Жанр: Драма
Горацио (Письма О.Д. Исаева)
...перь - в
декольте и кружевах. Вся раскрашенная. И в жемчужном колье.
Не поверив глазам, я решил проверить их ногами, и помчался наперерез
"Волге", путаясь в папоротниках, так как оказалось - дорога описывает вокруг
этой полянки петлю. Но когда я продрался, наконец, сквозь заросли, и
выглянул на сумрачный вечерний свет Божий, мне открылась сцена ещ„ более
ошеломляющая. Я увидел шабаш. В укромном местечке леса, на пригорочке, при
полном параде - включая ордена за все войны века, в свете фар поставленных
кружком авто, все известные мне Здоймовские берберы водили хороводы!
Честно говоря, не знаю, видел ли я вс„ это, было ли вс„ это, может ли
такое быть. Может быть, весь этот бред был рожд„н сиреневыми сумерками и
моим помрач„нным сумеречным сознанием. Но на всякий случай я постарался
побыстрей унести оттуда ноги. Вот это-то и наводит на сомнения: если бы это
вс„ было на самом деле, смог бы я унести оттуда ноги?
А, может, это были вовсе и не Здоймы, кто их разбер„т... Я среди местных
берберов, как марсианин в Китае, все они на одно лицо. Я - специалист по
африканским, знаете ли. А местных я для своих нужд распознаю только по
увечьям. Но если совсем честно сказать, то я не уверен, что правильно
распознаю: разве не похожи все увечья друг на друга в любой части света, в
любом... столетии?
Добавлю ещ„, что после той истории с аист„нком аисты в Здоймовских
гн„здах уже не сидят. Улетели в Африку? Что-то рановато.
О. 26.8.Здоймы.
19. ДЖ. Т. РЕВЕРСУ В МАДРИД.
Я стал испытывать приступы тоски по Испании, дорогой Джон. По этой
выжженной пустыне. По этой отощавшей смуглой девочке-монахине. По этому
скудному Ерусалиму - Сант-Яго де Компостела, вс„ чаще вижу я его во сне,
когда получается уснуть. И это при такой роскоши, какую мы все имеем здесь.
Даже местные аисты кажутся мне теми, помнишь? Я думаю: может быть, вс„ дело
именно в пустыне? В скудности Ерусалима? Ты видишь, Джон, решиться поехать в
Ерусалим - это можно. Но как решиться вернуться из Ерусалима, коли душа
решает остаться там?
Смею надеяться, что я понял "Тристана" почти вполне. Почему ты так
скептичен в отношении моих возможностей? Это не по-дружески. Главное, что я
понял главное: "Тристан" - комментарий к жизни, в том числе и моей. Ну, а
моя жизнь, конечно, комментарий к "Тристану". Так оно и кружится, вальсирует
в обнимку. Что, мало ЭТО понять?
Если тебе мало, прибавляю: Горацио желает написать изысканный роман с
интеллектуальной подкладкой, и в этом вся его жизнь. А Тристан, которому
нужно просто жить, стоит за китч, за мюзикл под аккомпанемент роты. Горацио
жаждет уничтожить царство Артура, которое и есть совершеннейший китч, а
Тристан желает его достичь и там жить. Итак, жизнь и есть, по Тристану,
китч. А что же тогда, по его воззрению, смерть? Тем более прост ответ:
абсолютный китч. А по воззрениям Горацио - смерть есть именно БЕЗОТВЕТНЫЙ
ВОПРОС.
Тристан - это простодушный гитарист. Горацио - траченый мыслишками
интеллигент. Они соперники, ну, скажем, как аист и коршун соответственно. Но
не более того, ведь оба эти существа - птицы. Аист, Тристан, простодушен,
потому что душа его не разорвана рефлексиями, противоречиями. В неделимости
души суть е„ простоты, как вообще в неделимости - суть простоты всякой. Аист
- хищник простой, если можно так выразиться... Совсем иное - хищник сложный.
Это Горацио, коршун.
Как бы ни были странны отношения этих героев, а они - точная копия моих
отношений с местными берберами. Я, Горацио, несовершенен в сравнении с ними,
а почему? Потому что непрост. Мо„ несовершенство - это расслоение души, и
следовательно - е„ вынужденно сложная жизнь. Вынужденная, значит,
несвободная. А несло„ная душа бербера совершенно свободна, и даже может
самостоятельно летать, так она цельна и автономна. Моя же при
самостоятельном пол„те просто рассыпется на части. Итак, я построен как
интеллектуальный роман, а бербер как китч. Потому он просто жив„т, а я -
лишь размышляю о жизни, а то и о хронике, подражающей жизни, комментирую е„,
задаю ей безответные вопросы... То есть, будет логично продолжить, я есть
смерть.
У бербера и со смертью вс„ просто: если на его крыше не селится аист,
бербер сам лепит аиста из глины и сажает на крышу. И вс„, никаких вопросов,
только ответ. Спрашивая, де ты робыш, бербер не нуждается в ответе. Это
вообще не вопрос, а так, простой регулярный выдох души, простой
восклицательный знак! Сами увечья бербера не делают его сложней - не забывай
мо„ определение простоты! - даже увечья бербера ничто иное, как вс„ те же
увечные деревья в затоке, или сама его земля, которую так же корячит плывун.
Я же, неизлечимо сложный и противоречивый, имею лишь вопросы, и никаких
ответов. Я и наружно похож на безответный вопросительный знак с многоточием.
Как я ни пытаюсь, а создать китч мне не по силам. Ведь китч - это уже ответ,
и созда„тся он не вопрошающим мастером, а публикой. Подумай над этим и ты,
клянусь, это глубокая мысль! Китчем может стать и книжка, и песенка, и стул.
Пожелай этого последнего публика. И вот я, в итоге безуспешных попыток своих
опроститься, сижу в одиночестве, без никакой публики, на стуле сво„м и за
своим столом, а рука вовсе не лепит глиняного аиста для жизненных нужд, а
выводит на полях манускрипта нечто никакого отношения к жизни не имеющее:
это душа Ивана Аврамовича,
а это - Пылыпа Мосеича.
После этого моя рука пытается, если уж не мою душу опростить, так эти
чужие души усложнить: то есть, изувечить, раздробить на части... И что же?
Не выходит. Попробуй сам, если не веришь. Они просты, как... гипофиз. Его
можно разжевать целиком, как мелкую ягоду, но разделить на непохожие, иные
по отношению друг к другу части невозможно!.. Нет более простых вещей в
нашем свете. Только вечность проще: е„ нельзя и нарисовать. Но в каком свете
та вечность? Вот что я думаю о "Тристане", и вс„ - верно думаю, если
исключить из моих определений слово "нельзя". Так как "Тристан" утверждает:
можно. Тогда вс„, что я неверно думаю, включая слово "нельзя", я думаю о
мясопроизводстве. Кажется, мне стало трудно выражаться внятно. Но ты
простишь мне мой романтизм: в конармии Буд„нного и конь может стать
всадником. Или евреем. Или романтическим писателем.
Как видишь, почти вс„ главное я понял. Я только одного не понял, у меня
самого начинает кружиться голова, когда я пытаюсь это понять. Ладно, это
постоянное расщепление реальности, этот синтез и распад повествования, это
его закругление, это вечное вращение, возвращение к началу, почти
неотличимому от конца, если бы не нарочно оставленные на последней табличке
- она же, согласно номеру и содержанию, первая - маленькие дефекты, эти
небольшие неточности при повторении, крошечные изменения, превращения... Я
отлично вижу, чем вс„ это сделано, и во что оно само собою превращается,
складывается в пути, во вращении формы: этих вложенных друг в друга
китайских шаров. Но вот что... Если табличка ј1 реально первая, а она
реально первая, о том свидетельствует вся номерация, и повторяю - вс„ О. 25.8.Здоймы.
20. Л. Д. ИСАЕВОЙ В ПОЛТАВУ.
Привет, сестричка!
Что же это, я тебе не надобился лет десять, а теперь вдруг понадобился?
Но так и быть, напишу - что тут у меня есть...
Есть, прежде всего, ветер. Точнее - жуткий шторм. Далее: на почте служит
женщина по имени Правда Кирова. Нисколько не вру. Купить у населения
продукты нельзя. Летают и очень больно кусаются слепни. Даже в коровах есть
нечто враждебное. О диких животных, или птицах - вовсе умолчу... За мной
постоянно следят. Все. Над головой всегда кружатся разведчики, коршуны.
Кстати, о коршунах, их тут зовут канюками, или фамильярно - канями... Они
всегда в небе. На них обычно избегают глядеть прямо. Встречаю, скажем,
лесника. Тоже зловещая фигура... Говорю ему: "Ветер, ветер-то какой, не к
ливню ли?" А он и отвечает: "К землетрясению!" И смотрит не в небо, ни
ресничкой в ту сторону, а в землю. И так все и всегда. Потому у них такие
здоровые холки.
А теперь сюда собралась ещ„ ты! Это будет последняя капля...
Может, тебе покажется, что я неудачно шучу. Но покажи мне человека,
который вообще станет здесь шутить? Плюнь-ка ты на свою затею. Купи себе дом
на Ч„рном море, пока не вздорожало там... А встречаться нам с тобой незачем.
Так и скажи отцу.
Скажи ему также, если бы не мать... я бы и с ним отказался встречаться.
Ты поняла? Ну, и передай.
Писать мне тоже больше не надо, поэкономь на бумаге - купишь в Крыму и
Воронцовский дворец. Да и у меня тут мусорной службы нет, приходится самому
сжигать, а на дым слетаются все враждебные мне духи со всех концов света.
Враждебны же они все: человекоподобные и без всякого подобия, перезрелые и
совсем слюнявые, и с гербами во лбах, и в блестящих касках... И сладко
подвывают им ужасные Сирены, аккомпанируя себе ударами в глиняные макитры,
нахлобученные на варенки тынов.
Желаю счастья. Твой старший брат О.
25.8.Здоймы.
21. Ф. В. КЛЮНЕНКО В МОСКВУ.
Любезный Ф„дор Васильевич!
Ваши подозрения, они же обвинения, просто смехотворны.
Для начала Вы пишете, что у моего нового вступления к роману хулиганский
привкус. Отвечаю: я уверен в том, что сейчас и требуется такой. Это - соц.
заказ, если хотите, наших дней. Сегодня сам голос времени - хулиганский.
Дальше Вы предъявляете претензии к переводу, утверждая, что я слишком
осовременил роман параллелями с существующим актуальным моментом, как будто
может существовать неактуальный момент!, жаргонными выражениями и т. д. Что
Вы нашли в книге множество несоответствий с действительностью того века:
географических, психологических и проч. Отвечаю: я старался держаться
поближе к оригиналу. Все претензии - к автору.
Вот, именно тут Вы и проговариваете сво„ основное обвинение. Вы пишете,
что у Вас есть подозрения в адрес автора. Что, будто бы, Вам ясно, что я
подделал его. То есть, что я сам сработал этот роман и придумал для него
фальшивого автора. Что, будто бы, Вы в этом абсолютно уверены. Вы пишете:
вся эта "хроника" - собственные комментарии "некоего О. Д. Исаева", его
"приписки" к несуществующей книге. И, кроме этого, Вам "кажется", что книга
действительно нуждается в комментариях, только не таких, как мои. Потому что
мои-де намеренно запутывают дело дополнительно. Особенно, пишете Вы, в
комментариях нуждаются последние эпизоды. Честно говоря, это уж слишком...
Креститься надо, если кажется. А если Вы не хотите печатать книгу, так прямо
и скажите.
В комментариях нуждаются особенно, а то и только последние эпизоды?
Значит, Вы крайне невнимательно читали первые страницы: там полно деталей,
взывающих к комментатору. Начать хотя бы с отч„та о первых заграничных
впечатлениях нашего пилигрима. Я выдумал Реверса? Псевдоним "Реверс",
говорите Вы, - это неловкая анаграмма, шифр, этимологическое мошенничество,
плохо скрывающее имя, от которого псевдоним произведен, имя "Ревич"? Не
смешите. Да Вы просто не знаете, что такое анаграмма! А прич„м тут этот
Ревич? Где Вы его нашли? Вы-то - откуда его взяли, от чего произвели, откуда
он тут-то взялся! И зачем мне вообще это нужно было делать? Вы бы прежде
подумали, чем писать мне такую чушь: если некто Исаев выдумал некоего
Реверса, то кто тогда выдумал некоего Исаева, а? И тогда: кому ж Вы вс„ это
время писали письма? И кто писал письма Вам и всем другим?
Со своей стороны я могу предъявить Вам именно эти доказательства
существования Реверса: копии моих к нему писем. А если этих писем будет
недостаточно, то я предоставлю все другие мои письма. Это заставит Вас
перестать сомневаться, по меньшей мере - в мо„м существовании. Иначе мне
прид„тся, даже имея на руках Ваши письма, усомниться в Вашем.
Усомнясь же в Вашем существовании, мне, человеку также несуществующему,
то есть - находящемуся в полной от Вас безопасности, ничего не останется как
послать Вас подальше. Как прикажете ещ„ поступать с навязчивым привидением?
И Вас, и Вашу осточертевшую книгу, и вообще - всех вас.
С глубоким почтением некий Исаев О. Д. 23.8.Здоймы.
22. Е. А. СЕВЕРЦЕВОЙ В МОСКВУ.
Милая Катюша!
Две формулы я вывел в эти дни... Первая. Лесник - посредник между птицами
и Здоймами. Вторая. Есть только один способ интеллигентному человеку стать
простодушным: умереть.
И обе формулы объединяет ветер.
Точнее - ураган. Обычно меня раздражает и самое слабое веяние, дуновение,
а теперь, а такому я даже рад. Ураган бь„тся в окно и бегает по крыше. Он
преображает лица Здоймовских берберов в птичьи. Заброшенную железнодорожную
станцию - в кастильский замок, куда сразу же въезжает сельская больница.
Барышню Бурлюка - в скромницу-мавританку, а е„ спидныцю - в паранджу для
задницы. Он преображает и меня, я становлюсь проницаемым, он проходит сквозь
меня, я - сквозь него. Мы лояльны друг к другу. Ничто в урагане не
препятствует мне, и я ему не препятствую. Ни прекрасное, ни ужасное не
трогает нас обоих. Ни печали, ни концы. Только одно: бескрайнее и одинокое в
своей бескрайности.
Передо мной на столе вот-вот вылупится бабочка. Е„ готов уже сожрать
паук. Если ему не удастся самому с ней справиться, поможет Володичка.
Листья, листья стальные и медные, их сбрасывает ураган в воду, идут круги
по воде, пересекаются с кругами, выписываемыми рыбой, проникают друг в
друга, как китайские шары с секретом. Возмущ„нный ропот протестантской
тополиной рощи проницается хором католического соснового бора, сокращ„нно -
собора. Дубы сотрясают землю. Туманы проносятся над равниной, как поезда.
Всему виною этот ветер.
Он - жив, он - существо. Он прост и неделим, и близок мне, и леснику, и
птицам... Он может опустить и приподнять, он глушит, открывает уши,
дурманит, как дурманят души иного покроя при встрече и внезапной любви. Мозг
стынет, испаряясь от холода, когда его продует ветром, когда в него
проникнет ураган. И мысли улетают... как аисты, дал„ко, в Африку, наверно.
На этих же ветрах. На бело-ч„рных воздусях. И как они, воздуси, вс„
бело-ч„рно на равнине: серебряные рощи, гн„зда канюков, и груши, чернослив,
вс„ бело-ч„рно и горчит. И аист бело-ч„рный, как Жюль Верн. Как самка и
самец канюка. И вся равнина с птичьего пол„та, сферическая круглая равнина,
куда сползает дом. Где кончится она - никто не знает, это знаю я. Я знаю,
что у ветра и равнины за углом. Пойду туда, за угол...
Другие говорят, что ветер - есть результат простого перепада температур.
И следствие различных испарений. Что мне до этого? Покуда ветер, мой ветер
вс„ раст„т. Он изолировал меня от мира, к себе же привязал отсутствием
по-прежнему дверей и ставен в доме, посредством, стало быть, ленивой
Бурлючины. Мой дом пронизан ветром сквозь. Я б яму мог себе отрыть, и
спрятаться в могилу эту, но мне мешает тот же ветер. Пронизывает он, как
паутину, душу. Не навевают ли его те канюки, которые парят, ни разу не
махнув крылом, с утра до вечера, а то и ночью над равниной? А может, автор
ветра - м„ртвый бело-ч„рный аист? Но нет, об этом всуе не болтают. Но да,
ведь что-то подымается из недр моей души навстречу ветру, похожее на счастье
и любовь.
Клюв каня разевает криком. Кричит и гусь. И бык мычит. Лишь аист на лугу
молчит... Но стоп: об этом всуе не болтают, да, я знаю.
Клюв кани - жук, попавший в глаз. Так, значит, падая с небес, мне коршун
клювом тоже может засандалить? И почему мне видится при этом дохлый
террорист, в Севилье, на запл„ванном асфальте? Нет, не знаю.
Я знаю только лишь, что ветер бело-ч„рный гремит набором составных моей
души. Что я пишу давно уже стихами, что стае птиц над стадом есть причина:
вот это дикое скопление над стадом мух. И эти облака над ними всеми есть
следствие того, что раньше, некогда тут было море. Я знаю: перистые облака
над лугом - ангельские крылья, похожие на крылья аиста, раскинутые по
равнине. Я знаю, что многоэтажные громады в небе переворачивают
представления о мире, в котором я живу, мой мир приобретает новое, чужое
измеренье, по сч„ту - третье. Так я становлюсь лифт„ром, по-прежнему
зачисленным на должность машиниста, хотя уже могу летать. Я знаю это, сидя
на мо„м холме, с него сползая.
И замкнуто пространство на моей равнине в сферу не вдаль, а вверх. И так
же время. Там и там - одни и те же птицы.
Под ветром оживает вс„, и м„ртвое. Возможно, даже аист ожив„т. А что?
Схожу-ка, гляну... Деревья, камни оживают без сомненья. Но не в отдельности,
а общим неделимым организмом, и по определению - простым. А ветер, ветер
неделимый - его душа, простая и литая. Все деревья, растущие наружу из
земли, из недр литого организма, вс„ это волосы его, я понял. Но отчего из
недр моей души раст„т тревога? Я не знаю.
Зато я знаю высший орган организма, а также орган низший и презренный. Я
восхищаюсь им. И думаю при этом: неужто мне не станет места в этом теле
жизни, неужто в китч я не могу войти его, пусть самым жалким, элементом?
Неужто этим мощным организмом отвергнут я, как женщиной? Неужто этот жуткий
организм - есть женщина, а я отвергнут ею как жалкий импотент и педераст
панельный! Что ж с таким поделать может женщина? Только прогнать. Она
немилосердна ко мне, пузатому... Но я и сам готов уйти. Не буду в лавку
деревянную лупиться рожей. Но что же это значит... значит, женщина есть тоже
китч? Похоже...
И похоже, что я вступаю в отношения свои с простейшим организмом, с
женщиною схожим. И, бросив все мои научные труды, я сборник составляю моих
эпистолярнейших стихов. Ведь тут уже бессильны стансы, поэмы и романсы
Блока, Рильке, Аш-Шанфара. Приходится изготовлять свои. Один из них цитирую
сейчас, который обращ„н к тебе как родственнице женщины вселенской, той, с
душою-ветром бело-ч„рной. Держи:
Свеча дрожит в тво„м зрачке печальном.
Соври ещ„, ты вс„ мне дорога.
Сердечко-маятник я целый год качал нам.
Один лишь год сердчишка укачал нам
и укатился за земные берега.
Соври, дружок! Ты любишь? Что за горе...
Не верь, не бойся, не проси наган,
не закрывай глаза, не выпивай вс„ море,
и так вс„ сбудется, и без того. И вскоре
я выльюсь за земные берега.
Итак - вс„ кончится. И кроме нас. Ведь вскоре
я укачу через земные берега.
Прольюсь я за земные берега.
Как видишь, Кать, романс А. К. Толстого, да в сочетании с эсеровским
девизом, вполне потянет на поэму - в современном смысле слова. И я, как
видишь, докатился до поэм, со своего холма сползая, - и тоже: в самом
современном смысле. А как же мне иначе? Пошлю, пожалуй, строки эти на адрес
самого Толстого... Увы, ответ не получить. Часы пробили "поздно". Тогда я
лучше напишу ещ„ стихи, в которых медное кольцо на пальце перетекает в,
рифмуется с концом такой строки: "тво„ перемещ„нное лицо". Пусть превратится
медное кольцо в лицо. А слово "человек" поладит с домом, который подарил
тебе твой ЖЭК. А я создам научную поэму об этом в домике другом, который мне
никем не дарен: я заплатил 400 рублей. О ч„м сегодня и жалею... Ведь,
Господи, как он печален, этот дом, приобрет„нный для потехи!
Но вот и рифма для концовки подошла: а может - мне действительно уехать?
О. 22.8.Здоймы.
Не хочется, вс„ же, кончать стихами... Мне представилось, что это я лежу
там на лугу, в позе мосла, с вывороченным крылом, с раздавленным горлом...
Вот теперь кончаю.
23. Н. А. ПОКРОВСКОМУ В МОСКВУ.
Почтенный Николай Алексеевич!
Теперь я знаю подлинную стоимость наших дружеских отношений. Вы их
поддерживали только потому, что нуждались в крепком стороннике, верном Вам
оруженосце в этих ваших кафедральных войнах. Проверив Вас на моей личной, не
имеющей отношения к Вашей войне, крошечной просьбе - прислать мне выписку из
словаря по поводу слова КАНЯ - я подтвердил мои предположения окончательно.
Вы не удосужились исполнить эту невинную просьбу. Чем и доказали сво„
абсолютно утилитарное отношение ко мне.
В сво„ время я совершил ошибку, втянувшись в войну на Вашей стороне.
Теперь я е„ исправляю. Не вздумайте только объявить, что я "плохо исполнял
свои обязанности" все эти годы, не заслуживая даже своей зарплаты, не говоря
уже о благодарности. Если Вы надумаете уволить меня по отягощающей статье,
используя эти жалкие выражения, то вот Вам, я упреждаю Ваш возможный шаг:
прошу считать это письмо заявлением о мо„м уходе с Вашей кафедры по
собственному желанию.
Мой уход от Вас не значит, впрочем, что я перейду на кафедру Ваших
противников. Они мне так же глубоко омерзительны, как и Ваши союзники.
Если же Вы, не подумав хорошенько, начн„те шантажировать меня, ну, хотя
бы тем же моим протеже Ревичем и его зависящей от моего поведения судьбой...
То я упреждаю и этот Ваш вполне возможный шаг заявлением вторым: плевать я
хотел на вашего Ревича и на его судьбу. Считайте, что нет никакого Ревича, и
не было. Вам же всем будет спокойнее.
Считайте также, что и меня нет. Что я умер, а слухи о моей смерти
несколько запоздали и до Вас ещ„ не дошли.
Тем не менее всегда готовый к услугам Исаев О. Д.
20.8.Здоймы.
24. ДЖ. Т. РЕВЕРСУ В МАДРИД.
Джон, прошу тебя: перестань д„ргаться и д„ргать меня по пустякам! Что за
важность - книжонка... Что, тебе делать больше нечего, как заваливать меня
просьбами о посредничестве? Ты мне мешаешь работать. Понял? Да и какой же из
меня посредник в этой-то истории с Гамлетом! Отстань ты от меня, прошу тебя
вполне серь„зно, пиши напрямик издателю. Уверен, вы с ним быстренько
столкуетесь.
Исаев. 20.8.Здоймы.
25. А. П. ДРУЖИНИНУ В МОСКВУ.
Любопытно, делает ли почмейстер Правда Кирова стойку "чур-чур" ввиду моих
писем? Я думаю о перлюстрации: не начинается ли она уже на местной почте.
Эх, не любит меня мой народ на моей родине! Ты скажешь: ну и что, не любит
баба - наплевать, ч„рт с нею. Да? А что делать с тем, что я люблю их всех,
прямо сказать - навзрыд? Ты знаешь, я, кажется, понял - что происходит. Они
меня боятся. И я их боюсь. Но они-то знают, чего именно боятся. А я вс„
голову ломаю. Вот-вот, то, что я постоянно ломаю голову, и это написано у
меня на роже, и есть причина усиления их страхов. Доказательства?
Пожалуйста...
Они меня шантажируют кроликами и огородом, так? Прекрасно. Это значит,
что они хотят придать мне понятные аттрибуты. А поскольку я упорно
отказываюсь это делать, возникает волнение. Это как если бы фараон вдруг
вышел к народу без причиндал в руках, или Илья-пророк отказался бы метать
молнии. Здоймы рассматривают огород и кроликов как добрые приметы, а я - как
злостные оковы. Мне, моему Я добрые Здоймы хотели придать определ„нные
очертания, чтобы со мной можно было как-то жить рядом, чтобы меня уловить. А
я - напротив, стремлюсь стать вс„ неопредел„нней, неуловимей, и то
гипертрофирую сво„ Я, то напротив, стараюсь, чтобы оно вовсе исчезло. Хотя,
кажется, единственный путь к исчезновению Я и есть его бесконечная
гипертрофия. Следует выйти в бескрайнее, прорвав кокон, сферу, следует
перелиться через границы Я, чтобы проклятое обременительное Я исчезло,
утратив очертания. Иначе говоря - я мечтаю поступить подобно тому монашку,
который добрался до края земли и прорвал небесную сферу теменем, помнишь
такую картинку? Я мечтаю прорвать Круг Земной и Небесный, Круг Времени и
даже многослойные Круги Вечности, так как остановиться мне в моих мечтах
невозможно: я - радикал. Смешно? Конечно, смешно. И ещ„ смешнее: я, стремясь
избавиться от всех без исключения причиндал, в том числе от
благонад„жнейших, таких, например, как живот, по существу - аскет. И только
благодаря тому, что мне свойственно ломать голову.
А бедные Здоймы хотят меня просто узнавать, встречая на тропинке, желают
запомнить меня по приметам, хотя бы по тому же животу! Они хотят показывать
меня детям, приговаривая: "ото блукае товариш Исаев, товста добра людына,
хоч и з городу". А я назло им худею, отказываюсь от всех примет, я не хочу,
чтоб меня кто-то помнил. В сущности, я хочу не остаться в чьей-то памяти, а
исчезнуть из не„. Вот как я мечтаю проникнуть в вечность, и обрести
бессмертие: меня должны забыть все. Но и я должен забыть вс„. И прежде всего
- ум свой. Я вынужден теперь признать: обвинение в уме, предъявляемое мне
часто всеми, обоснованное обвинение.
Конечно, глядя на отсутствие в Здоймах пашен и фабрик, я был прав, не
желая ничего в этом пейзаже отнимать или прибавлять, не желая нарушать
установленный порядок. Желая ни во что не вмешиваться. Но моя логика
грешила... чем? Именно собою, логикой. И этот радикализм полного
невмешательства свидетельствовал вс„ о том же грехе: что я вс„ время ломаю
голову. Над тем, как бы мне остаться нейтральным по отношению к соседям, как
бы не вызвать их враждебности. Вот где ум проявляет свойственную ему
слабость, болезнь: ограниченность ума! Ведь в подлинной жизни, не в уме,
нейтральное поведение означает не полное невмешательство, как это логично
представлялось уму, а лишь частичное. Как это и делают сами Здоймы. Назов„м
это свойство как угодно, только чтобы отличить его от ума и не путаться в
определениях, ну хоть здравым смыслом: да, они не паш
...Закладка в соц.сетях
