Жанр: Драма
Деньги
... чуть позже, но... Позже? Ну, мать-мать-мать. Говорят же, что пешка -
душа шахмат. Видно, именно поэтому я не обращаю на пешек особого внимания, по крайней
мере до эндшпиля, когда поневоле о душе задумаешься. Эти четыре белых скинхеда
надвигались на меня, словно космические захватчики сквозь экранную круговерть. Линия
обороны черных встречала их зиянием прорех. Маятник снова качнулся в противоположную
сторону.
- Самое странное, - задумчиво проговорил Мартин, - самое странное, почему
Филдинг не рванул когти раньше. Наверно, его слишком захватил собственный вымысел, со
всеми многочисленными нюансами. Фокусник, лгун-умелец, сценарист - в чем-то они даже
беспомощны. Ну и нельзя забывать оборотную сторону его характера. Все это сыграло свою
роль. Почему он не дал вам тогда спокойно уйти из "Каравая"? Потому что крепко подсел. На
вымысел, на игру. Он хотел доиграть до конца. Как и все мы. Неудавшийся актер, он и
отомстить хотел по-актерски. Отомстить реальной жизни.
На фланге началась разборка, пешки показали зубы. Должно быть, это нас раззадорило,
потому что когда закипело основное кровопролитие, пленных мы не брали. Сгинувшие пешки
вдохнули новую жизнь в его спящие фигуры; и вот все мое таким трудом возведенное строение
рухнуло, я схватил что успел и с жалобным воем откатился на задний рубеж. Сводки доносили,
что потерял я всего-то на пешку больше, но две мои фигуры находились под боем, и жирная
ладья Мартина внедрилась на мою вторую горизонталь. Свести бы к ничьей, подумал я, хоть бы
свести к ничьей. Выигрыш мне уже никак не светит. Но я не могу позволить себе проиграть -
еще одного проигрыша я точно не переживу.
- Вы можете вспомнить, - спросил он, - что Филдинг сказал тогда после драки?
Что-то ведь он сказал. Вспомните, пожалуйста.
- Да не помню я. Лютик... пес... смерд и ящик. Что-то типа того. Бред, короче, какой-то.
- А может, "лютый пес смердящий"?.. Потрясающе. Чистый перенос. Предатель Яго!
Знаете что? Играете вы сильнее, чем я думал, но все равно это избиение младенцев. Давайте
так. Если выигрываете вы, я плачу. Если ничья, то выигрываете вы - это будет с моей стороны
акт доброй воли. Если выигрываю я, то я просто возьму у вас какую-нибудь одну вещь. Какую
захочу, но лишь одну. - Он кивнул на кубик. - Все равно деньги сейчас- это просто анекдот
или символ. Пола, статуса, фаллический символ. Ничего не забыл?
Ах ты лиса, подумал я. Ссылку на его драндулет я не мог не уловить. Мартину явно не
давал покоя "фиаско".
- По рукам?
- По рукам.
И шансы свести к ничьей у меня были. Да, размен вышел не в мою пользу, ладью на коня,
но я отыграл потерянную пешку и вступил в окончание, как уличный пес, рвущийся к дому - и
к еде, теплу, укрытию. Диспозиция следующая. Белый король, пешка, ладья; черный король,
пешка, конь. Пешки друг против друга на вертикали ферзевого слона. То есть, теоретически
Мартин мог бы, наверно, и выиграть, но на моей стороне было время. Беседу он поддерживал,
можно сказать, собственноручно - и все за счет своего времени. Теперь у меня оставалось
девятнадцать минут, а у него - меньше семи... Наши пешки пошли в лобовую атаку,
сопровождаемые королями. Его ладья загуляла по всей доске, приблизилась, снова отступила.
Мой конь твердо держал рубеж. Сплошные пробки, объезды и тупики; любой решительный ход
Мартина привел бы к вилке на короля и ладью. Тикали секунды. Я даже осмелился на вылазку
конем, безобидно вклинившись между его ладьей и пешкой.
- Изумительно, - произнес он и сделал выжидающий ход королем.
Я жадно уставился на доску. Ладью можно было безболезненно скушать. Размен, потом
сблокированные пешки - и ничья. Финита. По-моему, у меня даже приключился средней силы
стояк, когда я склонился к Мартину и проговорил:
- Друг, надеюсь, ты это серьезно, потому что взять ход обратно я не позволю. Удваиваю.
- Удваиваю.
- Удваиваю.
- Удваиваю.
Я откинулся на спинку и стал смаковать скотч. Какая роскошь - даже с перекошенной
мордой, в съемной берлоге, на пределе сил. Пусть Мартин осознает, что его ждет. Я возьму его
ладью конем. Он возьмет моего коня - или сдаст партию. Итак, останутся четыре фигуры: его
король слева от моей пешки, мой король справа от его пешки. Когда я получу чек, порву тот в
мелкие клочки и швырну Мартину в лицо. "Вот ваша плата", - скажу я и укажу ему на дверь.
- Шестьдесят четыре тысячи фунтов, - проговорил он. - Сомневаюсь, что у вас
столько наберется. Но я все равно возьму то, что хотел. Пропажи вы не заметите. Вы даже не
знали, что у вас это есть.
- На что вы нацеливались? На "фиаско", правда?
- Вы не понимаете. Это не машина, а посмешище. Кажется, я понял, как Филдинг это
провернул, откуда взял деньги. Сколько вы потратили за всю эту аферу? Лично?
- Не в курсе. Вряд ли много. За все платил Филдинг.
- А вот и нет. До меня наконец дошло. Задумка была - блеск. Вы же подписывали кучу
документов. Так вот, подозреваю, вы подписывали их дважды. Один раз в графе "Участник
соглашения", другой раз в графе "Сам". Но это же ваше имя. И компания, которую вы
учредили, называлась не "Гудни и Сам", а "Сам и Сам". Просто "Сам". Гостиницы,
авиабилеты, лимузины, зарплаты, аренда студии. Все это вы оплачивали сами. Сам.
Я пожал плечами с полнейшей невозмутимостью и сказал:
- Продолжим игру.
Я взял его ладью. Он взял моего коня. Четыре фигуры застыли - ни туда, ни сюда. Мы
встали со стульев, потянулись и с вызовом глянули друг на друга. Я предложил ему руку для
пожатия и сказал:
- Ничья.
- Нет. Боюсь, вы проиграли.
- Да ну, совершенно патовая же ситуация.
Я легкомысленно показал на доску - и увидел, что он прав. Я мог двигать лишь короля,
снимая при этом защиту со своей пешки. Мартин же затем спокойно ел мою пешку королем, не
снимая защиты со своей.
- Цугцванг, - проговорил он.
- Это что еще за хрен?
- В буквальном переводе это значит "обязан ходить". То есть, проигрывает тот, чей ход.
Если бы сейчас ход был мой, вы бы выигрывали. Но ход ваш. Так что вы проигрываете.
- Игра случая. Дуракам везет.
- Едва ли, - ответил он. - Оппозиция - тоже своего рода цугцванг, когда
взаимоотношение между королями становится регулярным. Бывает, правда, и косая оппозиция,
и коневая. В теории композиции есть такое понятие, этюды на тему полей соответствия. Дело в
том...
Я зажал уши. Мартин продолжал говорить - призрачный, вощеный, с рябью на лице. Не
знаю, услышал ли он мой новый голос, или тот звучал лишь у меня в голове, но я произнес:
- Я посмешище. Посмешище! А ты... Это все ты.
Я и не заметил, как первый раз замахнулся, - но он заметил. Он пригнулся или шмыгнул
в сторону, или резко отклонил корпус, и мой кулак врезался в бра у него над головой.
Крутнувшись по широкой дуге, чтобы вмочить тыльной стороной руки, я споткнулся о низкий
стул, ребро спинки которого угодило мне под дых. Вскочив, я замолотил воздух, как мельница.
Я метался по комнате, как большая обезьяна в маленькой клетке. Но ни одна плюха не
достигала цели. Черт побери, да его тут просто нет, просто нет. Последний удар поверг меня
ниц возле носорожьего дивана, который пнул меня прямо в лицо своим квадратным, окованным
железом, ботинком. Нарыв у меня в голове лопнул или вскрылся. Комната накренилась,
забурилась и с реактивным свистом унеслась в ночь.
Когда я очнулся, Мартин по-прежнему был в комнате и по-прежнему говорил.
Когда я очнулся, Мартина уже не было, и не доносилось ни звука.
Как только рассвело, я вышел на улицу в последний раз. Потом вернулся. Что тут еще
скажешь? Чихающий полицейский, скорбный регулировщик движения, лысый чернокожий
почтальон в кроссовках. И люди, один за другим, движущиеся курсом ночь - день по своим
привычным делам. Потом я вернулся. Ну что тут еще скажешь? Что?
Я выставил в ряд бутылки скотча, выложил мартинины транквилизаторы и еще сорок
таблеток из моей кухонной аптечки. Набросал записку самоубийцы, на этот раз коротенькую.
Она гласила: "Дорогая Антония, пожалуйста, не заходи в спальню. Отправляйся домой и
позвони в полицию. Прошу прощения, что задолжал. Прошу прощения за весь бардак".
Горстями засыпал в рот таблетки и проглотил. Эффект был на удивление быстрый. Сначала
туман клубился, словно любовь, да-да, словно любовь, какой на этом свете не сыщешь, и я
залился слезами и произнес:
- Ну давай. Возьми меня. Поскорее, ну давай же.
Но потом я ощутил последний прилив стыда. Вся жизнь моя была анекдотом. Вот
смерть- это будет серьезно. Потому, наверно, я так и боюсь... Дружище, не надо брать с меня
пример. Пожалуйста, сестренка, попробуй как-нибудь иначе. Скоро нас обоих не будет. Давай
напоследок подрожим вместе от страха. Дай руку. Чуешь дрожь...
Декабрь, январь. 1981, 1982.
Угадайте что. Я тут давеча концы чуть не отдал. Угу. Был, можно сказать, на волосок
от гибели. Кто виноват? Ну конечно. "Фиаско". Рассекаю это я себе милях на двадцати пяти
в час. Хотя, если подумать, вряд ли скорость была выше двадцати или пятнадцати. Холодная
погода "фиаско" не по нраву. Жаркая тоже, да и дождливая. Честно говоря, "фиаско" почти
всегда подкладывает свинью, если нужно куда-нибудь ехать. При всех его достоинствах,
проехать без затей из пункта А в пункт Б - это не из репертуара "фиаско". Больше всего ему
нравится - и в этом он настоящий профессионал - торчать на месте... Глубокие слякотные
колеи основательно избороздили магистральные трассы. Такая дорожная обстановка
машинам наиболее ненавистна, скорость движения определяется скоростью самого
медленного, тысячного звена: после вас, только после вас. Я резко вильнул вправо, решил на
пробу срезать, откромсать от внешнего ряда новый ломтик. Не исключено, что до "фиаско"
никто по этой улочке сегодня еще и не ездил. На вид асфальт казался мокрым, а по ощущению
сухим. Я рванул к перекрестку, тронул тормоз и очутился на идеально гладкой стремнине
черного льда. Микросекунду или две я даже ощущал удовлетворение от того, что "фиаско"
решил наконец себя показать. Вернувшись волею заклинивших колес на предыдущий этап в
развитии транспорта, мы как на санках скользили по улице игрушечного городка. Ух ты,
подумал я. Дальше-то что?
Мы вылетели на широкую улицу, со скоростью звука, скоростью вопля, только вопля
никто не слышал. А улица такая цивильная! Изумленно фыркнул толстый автобус. Кто-то
сделал сальто через руль велосипеда. С дребезгом содрогнулся, с лязгом тормознул молочный
фургон. "Фиаско" вполоборота развернулся на своих полозьях и боком пропахал слякоть по
направлению к машинам, припаркованным у противоположной обочины. Я беспомощно
боролся с рулем. Словно корабль к пристани, "фиаско" вплыл в узкую бухточку и со скрежетом
замер - видимо, надолго.
Я выбрался наружу. Улица замерла столбом и хлопала глазами. Я кинул монету в счетчик
парковки, зашел прямиком в распахнувшую мне двери "Принцессу Диану", заказал двойной
скотч и тяжело облокотился на стойку, в шоке от воображаемых ран. Господи Боже. Чуть
ведь концы не отдал.
В Лондоне Рождественские праздники. Рождественские праздники - это время, когда
мелочь из рук таксиста кажется раскаленной, словно монеты, извергнутые недрами
однорукого бандита, когда конторские крысы пытают счастья в роли кабацких остряков и за
длинными столами дешевых бистро, когда в застывшие предновогодние дни люди хвастают
перед всем миром своими подарками в автобусах и поездах метро: воротнички охватывают
шею, как холодный компресс, перчатки лежат на коленях, окоченевшие, как маринованные
осьминоги, блестят в наемном свете часы и авторучки. Рождественские праздники - это
время, когда все девицы воркуют, как мол все "мило" и "чудесно".
Первый в этом году снегопад вызвал замешательство, бардак и анархию, как и каждый
год. Всю неделю я бродил по лондонским улицам и никак не мог взять в толк, на что они
похожи. Что-то до ужаса знакомое. Люди вихляются на своих дефектных гироскопах. С
гиканьем топчут испещренную следами копыт парчу. Мы смотрим под ноги, чтобы не
споткнуться, но вряд ли скажем, что видим под ногами. Минут пятнадцать снег был
скрипуче-белым, хрустяще-чистым. А потом - совершенно бесцветным, даже не серым. На
что это похоже? С грязной накипью и запруженными канавками то мути, то блеска, этот
снег похож на полный отстой, на лондонское небо. Летнее лондонское небо - вот на что
похожи зимние улицы. Точно же, на летнее небо. Так что, опять двадцать пять?
Второй в этом году снегопад вызвал замешательство, бардак и анархию, как и каждый
год. Второй снег оставался белым и крепким гораздо дольше, чем первый. Второй снег был
куда качественнее - видно, и стоил дороже. Как и каждый год, снег свалился как снег на
голову. Все удивились. Я удивился. С другой стороны, удивительная все-таки штука снег. На
какое-то время пейзаж: сделался совершенно лунным. Стало тихо. Пока наутро тишину не
нарушил извиняющийся шепот смущенных автомобилей. На цыпочках мы вышли на улицу и
завертели головами, щурясь и моргая. Можно подумать, каждый считает, что он в ответе за
все. Но порой мы все-таки воздаем себе должное.
Кстати, о долгах. В которых я как в шелках. Не подскажете часом, где можно снять
квартиру подешевле? Не одолжите немного денег - до четверга? Я верну. Честное слово,
верну. Мартин был прав. Как всегда, до меня дошло последним: мои адвокаты наконец
установили, кто финансировал всю психодраму, от закусок до десерта, от "а" до "я". Я и
финансировал. Дурачина-простофиля. Блин! Почему я не прочел ни одной бумажки из всего,
что он мне на подпись подсовывал? Ну как слепого щенка обвели, честное слово! Впрочем, он
сумел очаровать еще кучу народу, всем пыль в глаз пустил; у меня есть доказательство,
потому что восемь или девять из них подавали на меня в суд, в том числе Лорн Гайленд,
Кадута Масси, Лесбия Беузолейль и Давид Гопстер. В конце концов я обзвонил всех четверых и
честно поплакался в жилетку. Свой иск Кадута отозвала довольно быстро, но чисто в
психологическом плане с ней оказалось тяжелее всего.
- Я, давшая тебе... но зачем, Джон? Зачем? Ну скажи, зачем? Зачем? Зачем ты так с
родной... ну зачем?
Будь у меня по пятицентовику на каждое кадутино "зачем?", я бы не сидел в этой
заднице. Ответа я так и не знаю. Зато Лорн меня приятно удивил. Он был спокоен - и
благожелателен - как никогда.
- Ничего, Джон, - сказал он мне, - это бывает.
Ой ли?
- Сплошь и рядом, Джон, - заверил он меня.
Ой ли? Да неужто? С Гопстером, как и следовало ожидать, проблем не возникло.
"Троглодит" сделал в Нью-Йорке большие сборы, и Гопстера подписали на серию
романтических комедий. Не исключено, что вы о нем слышали, - теперь его звать Дэвид
Родстер. А вот его давешняя подружка Лесбия Беузолейль, напротив, жаждет моей крови.
Хоррис Толчок мучает меня ежедневно - не по телефону, так по почте.
- Я располагаю видеозаписью, - недавно объявил он, - где вы, голый, избиваете мою
клиентку. Приятель, тебе припаяют за изнасилование.
Но мой адвокат полагает, что удастся спихнуть все на Гудни. Филдинг в настоящее
время проходит психиатрическое обследование в исправительном учреждении в Палм-Спрингс.
Хотите знать, зачем ему это было надо? Действительно хотите? Ладно, позвоните Берил.
Звякните его матушке. Я дам вам ее номер. Она и расскажет, зачем. Про его мотивировку она
может говорить часами. Она даже перезвонит вам. Если вы действительно хотите узнать,
зачем Филдингу это было надо, позвоните Берил Гудни. Ее номер 2210-6110. Код 215.
Без денег вам один день от роду. Без денег в вас один дюйм роста. Плюс до нитки
раздеты. Но самая прелесть, что когда у вас нет денег, то с вас ничего и не возьмешь. А то
ведь могли бы взять, еще как могли бы. Но когда вы на мели, никто и не почешется. С другой
стороны, теперь мне обещают вчинить не только гражданские иски, но и уголовные. Речь
идет о попытке экстрадиции (внимание на экран, формулировка - закачаешься) по обвинению
в "безрассудности, несправедливом обогащении и грубом безразличии". Мой адвокат говорит,
что мы еще поборемся, и что шансы очень даже ничего, если только я буду платить ему
чертову уйму денег. При нынешнем положении дел в Америку мне лучше бы не соваться. Но у
меня нет ни малейшего желания туда соваться. Я не в состоянии позволить себе туда
сунуться... И я так быстро выпадаю из-под всего этого влияния. Моя жизнь утрачивает
форму. Большие силы, пентаграммы власти и успеха не способны более ни повредить мне, ни
порадовать.
Толстый Винс нашел для меня работенку- торговать с лотка мороженым в Гайд-парке.
Приступаю с весны. Еще он предлагает мне попробовать вышибалой; он думает, у меня
получится. Возможно, когда-нибудь я вернусь в рекламу. Все рекламщики просто обожают,
когда ты лопухнешься, и любят выказывать свое обожание. В данный момент мое имя
смешано с дерьмом. Это часть той платы, которую они взыщут с меня за то, чтобы принять
обратно. В конце-то концов примут. Но иногда я думаю, что не захочу возвращаться. Когда
вижу по ящику рекламу, мне становится тошно, до самых печенок. Никуда от телевидения не
денешься, телевидение - это религия, мистика для заурядных умов, и я не хочу работать в
такой чувствительной области, не хочу навязывать товар. Если бы все мы отложили свой
инструмент, взялись на десять минут за руки и перестали верить в деньги, то они враз
исчезли бы. Естественно, мы так никогда не сделаем. Может быть, в деньгах и кроется
главный заговор, главный вымысел. Не говоря уж о главной наркозависимости - все мы
наркоманы, и никак не переломаться. Это даже не изобретение двадцатого века (кроме
характерного надрыва). При всем желании, завязать с этой дурью не выйдет. Желтый дьявол
сидит на горбу крепко, хрен скинешь.
Я по-прежнему ору благим матом, заливаюсь слезами и бессвязно лопочу, впрочем я
всегда был такой. Я пью, дерусь и рассекаю по улицам, как по кренящейся палубе. Я
по-прежнему зона повышенного риска. Я по-прежнему старая трущоба.
Что до моей попытки самоубийства, то вы уже, наверно, поняли, что вышел облом. Я
высосал полторы бутылки скотча и проглотил девяносто таблеток транквилизаторов.
Какое-то время я чувствовал себя просто зашибись. Экая фигня, самоубийство, подумал я, раз
плюнуть. Я сидел и ждал. Потом возник страх. Будто усушка и утруска; казалось, мир
становился больше и чернее, а я бледнел и уменьшался. Надо срочно выпить, сказал я себе, и
принять транквилизатор. Вдруг я опять взбодрился, ощутил прилив оптимизма. Вдребезги
расколошматил телевизор, стереосистему и видак. Хотел было сбегать вниз и показать
"фиаско", где раки зимуют, но к этому моменту я уже довольно часто падал, плюс вспомнил,
что машина осталась на Майда-Вейл. Наверно, как раз тогда у меня возникли первые
серьезные сомнения. "Да слушай, я же пошутил, - кричал я. - С кем не бывает. Ну перепил
немного, ну погорячился. Поспешил. У человека что, нет права на ошибку?" Я изобразил бег на
месте и пару отжиманий. Набрал ванну холодной воды и плюхнулся туда, почти не раздеваясь.
Развел и выпил на кухне здоровую банку горчицы с уксусом. Сунул два пальца в рот, едва ли не
до смерти засношал собственные миндалины - и никакой, представьте, радости, ну ни
малейшей. Казалось, я так и чувствую, как смерть кружит вокруг моей головы, увертывается
и финтит, дожидается шанса сделать выпад. В итоге я всю ночь ходил по квартире из угла в
угол... К утру, когда день за окном покатился по наезженным рельсам, я так устал, что решил
завалиться в койку, и будь что будет. После всего испытанного возбуждения требовалось
выпить. К этому моменту я был уже настолько вымотан, что мог бы, наверно, принять
таблетку транквилизатора. И вряд ли следует исключать вероятность того, что я даже
попытался подрочить. Как бы то ни было, через несколько часов меня разбудили двое в белых
халатах и фараон. Я был совершенно неживой и все думал: а вдруг-таки да, вдруг получилось,
вдруг после смерти все как и при жизни, вся та же фигня, только еще дурнее. Скорая помощь
хотела промыть мне желудок, но я не дался. Я одолжил десятку у приходящей уборщицы.
Собрал волю в кулак и шлялся весь день по кабакам. Знаете, что меня спасло? Подозреваю,
мартинины транквилизаторы были пустышки, плацебо. Помнится, еще в Нью-Йорке я
растворил парочку и удивился, как похоже на аспирин, в том числе, по вкусу. Вдобавок я с
растущим скептицизмом исследовал содержимое кухонной аптечки... Вот к чему
ориентировочно сводился рецепт моей попытки самоубийства: сотня жидких унций скотча,
пятьдесят таблеток аспирина, недельный курс антибиотиков и дюжина пилюль сухих
дрожжей. Ничего удивительного, что мне было так хреново. Прошла почти неделя, прежде
чем я мог сколько-либо уверенно сказать - да, теперь я точно жив.
Короче, ясно, что я не больно много помню о той ночи и темном утре, однако я только и
делал тогда, что вспоминал. Блудные воспоминания, которые я неоднократно пытался
заарканить, - они просто взяли и вернулись ко мне, одно за другим, сами сдались в плен.
Балансируя на грани отруба, я получил неограниченный доступ ко всему, что было скрыто, и
занес это на бумагу. Иначе я опять все забыл бы. На самом деле я не помню, как вспоминал. Не
помню, как записывал. Почерк в блокноте не похож: на мой, он гораздо прямее и увереннее;
это ж надо было так ухайдакаться.
Я вспомнил тот вечер в клубе "Беркли"; я всегда подозревал, что там произошло что-то
ужасное. Филдинг отвел меня в сортир, чтобы я остыл. Потом развернулся от своего
писсуара.
- Ну ты, Проныра, и нажрался, - произнес он и обдал мои брюки струей мочи.
Я вспомнил тот вечер на Девяносто пятой стрит, когда Дорис Артур вывела меня из
ресторана, а в ответ на приглашение поехать в гостиницу и совместно предаться блуду
чмокнула меня в щеку и пробормотала:
- Придурок. Это все шутка, игра. Филдинг прокатит тебя по полной программе,
обдерет как липку. Беги же! Линяй, пока не поздно!..
Я вспомнил тот вечер в ирландском пивняке напротив "Зельды" (ресторан и дансинг:
лучшие партнерши. Худший эпизод? Возможно), как меня осыпает ласками высокая рыжая
баба с глазами Филдинга.
- Знаешь, кто я? - прошептало оно. - Это же я. Не узнал? Твой продюсер. - А я лишь
сижу и киваю, в ступоре, в цугцванге, в маразме...
Я вспомнил, как Мартин стоял надо мной, в моей же квартире, и хрипло, с болью в голосе
повторял:
- Извините, пожалуйста, - бормотал он. - Ну пожалуйста, извините.
Все то утро, когда смерть, казалось, так близка, а жизнь так желанна, я ни разу не
позвал на помощь. Интересно, почему. Никакого другого объяснения я не придумал.
Пожалуйста, потерпите еще чуть-чуть. Вся моя жизнь сводилась к борьбе между страхом и
стыдом. Самоубийство означает победу стыда. Стыд сильнее страха; правда, по-прежнему
боишься стыда. В моем случае боишься еще и страха, и вдруг возникает желание бросить всю
эту дурную затею. При успешном самоубийстве побеждает страх, но не хотелось бы, чтобы
кто-нибудь явился свидетелем этой победы. Самоубийство очень стыдливо. Я бы вот не
хотел, чтобы меня видели за этим занятием. Не хочу, чтобы меня так вот застали в спальне с
моим самоубийством - ну хоть режьте, не хочу.
Слава Богу, у меня появилась новая подружка. Ее звать Георгина. Она работает
секретаршей в мануфактурной компании в Уайт-сити. Она крупная девушка, фактически
типа толстой медсестры, как раз то, что доктор прописал. Она бы вам понравилась. Я
благодарен... Мы встретились в "Слепой свинье"- или в "Бутчерз-армз"? Я в то время валялся
ничком, будучи качественно обработан одним очень спортивным, чрезвычайно вспыльчивым и
невероятно трезвым австралийцем. Она отвела меня к себе домой и собственными руками
приложила к моему подбитому глазу сырое мясо. Я ухаживал за ней больше недели. Она
примерно в моей весовой группе, и мы крайне прониклись друг к другу. У Георгины такие
большие... У нее большое сердце, у Георгины.
Примерно дважды в неделю я пишу Мартине. Каждое утро я патрулирую босиком
холодный линолеум в поисках этого красно-сине-белого конверта. Пока ничего. Но я не теряю
надежды. Может, мое эпистолярное творчество и не шедевр литературы, но уж
искренности там море разливанное. Должны ведь они все простить, если вы любите их
достаточно сильно? Если вы открываете душу нараспашку и любите их достаточно сильно,
должны ведь они все простить. Правда? Обязательно должны.
Первое время я был слишком занят, чтобы страдать по этому поводу. Теперь она
приходит каждый день, эта пунктуальная боль, пунктуальная, как сама Мартина. Она лучше
всех, и мне подавай только самое лучшее... Да ну? Неужто? Может, меня вообще никогда не
хватало на то, чтобы хотеть самого лучшего. Культура и все такое - не в том же дело, или
не только в том, что нас на это не хватает, некоторых из нас. Как нас это бесит. Но я
пытаюсь. Я много читаю. Это единственное развлечение, которое я себе сейчас в состоянии
позволить. Чтение дешево, этого у него не отнимешь. Я прочитал все финансово-сексуальные
триллеры на полках Георгины. Я подолгу торчу в библиотеке. Хорошее место библиотека,
когда ты безработный. Там тепло и бесплатно. Там кров.
Селине я тоже писал. Этот финал может быть по-реалистичней. У нее будет карапуз,
дом и доход. Я знаю, что дом - это еще не кров. Но, по крайней мере, это дом. Осси с ней не
останется. Если у него есть хоть капля соображения, он вернется к жене, на карачках
приползет. Надеюсь, Мартина отыщет Тень... Селине я писал на адрес ее гинеколога. Я
планирую воспитать ее ребенка словно моего собственного, хотя для этого я мордой не
вышел, то есть классом. Принцесса Ди тоже забрюхатела. Мир плодится и размножается. И
попробуйте этому помешать. Селина ответила мне, живенько и словоохотливо (лондонский
штамп, обратного адреса нет), что назовет своего ребенка в честь королевского отпрыска,
если, конечно, пол будет тот же. Подозреваю, речь идет о Елизавете или Марии, Георге или
Якове. Одобряю. Но Селины я не увижу, пока снова не буду при деньгах.
"Фиаско" по-прежнему на ходу, пусть и не в настоящее время. "Фиаско" - мой самый
дорогой каприз. "Фиаско" - гордость и радо
...Закладка в соц.сетях
