Жанр: Драма
Деньги
...нице тротуара и наблюдали стену смерти на Первой
авеню. Выходя из тоннеля, дорога там разветвляется и резко взмывает вверх. Оказавшись на
эстакаде, колесное стадо немедленно впадает в панику, фырчит и взбрыкивает. Филдинг сказал
"автократу" отъехать, и мы предались раздумьям - облаченный в сизый костюм продюсер,
облаченный в мешковатый угольно-черный костюм и израненную плоть режиссер. Знаете, как
только нам открыли дверь, вмятины у меня на спине принялись немилосердно зудеть,
отвратительно зашуршали. Может, надо обратиться к врачу - вдруг там заражение. Или,
может, загрузиться пенициллином из личных запасов. Интересно, сколько в Калифорнии берут
за спину? Так или иначе, ночь придется провести, приклеившись спиной к самолетному
полиэстеру. Лучше домой. Домой.
- Ну что, - произнес я, - еще один псих. Именно этого нам и не хватало. И что за "вы
спасены"? От кого?
- Спасенный - значит утвердившийся в вере. Это, Проныра, фундаментализм, самое
вульгарное и пролетарское из всех американских верований. Никодим, и так далее. Евангелие
от Иоанна, глава третья. Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия.
- Чего?
- Смотри Библию, Проныра. Читал когда-нибудь?
- Читал, читал,
- Гопстер очень религиозный. Просто святой. Не слышал? Помогает в больницах, в
социальной службе Бронкса. Все деньги, которые папаша не спустит на баб илина бегах, Давид
жертвует благотворительности.
- Я же сказал. Еще один псих.
- Он нам нужен. Действительно нужен. С ним ансамбль будет просто идеальный. Самое
то, что надо. Этот парнишка взлетит высоко, очень высоко. Как думаешь, Проныра, - сказал
он и коротко хохотнул, - у него есть разрешение на все эти мышцы? Понимаю, понимаю, что
тебя беспокоит - но можешь расслабиться. Он вполне контролируем. Дорис все учтет в
сценарии, и как только Давид увидит текст, станет как шелковый. Они все станут как
шелковые. К тому же, ты ему нравишься. И всем им тоже. Жалко, конечно, что тебе надо
лететь, Только все на мази...
Да ладно, - сказал я себе, - прикинуть бюджет и заняться сценарием я спокойно могу и
в Англии. Если Дорис Артур закончит с опережением графика, можно послать пакет
экспресс-почтой, дойдет за сутки. Филдинг пообещал, что тем временем снимет мансарду или
студию, и в следующий приезд мы устроим пробы на эпизодические роли - официантов,
танцовщиц, гангстеров.
- То-то повеселимся, - сказал он. - Проныра, нас ждет светлое будущее.
Мы крепко-накрепко обнялись, щека к щеке. Как мне, оказывается, именно этого не
хватало - живых человеческих тисков. Подъехал "автократ", и я подписал на капоте
очередные контракты (дважды - где отмечено "РАСПИСЫВАЕТСЯ УЧАСТНИК
СОГЛАШЕНИЯ" и где "РАСПИСЫВАЕТСЯ САМ"). Филдинг махнул на прощание рукой и
скрылся за черным стеклом.
Налитый кровью глаз солнца всю дорогу разглядывал меня с явным неодобрением. В
"Эшбери" мне сообщили, что мистер Гудни уже "позаботился" о счете, более того, он
зарезервировал номер 101 до дальнейших распоряжений. Что ж, какая-никакая, а уступка. К
"Эшбери" Филдинг относился крайне неодобрительно и все наседал на меня, чтобы я снял
люкс или этаж в "Бартлби" или "Густаве" у Централ-парка. Но "Эшбери" ближе к моей
весовой категории. И я здесь привык.
Следующий этап - сборы и тэ дэ. Когда я засовывал книжку Мартины между складками
моего лучшего костюма, в дверь постучали, и вошел Феликс. Он нес белую Коробку размером с
небольшой гроб, перевязанную ярко-розовой лентой с пышным бантом. У Селины есть набор
такого же цвета - лифчик и трусики. Вообще, у меня на нее серьезные виды. Ну что, еще один
подарок?
- Примите посылку, - произнес Феликс, распрямляясь.
Даже когда он стоял расслабившись, все равно казалось, что Феликс бежит на месте.
- Держи, Феликс. Ты настоящий друг.
Он взял купюру, но сохранял озадаченное выражение.
- Не многовато будет? - добродушно поинтересовался он. - Перепил, что ли?
Мало есть на свете вещей лучше, чем невольная улыбка черномазого. Сто баксов она
стоит. Даже больше. Веки его были бесконечно черны, что делало прищур пристальней, а
улыбку - вкрадчивей. Поэтому Феликс навсегда сохранит наглый вид, даже когда станет из
черного мальца черным мужиком. Не исключено, что когда-то и я имел такой же вид, но
утратил. В школе мне все время говорили стереть с лица эту гнусную ухмылку. Но я даже не
догадывался, о какой ухмылке речь, так что как я мог ее стереть?
-Да ладно тебе, - сказал я. - Деньги даже не мои. Купи подарок подружке. Или маме.
- Полегче, полегче, - отозвался Феликс.
Черный чемоданчик лежал на постели рядом с белой коробкой. Я потянул за ленточку,
поднял крышку и услышал собственный хриплый крик отторжения, гнева и, возможно, стыда.
Я разорвал ее в клочки голыми руками. Потом встал посреди комнаты, говоря себе: спокойно,
главное - не горячиться. Но слезы успели хлынуть ручьем, неудержимо. Короче, момент не
лучше любого другого, такой же скверный. Яскажу вам, что это был за подарок, и, думаю, вы
меня поймете. В коробке не было ни записки, ничего, только резиновая женщина, по-поросячьи
розовая, с влажным блеском и широким оскалом.
Знаете, мне говорили, что я не люблю женщин. Какой вздор. Телки - это очень даже
круто. Мне говорили, что мужчины вообще не любят женщин. Неужели? А кто тогда? Потому
что женщины других женщин точно не любят.
Иногда жизнь становится очень знакомой. Иногда в глазах у жизни появляется до боли
знакомый блеск. Вся жизнь - это вендетта, заговор, мандраж, оскорбленная гордость, вера в
себя, вера в справедливость ее приливов и разливов.
Есть одна тайна, которой не знает никто: Бог - женщина. Оглядитесь! Неужто не
очевидно?
Над входом в бар покачивается вывеска с портретом Шекспира. Портрет тот же самый,
который я помню со школы, когда морщил лоб над 'Тимоном Афинским" или "Венецианским
купцом". Получше, что ли, нет? Неужели он действительно все время так выглядел?
Вообще-то, его рекламисты давно могли бы уже и подсуетиться, что-нибудь посимпатичней
предложить. Выступающая нижняя губа с бомжовой щетиной, уродский подбородок,
подернутые тиной бабулины глазки. А причесон-то, причесон. Ну не смех ли? Уильям Шекспир
всегда приносил мне грандиозное облегчение. После гнетущего визита к зеркалу или недоброго
слова от подружки, или обалделого взгляда на улице я говорю себе; "Какой все-таки Шекспир
был урод". Эффект просто чудодейственный.
- Толстый Винс, - спросил я, - что ты ел сегодня на завтрак?
- Я? Сегодня на завтрак я ел маринованную селедку.
- А на ленч?
- Рубец.
- А что ты будешь сегодня на обед?
- Мозги.
- Тлстый Винс, да ты больной.
Тлстый Винс таскает в "Шекспире" ящики с пивом- плюс, на добровольных началах,
вышибала. Последние тридцать пять лет он бывает здесь чуть ли не каждый день. Я тоже - по
крайней мере, мысленно. В конце концов, здесь я и родился, наверху. Он отхлебнул пива.
Толстый Винс препогано выглядит, и его сын Толстый Пол тоже... К Толстому Винсу я
испытываю какое-то особо сердечное чувство, отчасти потому что он также страдает сердцем.
Его сердце не дает ему спуску, и мое когда-нибудь тоже пойдет на приступ. Подозреваю, у
Толстого Винса ко мне тоже особо теплое чувство. Раз в пару месяцев он отводит меня в
сторонку и, дыша перегаром, интересуется, как мои дела. Никому больше это не интересно.
Только ему. Иногда он заводит речь о моей матери. Толстый Винс тоже вдовец. Его жена
умерла оттого, что была слишком простонародна. Всю недолгую жизнь она была явно не в
своей тарелке. Моя же мама загадочным образом пришла в упадок, не более того. Хорошо
помню, как после школы я забирался к ней в постель. Распад ощущался совершенно явственно.
Ностальгия по Америке. Переизбыток Барри Сама. Толстый Винс по совместительству работает
помощником управляющего бильярдной в "Виктории". Порядки у него там вполне
либеральные, и бильярдисты в нем души не чают. В подвале он оборудовал небольшую
кухоньку, где и готовит свою жуткую, стряпню. Толстый Пол гоняет шары, строит из себя
акулу зеленого сукна и отвечает за микроволновку. Распластавшись над столом номер один, он
пригибает голову так, что кий продавливает на подбородке ямочку, и берет костяные шары в
перекрестье прицела... Вскоре после смерти моей матери Толстый Винс затеял с моим отцом
знаменитую драку у мужского сортира в проулке за "Шекспиром", когда заведение еще только
раскручивалось.
- Это настоящая еда, сынок, - произнес Толстый Винс. - Тебе-то откуда знать, всю
жизнь в кабаке ошиваешься. Дай тебе пакет сухариков, ты уже на седьмом небе от счастья.
- Помнишь Лайонела? - спросил Толстый Пол.
- Помню, - ответил Толстый Винс.
Толстый Винс, конечно, не королевской крови, но определенную сдержанность в речи
проявляет, звуки цедит. Не то что сынуля- Толстый Пол, поперек себя шире, морда
совершенно каменная, бритый затылок и зверские светлые брови, придающие глазам
выражение куницы-ветерана, вдоль и поперек изучившей все крысоловки и заячьи силки.
Толстого Пола ни капли не волнует его акцент. И ведь, в чем весь ужас, никакой каши во рту,
каждый слог звучит угрожающе четко. Нечего и пытаться передать эту феерию в письменном
виде. Придется вам домыслить.
- Встречаю, значит, его в субботу, - сказал Толстый Пол. - Фу! говорю я, ты что,
кэрри наелся? Не, говорит он, кэрри в пятницу было. А что сегодня, спрашиваю я. Три пиццы с
пряностями, говорит он, и два китайских супа. Пока он на антибиотиках только из-за этой
дряни под мышкой, типа лишая. Через день сталкиваюсь с ним в клубе для дальнобойщиков.
Па, ты слышал, там поставили автомат для этих долбаных чипсов. Чипсов! - Судя по всему,
Толстый Пол до сих пор не мог оправиться от такого удара. - Воттакенная хренотень, полная
жидкого дерьма, раз в месяц кто-нибудь приходит и доливает через воронку еще жира.
Тридцать пенсов пакет. Лайонел, значит, стоит у агрегата и давится, засыпает в пасть горстями.
Брр. Нет, но какая дрянь. Слов нет. На четвертом пакете он поворачивается ко мне и говорит,
ума, мол, не приложу, с чего бы все эти проблемы с кожей!
- Пусть скажет спасибо, что еще жив, - проговорил Толстый Винс, - с тем, что он ест.
- Видел, какое он брюхо нажрал?
- Его отец отбросил копыта в пятьдесят один. Пять лет сидел на диете, но все толстел и
толстел. Потом вдруг выясняется, что он уминал диету плюс всю свою обычную жратву. А что
это была за жратва... нет, лучше и не думать. Когда Ева вернулась, она спрятала его челюсти, но
он смолол все в кашу и все равно заглотил. И денег у него сколько-то было.
- Деньги... - задумчиво протянул Толстый Пол. - Какой в них, на хрен, толк, когда
здоровья нету.
Говорят, французы живут, чтобы есть. Англичане же, с другой стороны, едят, чтобы
умереть. Я взял свою кружку, переместился к стойке и ухватил пакетик чипсов - с
креветочно-рольмопсовым вкусом, - а также упаковку хрустящих ветчинных хлебцев. Громко
хрустя, я развернулся и стал разглядывать народ. Все-таки, когда зависаю в "Шекспире", я не
совсем уродина. Рядом с Филдингом и кинозвездами я, конечно, не смотрюсь - но здесь мне
все карты в руки. Эти пролетарские бабищи, они страшнее смерти. Тяжелая все-таки жизнь у
пролетариата, износ высок. И кабаки не помогают, отнюдь. Я снова развернулся и оперся о
стойку, в обрамлении геральдических уличных знаков, зазывающих на пиво и бильярд,
пластмассовых пепельниц размером с супницу, потертых пупырчатых подставок под пиво,
которые кажутся влажными, даже когда сухие. На квадратной деревянной колонне висела доска
меню, с нацарапанными мелом навязчивыми перепевами фарша в кляре и поджарки-ассорти;
"и" и "или" были подчеркнуты, "кофе" и "чай" экзотически закавычены. Мой взгляд
остановился на циферблате древнего ящика для пожертвований. "Доверьте предсказание своей
судьбы Обществу друзей больницы Святого Мартина". Кидаешь в щель монету, и стрелка,
крутнувшись, указывает на тот или иной жребий. Выбор, честно говоря, небогат. "Обмани
могилу, портер - это сила". "Шар в лузу - не обуза". "Прочь тоску-кручину, ждите
крошку-сына"... Ничего особо угрожающего. Хотя любые знамения меня пугают. Вот если бы
Общество друзей больницы Святого Мартина предлагало, скажем, что-нибудь от облысения
или конский возбудитель, тогда им не пришлось бы подачки клянчить. Я просунул в щель
десятипенсовик, и монета, удовлетворенно звякнув, упала на дно ящика. Крутнулась стрелка:
"Деньги на подходе". Я кинул еще одну монету: "Остерегайтесь ложных советов". Хорошо,
договорились. Я поднял голову, и кривое балаганное зеркало со скрипом повернулось вокруг
оси; из-за отворившейся стеклянной двери выглянул мой отец и ободряюще поманил меня,
словно с боковой линии поля. Так что я поднырнул под канаты.
- Здорово, пап, - сказал я.
На нем была черная кожаная куртка и белый шелковый шарф. И шевелюра у папаши
очень даже ничего, серебристая и обильная. Хотел бы я так же выглядеть в его возрасте.
Собственно, я не возражал бы выглядеть так и сейчас. Вообще-то, я не возражал бы выглядеть
так лет пять назад или даже десять, если подумать. Все дело в сердце, в моторе. Мой барахлит.
- Не называй меня так, - поморщился он. - Мы же друзья. Зови меня Барри. Так
вот, - проговорил он, обнимая меня скрипучей рукой за плечи и ведя в гостиную, она же
кабинет, - я хочу познакомить тебя с Врон.
- Врон?
Он что, уже на роботов перешел, подумал я. Папа дернул меня за волосы, и я остановился.
- Да, Врон, - повторил он. - Будь добр, веди себя как следует.
И в моем-то произношении это имя звучит черт знает как. А у папаши трудности с буквой
"р" (небный какой-нибудь дефект, или с уздечкой не того), так что в его варианте Врон звучало
еще хуже.
Все эти годы явно пошли гостиной на пользу. Теперь здесь пахло деньгами. Ребристую и
прыщеватую газовую горелку, в зыбком тепле которой я натягивал школьную форму, заменила
черная корзинка для яиц с имитацией угля. Вместо древнего стола, за которым я завтракал,
стоял застекленный коктейль-бар с отделкой из пупырчатого пластика, тремя высокими
табуретами, впечатляющей батареей сифонов и шейкеров. Врон откинулась на спинку
эффектного дивана, обитого белым рубчатым вельветом. Бледная брюнетка, уютно сложена
моего возраста. Где-то я ее уже видел.
- Очень рад вас видеть, - произнес я.
- Премного о вас наслышана, Джон, - отозвалась Врон.
- У нас такое счастье, - с хрипотцой проговорил папа. - Правда, красавица моя?
Врон кивнула.
- Сегодня для моей Врон особый день. Врон, покажи ему.
Врон села прямо, запахнула полы расписанного иероглифами платьица и, махнув
широким рукавом, вытащила с полки кофейного столика порнографический журнал "Денди"...
В чем, в чем, а уж в порнографических журналах я разбираюсь: "Денди" - издание не самой
высокой пробы, ориентированное на скромные запросы и мозолистые ладони работников
физического труда; типичный образец - беспутная домохозяйка или веснушчатозадая шведка,
самозабвенно выкручивающаяся из типового нижнего белья.
- Присядьте, Джон, - объявила она и похлопала рядом по дивану.
Послюнив кончики пальцев, она стала листать журнал. Со вздохом, едва не кудахча от
наслаждения, нашла нужный разворот и ласкающе примостила у меня на коленях. Отец тоже
сел. Руки их легли мне на плечи; их перезрелые, выжидающие, такие человеческие лица
оказались в дюйме от моего.
Я раскрыл журнал пошире. С правой страницы прямо на меня смотрело лицо Врон
крупным планом. Горло ее пересекала надпись "Врон" - опять же в кавычках, со всей
несбыточностью их экзотического посула,
- Ну давай, Джон, - услышал я ее шепот.
Я перелистнул страницу. Врон в типичных придурочных оковах и альковах, делает все то,
за что этим девицам платят. Я перелистнул страницу.
- Помедленней, Джон, - услышал я ее шепот. Врон на железном стуле, локти вбок,
приподнимает тяжелые груди. Врон, выгнув спину и задрав ноги, лежит на взъерошенном
белом ковре. Врон распростерта на багажнике "гиены" с откидным верхом. Врон в полуприседе
на зеркальном полу. Я перелистнул страницу.
- Вот, - услышал я шепот Врон.
На последнем двойном развороте Врон стояла на коленях, вскинув к аппарату
перетянутый подвязками зад, глубоко проминая пурпурными ногтями кожу ягодиц. Теперь я
узнал ее. Вероника; одаренная стриптизерша. Отсюда же, из "Шекспира".
Врон всхлипнула и расплакалась. Папа мужественно поглядел на меня. Если не
ошибаюсь, он тоже обронил слезу-другую.
- Я... я так горжусь, - выдавила Врон.
Отец набрал полную грудь воздуха и встал с дивана. Звучно хлопнул по крышке бара.
- Розовое шампанское, - объяснил он. - Сегодня же особенный день, так? Ну хватит,
Врон. Хватит, глупышка. Держи, милая, за тебя пьем. - Он снисходительно шевельнул
носом. - Держи, Джон,
- Врон, Барри, - произнес я. - Будем здоровы.
Домой я поехал на "фиаско". Не считая поврежденной системы охлаждения,
периодических неисправностей с тормозами и гидравликой, а также склонности резко
принимать влево в самый неожиданный момент, машина в сравнительно приличном состоянии.
По крайней мере, заводится она чаще, чем не заводится, в общем и целом. Сомневаюсь, чтобы
Селина часто выводила "фиаско", пока я в Штатах, а Алеку Ллуэллину машина ни к чему, он
круглые сутки под замком... Дорога от Пимлико до Портобелло заняла полтора часа с лишним,
и когда я припарковал "фиаско" на двойной желтой линии у своей берлоги, было уже
заполночь. Почему дорога заняла у меня полтора часа с лишним? Полуночная транспортная
пробка. Можно подумать, час пик. Это все долбаная свадьба в королевском семействе. Почти
час я проторчал в закупоренном туннеле. "Фиаско" перекалялся. Я перекалялся. Все машины
были набиты иностранцами и ухмыляющимися пьяными. Горловина туннеля раздулась, как при
эмфиземе, - от табачного дыма, выхлопных газов и сквернословья. Наконец мы выехали под
звездный полог. Соедините точки... У Лондона сбит суточный ритм. У Лондона культурный
шок. Все не то и все не так.
Когда я вошел со стаканом в руке, Селина присела в кровати.
- Чем занимаешься? - спросил я.
- Книгу читаю.
- Чего?
На коленях у нее действительно лежала "Милочка". Рядом - телепрограмма.
- И как там Барри?
- Нормально.
- Видел его новую корову? Он говорит, что собирается жениться на ней. А недавно
опять приставал ко мне.
- Не приставал. И как это было?
- Он засунул голову мне под юбку.
- Что?
- Я думала, он шутит, пока он не попытался стянуть с меня зубами трусики.
- Господи Боже.
- Доктор?
- Да?
- Доктор, кажется, у меня синяк на бедре, с внутренней стороны. Не посмотрите?
Бензиновый король предложил мне пятьдесят нефтедолларов за минет в лифте.
- И что ты сделала?
- Потребовала семьдесят пять. Но тогда он захотел по полной программе, и, по-моему,
он слишком стиснул мое бедро. Не посмотрите, доктор?
Я сказал ей, чтобы кончала с этой докторской ерундой, и говорила по-человечески - о
бензиновом короле, его нефтедолларах, о том, что он с ней сделал... На последнем издыхании
она произвела звук, которого я от нее никогда еще не слышал - ритмическое подвыванье,
безудержно порывистое или безнадежно умоляющее. Слышать этот звук мне доводилось, но не
от Селины.
- Ты что, - негодующе сказал я (вроде, в шутку), - не придуриваешься?
Она вздрогнула и гневно вспыхнула.
- Придуриваюсь, конечно, - выпалила она.
Самое интересное, что единственный способ, каким я могу заставить Селину
действительно захотеть спать со мной - это самому не хотеть спать с ней. Способ
безотказный. Она распаляется не на шутку. Беда в том, что когда я не хочу спать с ней (такое
бывает), я действительно не хочу спать с ней. Когда такое бывает? Когда я не хочу спать с ней?
Когда она хочет спать со мной. Мне нравится спать с ней, когда ее такая перспектива ни капли
не вдохновляет. Она почти всегда спит со мной, если я как следует накричу на нее или стану
угрожать, или дам ей достаточно денег.
Замечательная система. Работает как часы. Мы с Селиной моментально находим общий
язык. Селина же все понимает. В двадцатом веке она как рыба в воде. Настоящий городской
ребенок. Когда мы в постели, разговор иногда заходит о... Занимаясь любовью, мы часто
говорим о деньгах. Мне это нравится. Люблю сальности.
Не спалось. Сна ни в одном глазу, хоть ты тресни. Зато Селина спала как убитая. Это у нее
тоже хорошо выходит, соня она первостатейная, с детской такой улыбочкой.
Я вылез из кровати, прошлепал на кухню в своей кургузой ночной рубашке и плеснул себе
выпить. Огляделся в поисках улик. Когда я приехал из аэропорта - вчера, плюс-минус
неделя, - то квартира показалась мне какой-то встрепанной, не до конца обжитой, как будто
уборщице не дали завершить свой труд или снова успели напачкать. На столе стояли цветы,
зато в корзине для белья - ни одной пары трусиков. В холодильнике было свежее молоко, зато
в чайнике - совсем дохлая заварка, а ведь Селина у нас знатная чаевница. С чаем она очень
разборчива и нередко таскает пачку в своей сумочке... Она меня ждала. Я это сразу понял по ее
волнению, наигранному, чересчур драматичному. "Где ты была?" - спросил я. "Здесь!" -
воскликнула она, весело мотнув головой. "Откуда ты знала, что я прилетаю? " "Ничего я не
знала", - твердила она. А я никому не говорил, что возвращаюсь, даже Элле Ллуэллин,
никому. Ладно, фиг с ним, подумал я и попробовал тут же завалить Селину в койку, с корабля
на бал. Мне было охота поскорее восстановиться во владении. Она позволяет мне какое-то
время поваландаться с ней, не скупится на эти притворные ахи-вздохи, до которых, как
прекрасно знает, я весьма охоч, и обещает в полной мере проявить свой необузданный, Богом
данный талант - как вдруг трубит отбой, скатывается с постели, оправляет платье,
приглаживает волосы, переодевает туфли, припудривает носик, выпускает изо рта мой прибор и
требует ленч.
Мы отправляемся в "Крейцер". Я обжираюсь и упиваюсь так, будто сегодняшний день -
последний. Сказать нам особо нечего. Да и как тут задашь каверзный вопрос, когда тебя ведут
на четвереньках вверх по лестнице. Еще чего не хватало, чтобы я ей суфлировал. Меня
слишком пугает перспектива землетрясения или ядерной войны, или инопланетного вторжения,
или Судного дня - что они встанут между мной и заслуженной наградой. Ничего вы не
добьетесь от Джона Сама, кроме светского трепа, лести и визгливых требований налить еще.
Ополоснув рот чем покрепче, чтобы зубы не ныли, я мчусь домой и оставляю "фиаско" посреди
улицы. К этому моменту я уже всемогущий кудесник жратвы и бухла, приворотного зелья и
любовных чар. Селина заходит в спальню с низко опущенной головой. Оглушительно крякнув,
жарко пыхнув, я расстегиваю ремень.
...С кофейного столика я взял стопку почты и сдал себе конверт снизу. Тот содержал
перечень моих банковских счетов, я сразу его узнал - с характерной коричневой виньеткой и
сургучной печатью, словно запекшаяся кровь. Разумеется, теперь банковский счет уже не мой.
Теперь это совместный банковский счет. Половина его принадлежит Селине - чтоб укрепить
ее достоинство, самоуважение, помните? Я взломал печать большим пальцем. И перечень был,
вот не сойти мне с этого места, длиной в три страницы! Среди лаконичных пунктов дебетовой
стороны - "Ю-Эс Эппроуч", "Виноферма", доктор Марта Макгилкрист, газ, "Крейцер",
"Махатма", "Транс-американ", опять "Виноферма"- теперь толпилась целая армия новых
селининых партнеров родом из времен оных. Ну и компания! Можно подумать, что когда
Селине приспичит потратиться, она зависает в Трое или Карфагене: "У Зевса", "Голиаф",
"Амариллис", "Афродита", "Ромео и Джульетта", "Ромул и Рем", "Элоиза и Абеляр"... Я с
самого начала подозревал,, что Селина тратит все деньги на массаж, парикмахеров и нижнее
белье, - но это еще когда с деньгами у нее было туговато. Наиболее предательски смотрелся
единственный пункт на кредитовой стороне - две тысячи фунтов, с авансового счета.
Жаловаться, пожалуй, не на что. Так мы и договаривались. Таково наше джентльменское
соглашение. Но в том-то вся и беда с этим достоинством и самоуважением - они в такую
чертову уйму денег обходятся!..
Так вот, теперь я один из безработных. Чем мы занимаемся целый день? Сидим на
крылечке или топчем тротуары, группами и поодиночке. Тротуары - как бесшвейные ковры
после изуверского кутежа с тошнотворным бухлом и суррогатной жратвой; можно подумать,
вчера небесная канцелярия весь вечер топила свое горе в вине, а потом в полном составе
блевала с высоты тридцать тысяч футов. Мы сидим, нахохлившись, в парках, окруженные
плебейскими цветами. Ничего себе (думаем мы), как медленно жизнь-то течет. Я вырос в
шестидесятые, когда возможностей было море, подходи - бери. А нынешняя молодежь
разлетается из своих школ, и куда? Никуда, попросту на хрен. Молодежь (и это видно по их
лицам), прикинутые под стегозавров горемыки, никчемушники с петушиными гребнями, они
выработали подходящую реакцию на все это - а именно никакую. Им все пофигу. Очередь за
пособием начинается прямо с детской площадки. Уличные беспорядки - это их игры и танцы,
весь Лондон им - гимнастический зал. Другие же тем временем повсюду копят жизнь. Деньги
так близко, буквально рукой подать, но все на другой стороне - вы только и можете, что
прижать лицо к стеклу. В мое время, если хочешь, можно было просто забить на учебу,
податься хипповать. Деньги и об этом позаботились - теперь податься некуда. От денег не
укроешься. Теперь от денег укрыться негде. Так что иногда, когда ночи жаркие, деньги бьют
витрины и хватают, что плохо лежит.
Тем временем какие-то совершенно примитивные твари разъезжают вокруг при деньгах
на своих "торпедах" и "бумерангах" или сидят при деньгах в "Махатме" или в "Ассизи", или
просто стоят при деньгах - в магазинах, в кабаках, на улицах. Они всяких форм и расцветок
бывают - невольно облагодетельствованные глобальной шуткой, которую отмочили и
продолжают отмачивать деньги. Они ничего не делают - за них работает национальная
валюта. В прошлом году все распивочные кишмя кишели немыслимо расточительными
ирландцами; в карманах у тех были не деньги, а бери выше - е
...Закладка в соц.сетях
