательно качнул головой: нет, распускаться он не собирался.
- Нравится? - лениво спросил Бурлюк.
- Похоже на высохшее море.
- Это так и есть. Мы - на берегу древнего, так называемого "скифского
моря". В этом не приходится сомневаться, достаточно побывать по ту сторону
холмов.
- И что там?
- Там - не спуск, как ты ожидаешь, поднимаясь на холм, не очередная
долина, а ровная до горизонта степь на уровне вершин того, что отсюда
кажется холмами. Получается, наша равнина лежит на другом уровне, чем степь
наверху, и тоже - тянется до горизонта, но в свою сторону. Наверное, до
Крымских гор, замыкающих е„ с Юга, то есть, южный берег бывшего моря -
Крымские горы. Значит, эти холмы - не холмы, а тоже берег этого моря, но
противоположный. Вернее, берег залива на его западной границе.
- Отлично, - одобрил Исаев. - Я всегда мечтал поселиться на берегу моря.
И не важно, что его уже кто-то выпил. Сойд„т и так. Вс„ уложится в мой
бурдюк.
Он похлопал по животу.
- Не лопнул бы... - абстрактно заметил Бурлюк.
Что-то в этом диалоге напоминало другой, с бабкой Здоймихой. Заразился
братец, подумал Исаев, мимикрирует. Артист. Впрочем, из этого можно извлечь
пользу: кто-то же должен взять на себя общение с туземцами, с аборигенами
дна морского, с этими жуткими скифами.
Вода оказалась железистой. Исаев не допил кружку, хотя и не вполне утолил
жажду. Потом он обош„л дом, зачем-то пощупав его стены. Бурлюк хмуро следил
за его действиями. Успел войти в роль хозяина, подумал Исаев.
- Ставни, - резче, чем собирался, сказал он. - Непременно нужно поставить
ставни! Что это за дом - без ставен!..
Вот и вс„ на сегодня. Уф. Скажи-ка, в
ч„м, ПО-ТВОЕМУ, причины всего этого?
За верность изложения ручаюсь, как
если бы оно записывалось на магнито-
фон. Пока. Теперь понесу на почту:
это больше тр„х километров. Живот,
конечно, протестует. Но выйду побе-
дителем в нашем споре я: он уже за-
метно уменьшился и, клянусь, скоро
исчезнет совсем! Целую. О.
20 августа Здоймы.
10. Н. А. ПОКРОВСКОМУ В МОСКВУ.
Любезный Ник. Ал.!
Работа моя продвигается на редкость тяжело. Хотя обстановка не оставляет
желать лучшего. И вообще, как-то гаснет интерес ко всему прежнему. Вот и
кафедральные новости... Вы их мне любезно присылаете, а я - как чурбан:
вроде бы это не на нашей кафедре происходит, не с Вами, не со мной. Ну, да я
справлюсь с этим своим унынием, назов„м это настроение так. Уверен, что
причина всему - обыкновеннейшая лень.
Уверен также, что уже через месяц привезу Вам первый печатный лист, хотя
бы для отч„та. И Вы сможете помахать им перед вражьим носом, пусть
успокоятся. Доклад можно поставить на конец сентября, день любой. Мои
испанские впечатления ещ„ свежи, есть слайды - а остальное приложится на
ходу.
Официальный отч„т о командировке жена перепечатывает начисто. И сразу
доставит, куда следует. Она, бедняжка, жалуется, что Софье Андреевне не в
пример легче было "Войну и мир" переписывать. Потому как разобрать плохой
почерк - дело одно, а вот изложить в правильном порядке то, что в полном
беспорядке происходит со мною и во мне - это дело совсем, совсем иное. Она
удивлена, просто-таки поражена хаотичностью этого происходящего. Я же
удивляюсь только одному: как это люди умудряются зарабатывать на
загранкомандировках? Ума не приложу.
В общем, хочу немного отключиться, как Вы поняли, от будней, чтобы
собраться с силами. Я имею в виду - не тратьте Вы время на письма мне, на
собирание для меня новостей. Я вс„ равно их не воспринимаю. Сообщите только,
как ид„т операция "Ревич".
Кстати, Ваш брат, консул в Мадриде, замечательный парень! Поздравляю.
Интересно, удержится ли он на сво„м месте при нынешних переменах... Да и мы
все - тоже.
О. Д. Исаев. 22 августа Здоймы.
11. ДЖ. Т. РЕВЕРСУ В МАДРИД.
Вот тебе, друг, сведения о наших местных кельтах. Я их зову берберами,
так мне ближе. Не обижайся.
Некая берберская барышня, подружка моего мажордома, утверждает: к ней в
постель по ночам наладился ходить домовой. При этом лицезреть его она не
имеет возможности, ибо трепещет повернуться к нему лицом, и потому всегда
лежит к гостю задом. Ну, а тот не спорит, прикладывается и сзади охотно.
Барышня, однако, точно знает, что домовой вельми тучен и волосат. Она его
исподтишка ощупывает, пользуясь темнотой и занятостью гостя. Из
преувеличенной его волосатости она также делает вывод, что домовой - брюнет.
К тому же он сопит, как кавказец. Или вот как я.
Мой мажордом имеет с барышней роман в светлые часы суток. Потому как
молодые берберы тщательно бдят, и могут набить морду. Дн„м же бить морду
нехорошо, и работающий именно дн„м сельский милиционер это всеми силами
подтверждает. Естественно, мой мажордом ревнует подругу к ночным часам. В
эти ночные часы он ходит барышню караулить, стараясь, чтобы его самого не
откараулили туземцы. Иногда он решается подкрасться к ставням, чтобы сквозь
щели в них схватить за руку преступников на горячем. Ну, вот как это делал
твой рыцарь Одре. И так же, как сей несчастный рыцарь, мой мажордом не
обнаружил ничего. Ровным сч„том - ничего.
А барышня утверждать продолжает. А домовой продолжает, по е„ утверждению
же, сопеть.
Я присоветовал мажордому оставить наблюдения, приводящие к грустному
концу, как известно, и не таких, как он. Я присоветовал оставить древние
способы и применить достижения новейшей европейской цивилизации. Но
поскольку эти достижения у нас пока ещ„ нельзя просто так пойти в
деревенскую лавку и купить, я предложил мажордому не впадать в разочарование
частное и затем в неизбежное диссидентство всестороннее. Я предложил
заменить серийный товар штучным, доморощенным, одомашненным. И что же?
Нынче, когда барышня, по е„ же словам, ложится ночью в постель не одна, а с
тщательно вымытой морковкой и шнуром, домовой больше не сопит!
Однако, утверждает барышня, он вс„ же продолжает прикладываться. И
по-прежнему сзади. Каково?
Пишу поспешно, заели заботы. Ты не нервничай. Твоя книга завертелась в
издательской машине. И не бойся, процесс пош„л и назад уже не покатится,
подобно композиции твоего сочинения. Просто кое-кого смущает натурализм
подробностей: ну, там, увечный глаз, состав и действие напитка, и все прочие
морковки... Но не бойся и их, смущ„нные вот-вот отойдут в Лету. На их место
уже приходят новые люди, смелые и решительные. То есть, хамь„ уже не косное
и грубое, топором т„саное, а лощ„ное, улыбающееся. Эти не выдадут, на них
можно положиться. Положимся и мы. В крайнем случае доверь мне провести
маленькую, совсем крошечную кастрацию текста. Обещаю обращаться с ним, как
опытный педераст с законом. Или как опытный наследник с бабушкиным фарфором.
Доверишь?
Хочу сказать тебе напоследок комплимент: о, лукавый единомышленник мой, я
понял тебя окончательно! Ты притворился писателем, чтобы тебя попросту не
сочли буйным помешанным. Знаю это теперь по себе, ведь после возни с твоим
романом я и сам попробовал писать худо-о-ожественное, и с теми же целями.
Ибо если бы авторы романов говорили в обществе то, что пишут в своих книгах,
и - говорили бы так, не миновать им камеры с реш„ткой в дурдоме. Не смейся,
я серь„зно. И даже несколько огорч„нно. Кажется, у меня проза не выходит. Я
уже понял - почему, но пока ничем не могу себе помочь. Дело в том, что
настоящая проза должна обладать известной неумолимостью. Ещ„ лучше:
неукоснительной обязательностью быть. Ты пойм„шь, что я имею в виду. А я сам
пока что этого качества лиш„н. Меня самого могло бы и не быть.
Я также, кажется, до конца понял, как ты делал "Тристана". Эта
сферическая форма, с е„ "дефектом" на последней табличке - неточным
повторением первой страницы, с этой ошибкой эха, отразившегося от
противоположного берега, переста„т быть формой, а становится сутью, О. И. 22 августа Здоймы.
12. А. П. ДРУЖИНИНУ В МОСКВУ.
Взгляни, луна бесстыднейшая: вот
как смертный человек внизу жив„т.
Дж. Леопарди.
Да, ничто не ново под луной. А под земл„й? А на самой луне?
Сразу становится понятной серь„зность моих намерений, не правда ли? Ты,
конечно, знаешь этого Леопарди. Как-никак, а это твоя профессия. Но
задавались ли вы с Леопарди вопросом, можно ли сожалеть о том, что человек
смертен, то есть, что жизнь его длится один миг? То есть, вообще не длится в
собственном значении слова. Можно ли вообще жить где-нибудь и когда-нибудь,
кроме этого мига, прич„м - мига только настоящего, отнюдь не прошедшего или
будущего? Подч„ркиваю, речь ид„т о подлинной жизни, не о вымыслах. О
существовании, выраженном словом: есть. Что же вы так все заботитесь о
будущем, в таком случае? Впрочем, этот упр„к я могу отнести и к себе самому.
Верно, все мы, без исключения, верим в существование вечное. Кто бы как ни
врал на этот сч„т. Вывернем тогда вопрос наизнанку: ну - верим, а что в этом
дурного? Более того: верим или не верим, а может ли его не быть? Если есть
понятие вечности, откуда же оно взялось, если самой вечности нет? И тогда -
что в ней дурного? Подч„ркиваю, что речь ид„т о подлинной вечности, которая
не складывается из отрезков времени, пусть и бесконечного их количества.
Речь ид„т о вечности неделимой на отрезки, несравнимой ни с каким их рядом,
какой угодно длины. Само понятие длины выводит нас из вечности, мы уже не о
ней говорим. А речь ид„т именно о вечности, стало быть, очень отличимой от
длины вещи, зато совершенно неотличимой от простого, также неделимого на
отрезки мига. И коли вечность от мига неотличима по качеству, неотличима от
единственной, лиш„нной с чем-нибудь иным сравнения данности, а с другой
стороны и вечность и миг совершенно отличны от всего абсолютно иного, то как
вообще может применяться к ним обоим это слово: дурное? Если нельзя
сравнить, то - как?
Человек более всего не желает умирать. Все мы желаем жить вечно, давайте
сознаемся. Мы желаем вечно утверждать, самим фактом своего существования: я
есть. В этом желании - основа всех наших страхов, и конфликтов между нами. Я
утверждаю: я есть. Ты утверждаешь то же самое: я есть. По видимости - мы
настаиваем на одном и том же, и оба говорим чистую правду. Но посмотри
внимательней, понюхай лучше: не видишь, разве, что в этом повседневном
диалоге заложен главный парадокс бытия, заложена бомба? Не слышишь, как она
тикает? Мой друг, тогда тебе следует спешно оставить твои тренировки икр и
зада на американский манер, и начать развивать по-нашенски слух. Или нюх,
есть ведь такие собаки с нюхом, тренированным для обнаружения бомб...
Тренируй и ты его, или присоединишься к тем, кто никаких уже запахов не
различает, чует только запах жареного. Так вот, бомба тикает отчаянно, а
разрядить е„ нельзя, некому, ибо нельзя снять противоречие, заложенное в сам
факт существования бомбы, в само наличие диалога. Никакая бомба не разряжает
сама себя, вернее - е„ саморазряжение есть смертоносный взрыв. Ты спросишь,
что же делать? Пока не знаю. Другие спросят: а что обычно делается при таких
обстоятельствах? Отвечаю: обычно кто-то из участников диалога первым хватает
оружие. Выстрел. Нет диалога - нет и противоречия.
То же происходит, если в диалоге участвуют толпы. Только после первого
выстрела противоречия не замиряются, а начинается война, национальная или
гражданская, или, так сказать, - конвенциональная, согласно предварительному
договору. Что же, в этом случае противоречие оста„тся неразрешимым? Ну нет!
Когда кончается война, что такое теперь эти бывшие участники дискуссии?
Трупы. У трупов нет гражданской принадлежности, нет и национальности. У них
иная конвенция: молчание. Противоречие, стало быть, снова преодолено,
преодолена пропасть между живыми, одинаково утверждавшими одно и то же,
множественные тождественные Я. Смерть, по всей видимости, опять сняла это
фундаментальное противоречие, м„ртвые одним прыжком преодолели пропасть
парадокса. Стремление преодолеть пропасть, снять противоречия жизни, есть
стремление умереть? Похоже. Однако, осуществимо ли такое стремление в самом
деле, не только по видимости? Нет ли тут очередного противоречия, не
низвергнулись ли на деле и м„ртвые в пропасть, которую посчитали
преодол„нной? И на этот вопрос можно ответить, однако - чуть позже.
Тут снова я слышу общий крик: но мы не хотим умирать, вернее: но я не
хочу умирать! Тише-тише, чего вы так всполошились, не надо бояться, хватайте
оружие первым, а если не успели, что ж: у смерти - если это правда -
"кроткие глаза"... Ты и это читал, без сомнения. А читал ли ты "Круг
Земной"? Эту книгу о круговороте не только в географическом смысле, но и о
круговороте мигов, тьфу, о вечном круговороте ОДНОГО мига существования!
Нет? Тогда подожди, скоро выйдет "Тристан" и лучше начать с него. В этой
"хронике", как и в действительности, у событий нет концов и начал.
Собственно, вся хроника - одно событие, нераздел„нное на происшествия, то
есть, вся хроника описывает один миг. Но одно происшествие заметно
перетекает в другое, свободно оказывается иным. Что же это значит? Это
значит, что их разделение - это работа нашего читающего хронику ума, а не
объективное состояние дел. Чтобы нам можно было сказать: вот это оно, а это
уже другое. Чтобы как-то ориентироваться. Уже и ещ„, но когда же именно? По
отношению к чему такому - это "когда"? А если происшествия совсем разные, то
как одно может породить другое, не заключая его уже в себе?
Э, нет. Сравнения тут, то есть - разделения, штуки самые сомнительные.
Сравнивать совершенно разное, обращаться за правдой к иному - как же это
возможно, коли оно совсем иное, если разности совсем разны, и между ними
невозможно сравнение и нет, по существу, между ними других связей, кроме
абсолютного несходства? Нет, за действительной правдой следует обращаться
лишь к тождественному той же правде, к самой действительности, тождественной
лишь себе. Выход, стало быть, один: счесть все происшествия скопом - одним
большим событием, заключ„нным в тождественном, вовсе не ином по отношению к
ним. НЕИНОЕ, вот разгадка ЭТОМУ. И его источник, Творец, автор и
действительности, и хроники.
Неизменность Творца - источник всегда соответствующей Ему
действительности, поскольку у Него нет ничего иного, кроме себя. Вся
хроника, вс„ это действо - Он сам. Он и есть единственное событие хроники и
действительности. Он - тот, кто на все наши: я есть, прикрикнет: нет, это Я
есть. Утверждая - я есть, мы на самом деле утверждаем - Он есть. Потому что
только в этом случае утверждение "я есть" лишено фундаментального
противоречия между ограниченным Я и ничем не ограниченным ЕСТЬ. Только в
этом случае мы находим неограниченному ЕСТЬ тождественное ему, также ничем
не ограниченное Я. Вот почему противоречие, заключ„нное в факте
существования наших Я, неразрешимо нашими же усилиями. А Ему и усилий не
требуется. Ибо Он и без них всеобъемлющ, Ему некуда перетекать, только в
тождественное себе же, в себя же. Ему некем оказываться, а значит и некогда.
То есть, не имеет Он расписанного времени, когда это делать, и вообще во
времени и расписании его не нуждается. Стало быть, о ч„м мы тут говорим, и
всегда говорим, когда произносим: я? Мы о Вечности говорим.
Но вс„ это ты сможешь извлечь и из "Тристана", если поразмыслишь, а
сейчас - короче: все наши страхи оттого, что мы знаем парадоксальность "я
есть", и верим в существование вечности, ведь само слово "есть"
соответствует вечному Я, не прошлому его, не будущему, не времени вообще, -
но мы же отнюдь не уверены в собственном вечном существовании, в личном
бессмертии. Потому и придумываем "воскресение". Между тем, тут и верить
незачем, достаточно здраво помыслить, и... уничтожить все противоречия одним
махом. Вот я сейчас изложу тебе тезисно, как это может происходить. И
попробуй найди теперь в этом дурное.
В вечности вечно вс„ наличное в ней, вс„ наличное в ней есть, или мы не о
вечности говорим.
Ничто не может исчезнуть из вечности, умереть в ней, или мы не о вечности
говорим.
Ничто не может в вечности родиться или воскреснуть, или мы не о вечности
говорим.
Ничто не может начаться или кончиться в вечности, или мы не о вечности
говорим.
В вечности нет начал и концов вещей, нет причин и следствий, или мы не о
вечности говорим.
В вечности нет завтра и вчера, нет сегодня, нет уже или ещ„, есть
наличное, или мы не о вечности говорим.
Вс„ подпадающее под определение "есть", в том числе и я, наличествует в
вечности, или мы не о вечности говорим.
Ничто наличное не может исчезнуть, не может этого и никто из нас, или мы
не о вечности говорим.
Вс„ наличное есть, поскольку оно да„тся мне, или его нет, или меня нет,
или мы не о вечности говорим.
Но я есть, поскольку я дан себе, поскольку мы о вечности говорим.
Данность это дар, это дар навечно, его не отбирают назад, ибо в вечности
нет ни назад, ни впер„д, есть только есть. Или мы не о вечности говорим.
Вечность существует, пока существует это "есть", то есть, само
существование, или мы не о вечности говорим.
"Есть" длится ровно столько, сколько длится вечность: один миг, или мы не
о вечности и существовании говорим.
С точки зрения вечности любое время протекает ровно миг, неотличимый от
того, что называется "точка", или мы не о вечности говорим.
Никто не может выйти из вечности, как выходят из какой-нибудь партии, с
ней нельзя покончить, как с какой-нибудь хроникой, е„ круг - совершенно
круглый, потому что граница е„ круга недостижима и центр е„ круга везде, или
мы не о вечности говорим.
Я вс„ равно вечен, хочу я того или нет, или мы не о вечности и не обо мне
говорим.
Ты вс„ равно вечен, сопротивляешься ты тому или нет, или мы не о вечности
и тебе говорим.
Желание не быть вечным, сопротивление тому, чтобы быть вечным, это
сопротивление тому, чтобы быть, это изъян вечности, или мы не о вечности
говорим.
Но я, но ты - есть, и наши желание и сопротивление не приведут нас даже к
смерти, о бессмертии же и вовсе умолчу... Изъяны не мешают вечности быть
вечной. Ведь мы вс„ же о вечности говорим.
Желание и сопротивление приведут нас лишь к тому, что мы вечно станем
желать смерти, и вечно сопротивляться неизбежному бессмертию, к страданию
вечному, и ни к чему больше, ибо мы о вечности говорим.
Итак, мы свободно избираем себе вечное наказание, ведь мы желаем и
сопротивляемся свободно, и можем сопротивляться вечно, поскольку мы о
вечности и говорим.
Многие полагают, что свобода - данность или дар вообще сомнительный.
Какое же это печальное зрелище! Упрекающий Творца в том, что Он придумал для
нас столь изысканное наказание, упрекает Его в том, что он придумал,
собственно, человека! Упрекающий требует, чтобы вместо человека Творец
создал раба или хряка, то есть, чтобы Творец ограничился при Сотворении Мира
самим упрекающим. И больше не смел создавать никого.
Многие полагают, что нет более принудительной вещи, чем свобода, но я
боюсь, что они путают свободу со свободой хамить. Никто не понуждает тебя
быть хряком-хамом, ты сам усматриваешь в хамстве смысл жизни, по своей
собственной воле. Ты используешь дар„ную свободу по собственному усмотрению,
значит, ты очень предусмотрительный хам. Спросишь, а в ч„м же по-моему этот
смысл? Отвечаю словесно: отстань, глупый. При этом я вс„ же отвечаю на
вопрос и молча: я тычу пальцем традиционно в себя. Но если бы у Иисуса не
были связаны руки, Он мог бы ткнуть пальцем в кого угодно, хоть и в Пилата.
У меня также связаны руки расстоянием, иначе бы я ткнул в тебя.
Теперь самое главное... Будь спокоен, ты не умр„шь.
Если, конечно, ты предусмотрительно же прекратишь измываться над дар„ной
тебе свободой и бросишь якшаться с Катькой. Не то таки подохнешь, ведь
Катька может довести до гибели кого угодно, стерва. И никакие
предусмотрительности тебе тогда уже не помогут. Будь готов, будь готов,
парень! Учись у меня школе жизни! А то ведь... объелся разок бараниной,
колики, затор, общие судороги, и того: выпускной экзамен. А ты и шпаргалок
не заготовил.
Не забывай, однако, что не в знаниях дело, когда сда„шь экзамен, а в
нюхе. Во-первых, экзаменатор может по запаху обнаружить твои шпаргалки, даже
если ты их и успел накатать. А во-вторых, мудрый человек для успешных
ответов на отлично в знаниях вообще не нуждается. На то она и мудрость,
чтобы делать выводы на почти пустом месте. Можно ведь и глядя на насморк
лишь, установить, что вс„ теч„т. А если ты сначала осмотрел вс„ кругом,
узнал и запомнил, что вс„ теч„т, а после просто объявил о том, что увидел -
то какая же это мудрость!
Вот, теперь и сделай выводы сам: дурно это или нет. Я имею в виду вс„,
что тут понаписано.
Олег. 27 августа Здоймы.
Да, я обещал дорассказать про синьориту Росарию... Собственно,
рассказывать-то и нечего. Ну, заш„л я тогда в Мадриде в одно заведение по
делу. Гляжу - сидит, вся в ч„рном. Глаза масляные. Спрашивает: "Повлиртуем?"
Это она так букву "ф" выговаривает. Что же мне - сопротивляться, если она не
просто Росария какая-то, а Роза Борисовна Беленькая, нашего консула в
Мадриде секретарша и серенький кардинал?
Ты спрашиваешь, ждать ли моего появления в столице в сентябре. Не знаю.
Но ждать не следует, в любом случае. А будет ли ещ„ тот сентябрь, или нет -
кто его знает...
Эх, пойду теперь ловить кроликов. Я, понимаешь, настоял, чтобы их больше
не было. Шутник-Володичка их и выпусти на волю... А обедать-то нам вс„ равн
...Закладка в соц.сетях
