Жанр: Драма
Деньги
...до нужной кондиции. Потому что иначе никак. Завтра день
первый базовых съемок. Я получаю крупный чек. Все будут вынуждены относиться ко мне куда
серьезнее - вас, мистер, это тоже касается, и вас, дамочка. Про вчера я ничего рассказывать не
буду. Такое ощущение, будто единственное что нужно, это чистосердечие, такт, верность - и
никаких преград не остается. Ну и дела.
Я перекатился на грудь и сделал отжимание -другое. Первое удалось без сучка, без
задоринки. Ровно посередине второго обе руки одновременно подломились, и ковер
стремительно бросился мне в глаза. Пока я неразборчиво матерился и вычихивал из крепко
ушибленного носа ворсинки, зазвонил телефон. С Мартиной я говорил десять минут назад, так
что это, наверно, Филдинг или Телефонный Франк. Старина Франк, бедный инвалид - неужто
чего новое удумал?
Так что я был вдвойне удивлен.
- Привет!.. Это я. Не забыл еще?
- Да брось ты, - сказал я. - Ты что, в Нью-Йорке?
- А то.
- Не может быть.
- Очень даже может. Подробности при встрече. Как насчет ленча?
Насчет ленча было никак, так что мы договорились встретиться пропустить по стаканчику
"У Бартлби" на Сентрал-парк-саут в половине третьего. Я откинулся на спину в чем мать
родила (ну, почти) и моргнул раз, другой. Все мои запаздывания, метанья и прыжки, все уровни
реальности безнадежно запутываются. Вы ни в жизнь не догадаетесь, кто это был, - хотя,
может, и догадаетесь. Никто иной как малютка Селина..
Однако пора уже было натянуть костюм и отправляться на ленч с Давидом Гопстером и
Лесбией Беузолейль - последнее ободренье и понуканье, заключительные мирные переговоры
в преддверии большого дня. У меня была мысль сводить молодежь в "Балканскую кофейню" на
Пятьдесят третьей... Проблемы возникли уже на входе из-за неформального прикида Гопстера
(на самом деле таким нарядным я Давида еще и не видел: шелковая рубашка, модные джинсы,
кожаные туфли), но я накрыл широкую ладонь метрдотеля полсотенной купюрой, и он тут же
усадил нас в кабинку у самой стойки. Я мог бы уже учуять неладное, когда Гопстер с
превеликой галантностью пропустил Лесбию вперед, а затем, лучась от счастья, поднес ей
зажигалку. Потом, не сводя с нее глаз, он берет и соглашается на бокал шампанского! После
этого (и заценив яркий румянец Лесбии, скрытную обморочную бледность Гопстера) я не мог
так уж убедительно изобразить удивление, когда они, взявшись за руки, склонились ко мне и
попросили быть свидетелем на их свадьбе. Ну кто бы мог подумать. Две недели назад они чуть
только глотку друг другу не рвали. Мои особенные чувства к Гопстеру тихо-мирно сошли на
нет (равно как и к Лесбии; собственно, ни то, ни другое толком не начиналось), поскольку
первая моя мысль была: дивно, бесплатная реклама на миллион баксов. Но, с другой стороны,
вторая моя мысль была: катастрофа, конец всему. Я ничего не смогу добиться от них на
площадке, Гайленда кондрашка хватит, когда услышит... Надеюсь, не мне вам объяснять, что и
как было дальше. После небесного уик-энда я чувствовал себя чертовски мудрым и
сексуальным старпером, так что проявил чудеса дипломатии. Я рекомендовал им подождать и
никому ничего не говорить. Конечно же они немного оскорбились, но я болтал как заведенный
всю трапезу, и по виду, и по вкусу напоминавшую свежий улов моржовой спермы и миножьих
пестиков. Речь вышла крайне убедительной и страстной. Причем я ни разу не покривил душой.
Мне тридцать пять, понял я в "Балканской кофейне", и как отец я не сложился. Может,
следовало завести детей, пока был молодой и глупый, пока не было времени подумать.
Когда Гопстер отлучился в туалет, Лесбия со значением уставилась мне прямо в глаза,
выдержала паузу и произнесла:
- Джон, я беременна.
Великолепно, подумал я; теперь и Кадуту кондрашка хватит. Но тут мне еще кое-что
пришло в голову.
- А ты уверена, что от него?
- Не совсем.
- Но ты же наверняка что-нибудь принимаешь. Или там спираль...
- Джон, скажи пожалуйста. Почему об этом должна всегда думать именно женщина?
Чего-чего?
- Потому что именно женщина всегда залетает.
- Я думала, что стерильна.
- Кто?
- Я была стерильна.
Ну да, конечно, рифмуется с "дебильна".
- И в этом году у меня уже было два аборта. Давид ничего не знает.
- Про аборты?
- Нет. Про беременность.
- Осторожнее, Лесбия, - предупредил я. - Не забыла, что он верующий? У них с этим
строго - священное право на жизнь, все дела. Ну, то есть...
- Это-то все ерунда. С религией он уже завязал. Но, Джон, он ничего не знает. А я хочу
рассказать всему миру.
Только попробуй, подумал я; тогда я тоже расскажу всему миру - на первой полосе
"Дейли минит". Лесбия сладко потянулась. Наверняка успела загрузиться кокаином по самое
некуда, плюс тупое самодовольство. Только этого мне и не хватало для полного счастья -
полоумная, безмозглая, накокаиненная сучка. Но все же я сумел взять с нее клятву молчать,
хотя бы какое-то время, и когда вернулся Гопстер, она отправилась по его стопам с видом,
уверенным донельзя. Вообще-то ее не было так долго, что я уж подумал, не решила ли она
сделать аборт прямо там и сейчас.
Давид не сводил с меня доверчивого взгляда.
- Джон, я понимаю, что вас беспокоит. Вы думаете, это сорвет работу над "Плохими
деньгами". Вы не правы.
- Обнадежьте меня.
- Мы вместе репетировали. Собственно, с этого все и началось. Помните, в сценарии,
этот замечательный монолог, когда Лесбия говорит о моем духовном странствии?
- Ну... да, - встревожился я.
- Это настоящая поэзия, настоящая музыка. А помните мой монолог, когда я говорю, что
Лесбия - воплощение живой жизни? И на репетициях мы постепенно поняли, что смысл
наших жизней определяется своего рода двойственным цветением...
- Слушай, Давид, - сказал я, - может, лучше тебе просто потрахать ее до потери
сознания какое-то время, а свадьба - хрен с ней, со свадьбой, а?
Он уже было хотел замахнуться, но я упредил его своим взрослым, пристальным
взглядом. Знали бы вы, как все это меня достало, этот ненавязчивый базар под сурдинку - и
прежняя его ершистость была ну чистый бальзам на душу.
- Вы не понимаете, - проговорил он. - Она учит меня жить.
Это я и так понял. Выглядел он кошмарно. По его меркам, утрахался он до полного
дебилизма. Со всем порошком, бухлом, хай-тековскими игрушками и хрен знает, чем там еще у
Лесбии кладовка набита, - даже не представить, что эти транжиры юности вытворяют в койке.
Стоило лишь подумать об этом, и меня уже замучила одышка. С другой стороны, в чем-то это
меня и устраивало. Ни к чему мне, чтобы Гопстер выглядел на экране слишком уж невинным
или здоровым. Еще месяц в том же духе, плюс тени под глазами навести, - и он дойдет до
самой что ни на есть кондиции, лучше не пожелаешь.
- У нее же всегда были деньги, так, - говорил Давид. - Она понимает, что с ними
делать. Деньги ведь... она научила меня, что деньги для того, чтоб их тратить. Раньше я вообще
не носил денег, даже мелочи - ни цента. Я не хотел забывать, что такое быть бедным. Но это
же просто страх. Самый обычный стыд. Почему бы и не забыть? Все это в прошлом, теперь я
дружу с деньгами.
Итак, этот философ добрался наконец до вывода. Какая жалость, что вся таблоидная и
полуграмотная Америка его опередила.
- Ну что ж, - произнес я. - Теперь ты знаешь.
Когда Лесбия вернулась к столу, Гопстер подскочил и вытянулся по струнке, а за кофе с
тортом они ласкались и ворковали, как пара потных студентов - нет, не так, скорее даже как
пара актеров во вступительном, перед титрами, эпизоде фильма для взрослых. Я смотрел на их
ужимки с нейтральным любопытством, с высоты своего богатого опыта, новообретенного
покоя. Аналогичное ощущение я испытывал по поводу предстоящей встречи с Селиной... ох уж
эта Селина. Пожилой официант расплылся в доброй улыбке, когда я бросил на поднос
кредитную карточку "Вантэдж". В любом случае, уже к сегодняшнему вечеру про их роман
будет знать весь город. И да, весь этот первобытный пыл можно легко включить в сценарий, с
минимальной правкой. Да, надо соглашаться на бесплатную рекламу, а с Лорном я как-нибудь
договорюсь. Эта его искусствоведша-аристократка. Еще одна сцена голышом. Еще одна сцена
пытки. Да хрен с ним, пусть хоть на мыле поскользнется, выходя из душа, мне-то что. Какой
все-таки безумный бизнес. Даже не бизнес, а заговор, финансовый заговор. Еще я подумал, и не
первый раз, какая все-таки у нового сценария сверхъестественная приспособляемость; даже
немного не по себе. Филдинг был прав. С этим сценарием можно вытворять абсолютно что
угодно - гибок до неприличия. Прямо как Хуанита дель Пабло или Диана Пролетария - куда
хочешь, туда и втыкай.
- Сэр, ваша карточка.
Я глянул на поднос - и холодный пот стыда сковал мою грудь ледяным панцирем.
Холодный пот, горячий лед. Я поднялся из-за стола. В надраенном до зеркального блеска
подносе я увидел выжидательное лицо официанта - и мою кредитку, аккуратно расщепленную
вчетверо.
- Где этот долбаный метрдотель? Эй вы, подите сюда.
- Сэр, такова политика компании. Мы проверили вашу карточку по компьютеру. Все
выплаты приостановлены в счет компенсации задолженности.
- Значит, компьютер обосрался, неясно, что ли? Вы знаете, кто это? Лесбия Беузолейль!
Знаете, кто это? Давид Гопстер! Знаете, кто я такой? Да я мог бы купить вас на корню, хоть
десять раз. Я мог бы...
И так далее в том же духе. Такой засады со мной давным-давно не случалось - как
минимум, пару недель. Я еще немного поразорялся, но быстро утратил пыл - слишком уж
смехотворный бардак. Будет о чем рассказать Мартине, над чем похихикать с Филдингом...
После трехдневного уик-энда в карманах у меня оставалось буквально несколько десяток и
пятерок, но потом Гопстер извлек из заднего кармана джинсов туалетный рулон сотенных и
презрительно бросил две купюры на остатки шоколадного торта. Мы проследовали гуськом на
выход. Я только задержался у аналоя, задрапированного бархатом с кистями, и поинтересовался
у метрдотеля:
- Вы какие-то деньги за это получаете? Верно?
- Компенсацию? Да, сэр. Пятьдесят долларов с карточки.
Я выудил свои полста из украшенного хохлатой монограммой кармашка на блейзере
метрдотеля, куда он, как я успел заметить, их упрятал, и помахал бумажкой перед его носом.
Потом бросил купюру на пол и вышел на улицу.
Ну не анекдот ли? Тоже мне, политика компании... но когда я добрался до "Бартлби" по
выжженному реактору Сентрал-парк-саут, мне уже было ни до чего. Ядаже не мог заставить
себя позвонить в "Вантэдж" и устроить им небо с овчинку. Лучше напрягу какую-нибудь нашу
девицу, из "Плохих денег".
- Постель и магазины, - высказалась Селина Стрит. - Ни к чему больше нас, баб, и на
пушечный выстрел подпускать нельзя. А ты что скажешь?
Со всех сторон ее окружали навороченные пакетики и корзиночки, добыча с Пятой авеню.
Вырядилась она с поправкой на тропические условия: балетная пачка с детскими оборками и
маечка размером с лифчик в пятнах ее пряного пота. Мне кажется, или она немного раздалась в
талии? Если да, то чуть-чуть.
- Совсем запыхалась, - сказала она. - А ты изменился.
- В чем?
- Ты что, пить бросил? Такой уверенный стал...
- Ты тоже. А в остальном такая же.
Впрочем, она действительно изменилась. Она заполучила то, к чему стремилась с самого
начала. То, что видишь при посадке в машину и на выходе или за блеском ювелирных
магазинов, или в фойе отелей наподобие этого. Своего рода сияние, с двойным остеклением от
износа и метеоусловий. Она приобрела этот румянец, денежный колорит.
Селина откинулась на спинку и разговорилась. Нью-Йорк в полной мере оправдал ее
ожидания. Я замахал руками, пытаясь привлечь внимание кого-нибудь из официантов,
сбивавшихся с ног в переполненном аквариуме фойе. Вернее не аквариум, а витрина, где
Америка делает глубокий вдох и играет мышцами крупного капитала, где среди фонтанов,
буйной растительности и компьютеризованной чистоты величаво плывут лифты - павильон
большой выставки будущих достижений, которую когда-нибудь окрестят "Деньги"... Неделю
она провела на Лонг-Айленде, занимаясь Бог знает чем с Бог знает кем, и вид у нее был
просмоленный, просоленный, очень зубастый. Прилетела она, среди прочего, для того, чтобы
окончательно урегулировать мировое соглашение. Осси тоже был где-то в городе. Хотя между
ними все кончено, он ведет себя как настоящий, джентльмен. Короче, жизнь била ключом, и
даже почему-то не по голове. Впрочем, голова у Селины крепкая. Вдобавок она и не думала
отступаться от планов насчет того, что по-прежнему именовала бутиком; заведение цвело и
преуспевало, преуспевало и цвело. Не прекращая говорить, Селина в забывчивости поскребла
бедро ногтем, неспешно закинула ногу на ногу и скосила взгляд на плечо, разглядывая
пятнышко на лямке маечки. Я не замедлил воспользоваться возможностью оценить
перспективу ее ног - и белых трусиков, надутых тугим парусом на пределе видимости.
- Я такая сентиментальная дура стала, и смех, и грех. - Селина подалась вперед. Ее
взгляд медленно скользнул по моему лицу. - Сплю вот недавно с... Не скажу, с кем. И он
повернул меня на живот. Ну, чтобы по-собачьи, как ты любил. И мне пришлось дать отбой. Я
просто не могла.
Она покачала головой, как будто такое постоянство - действительно повод для
удивления.
- Но вы начали по новой, - предположил я. - Потом.
- Естественно. Потом я взяла себя в руки, и мы начали по новой. Он такой богатый. Все
утро я ходила по магазинам. Хотела купить тебе подарок. По-моему, с меня причитается. Ты
вел себя как настоящий джентльмен. Но в итоге я накупила подарков только для себя. Смотри.
Здорово, правда? Я знаю, ты больше любишь просто белое или черное, но ярко-красное может
быть тоже очень ничего. Обычно я не стала бы столько платить за такое. Эта штучка тоже
дорогущая. Застегивается между ног. А вот, смотри, стоила сотню и такая крошечная. Почти
ничего не весит. Пощупай. Это подарки для меня. Но можно сделать так, чтоб это были
подарки и для тебя тоже. Вообще-то, я как раз думала все это примерить. Здесь. В моем номере.
И заказать шампанского. Хотелось бы подарить тебе что-нибудь на память. Я так загорела,
кстати. Хочешь подняться посмотреть?
Я внимательно посмотрел ей в глаза, в глаза прошмондовки высшего класса. В них тоже
сияние, свет супермаркетов в шесть вечера, конец рабочего дня и трехэтажная серебристая
флюоресценция, синева синяков и устричный лоск необходимой коммерции. На лице у нее
было сентиментальное выражение, а в глазах - отнюдь не сентиментальное, даже не доброе. Я
ощутил опасность, аж подмышки завибрировали. Опасность не нового открытия, но реверса,
поворота-все-вдруг, жестокого, долго сдерживаемого смеха. Селина была права - я
действительно изменился. Я видел ее насквозь, с ее коварным предложением, с попыткой меня
ущучить. И пока губы мои помнили данные Мартине обеты, я улыбнулся с сожалением (вам
никогда не понять, с каким), мотнул головой и помедлил, прежде чем сказать:
- А то как же.
Двадцать пять минут четвертого. Шампанское уже несут. Кстати, что-то долго несут.
Представление окончилось, зато другое началось. Это действительно представление, и весьма
зрелищное - спектакль настоящей постельных дел мастерицы. Есть время подумать на фоне
всего бесчувствия, время для рефлексии на фоне буйства рефлексов. Только рефлексы
удерживают стриптизершу на помосте, актрису в свете рампы, в ожидании бури оваций
наперекор синоптикам. Это лишь частное представление, самое частное, какое в их силах дать.
- Я хочу сверху.
- Как скажешь.
Надо мной вознеслась фигурная лепнина - глаза зажмурены, голова откинута. Я
разглядывал водостоки горлышка, пристальные блюдца лифчика (одна чашка зажмурена,
другая открыта, но одинаково пристальные), тонкая золотая цепочка на талии,
образцово-показательные бедра в бантиках и ленточках. Ее кожа - как суперкожа, облегающая
единственный орган. И даже понятно какой. Она вся - как эрекция, как ядреный хрен... Так
откуда, спрашивается, этот страх, этот стыд? Я уверен, полегчает мне, лишь когда снова натяну
брюки. Я должен бы залезать в свои трусы, а не в ее. Выставив локти вбок, она приподняла
груди. Без толку переучиваться, на старости-то лет. Селина- привилегированный пользователь
моих бедных старых чресел. Доподлинно развратная, по большому счету вульгарная, плоть от
плоти двадцатого века, она всегда будет фактическим, не обозначенным на обложке автором
моей порнографии - малютка Селина, ох уж эта Селина...
Она кладет руки мне на плечи, склоняется вперед, и я смыкаю губы вокруг соска. Шло
время. Время шло до тех пор, пока окружающий мир - реальный мир - не постучался в дверь
соседней комнаты.
- Да-да! - строго выкрикнула Селина. - Войдите! - Потом, уже мягче, на ухо: - Это
шампанское. Принесли и оставят, - и совсем уже шепотом: - Не останавливайся. - Но я
начал сопротивляться, как только ощутил волну воздуха от распахнувшихся двойных дверей,
как только понял, что мы не одни.
В одно движение Селина привстала и развернулась, выпрямила ногу и вскочила, словно
гимнастка. Я приподнял голову и вылупил глаза.
Серьезная ситуация, не детская, скажем прямо (или вы не согласны?): Селина затягивает
пояс прозрачного халатика (и гневно смотрит вниз, отрекаясь заранее, - даже она не может
меня простить), а на пороге Мартина в светло-сером костюмчике, черные туфельки носок к
носку (и что она увидела? Ядреный хрен, пузо, испуг на морде), и ваш покорный слуга,
лежачий анекдот, красный как рак, лапки кверху во всех смыслах. Конечно, со спущенными
штанами меня заставали неоднократно, однако не до такой же степени - даже в "бумеранге"
за бульваром Сансет под бейсбольной битой сутенера я не чувствовал себя так беззащитно.
Совсем не детская ситуация, но Мартина казалась ну вылитая маленькая девочка.
Маленькая девочка, которой за один этот день удача изменяла больше, чем в сумме на ее
памяти, и теперь она должна либо отвергнуть, либо принять тот факт, что жизнь может быть
куда хуже, чем она думала, что жизнь по самой сути своей куда злее - и что никто не подумал
предупредить.
Ее взгляд опустился и забегал. Она мотнула головой. Кажется, даже топнула ножкой.
- И еще я потеряла Тень, - сказала она.
- Только не это!
- На крыше.
И она убежала тоже, через первую комнату и через дверь, и мягкий ковер в коридоре
заглушил цокот ее каблучков.
Наконец я перекатился на брюхо и дотянулся до своей одежды - трусы, дохлый костюм.
Прошла, наверно, целая вечность, прежде чем я натянул свою долбаную одежонку.
- Что вдруг? - спросила Селина, вне себя от бешенства. Даже смотреть на нее было
выше моих сил. - Можешь не говорить. Ты с ней спал, верно. Спал с ней. Ты. Просто анекдот.
Наконец я миновал ее, вскинув руки - то ли капитулируя, то ли защищаясь. У двери я
нашел силы обернуться и спросить:
- Как ее сюда занесло?
- А я почем знаю?! - отрезала Селина. - Это номер Осси. У него и спрашивай. Или у
нее.
На бойком стадионе в цокольном этаже я высосал двенадцать бурбонов - за неимением
цикуты - и названивал Мартине, пока не стер пальцы в кровь. Никто не подходит. Опять
никого. Короткие гудки. Снова короткие. Ненавижу этот звук. Занято, занято, занято. И когда я
сидел, облапив стойку, и пересчитывал, как последняя пьянь, последние деньги, из
громкоговорителя донеслось то, что прежде вызвало б у меня лишь ощущение острого
неудобства, - звук собственного имени. "Джон Сам, пожалуйста к телефону". Я двинулся к
розовой кабинке, и у меня мелькнула мысль: это она.
- Алло?
- Каюк. Все кончено.
Увечный голос, увечный смех.
- Ах, это ты, - проговорил я. - Ну пожалуйста, давай сейчас. Сейчас же. Я готов.
- Ладно. Слушай. Сразу за порнолавкой, где ты обычно зависаешь, есть автостоянка.
Доходишь до будки, поворачиваешь направо, и еще ярдов пятьдесят-шесть-десят. Там будет
выбитая дверь и куча мусорных мешков. Когда-нибудь мы встретимся. И тогда...
- Мы встретимся сейчас.
- Хорошо. Сейчас.
Я выскочил в пусковую шахту Шестой авеню, Авеню Америк, где на стартовых столах
ждали своей очереди скряги с ногами-спичками. Табло у нас над головой высвечивало время
дня и температуру воздуха.
- Тридцать семь, - произнес мужик с боевой позиции. - Вот скотство.
Я шагнул вперед и качнулся на фундаменте, и ощутил, что сердце мое вот-вот
воспламенится, и я тоже устремлюсь по сужающейся спирали к тлеющему небу. Всем
миллионом своих окон глазел Нью-Йорк сверху вниз на меня, неверного. Ну черт побери, моя
жизнь была серьезной минут, наверно, десять, а теперь опять сплошной анекдот. Что ж,
добавим немного злобы. Хочет шутка быть жестокой - ради Бога, не стану ей мешать,
подумал я и с низкого старта взял на юг.
Готов, я был готов. Трусцой миновал проулок, забранные ставнями туалетные окна
порноцентра, где наемные девицы мотали неизбывный срок в своем круге ада, во все щели и за
деньги, и без конца. Трусцой миновал автостоянку, где "томагавки" и "бумеранги" смиренно
подставляли ротовую щель радиатора, злясь на зной, злясь на злобу. Я помахал ребятишкам в
бейсбольных кепках. Они поощрительно махнули в ответ. Давай, не сворачивай, ты на верном
пути. Повернув направо, я трусцой миновал пятьдесят-шестьдесят ярдов! Вот и черные мешки,
вспухшие, словно в каждом по трупу, вот и складской сарай гофрированного железа с плоской
крышей и отдельно прислоненной дверью. Неплохое место для драки. Сигарета зажглась будто
сама собой. Я ждал, и меня переполняла злоба. Страшно не было. Ну что еще он может у меня
отнять? Я был готов, очень готов. И тут сверху упала тень, что-то тяжелое легко приземлилось
на ноги, и длинные грабли зажали меня в тиски поперек корпуса.
Какая фигня, подумал я, выдавив из организма первые вольты электрошока.
Просто-напросто зафигачу ему каблуком в подъем стопы, всего-то и делов. Потом локтем в
морду, и дело в шляпе... И тут я с ужасом осознал, что мои ноги не касаются земли. Пинаться
без толку, руки прижаты, остается разве что попробовать боднуть затылком в подбородок...
черт, да где ж у него подбородок?! Никак не найти. Ситуация внезапно усугубилась: он
принялся трясти меня вверх-вниз, терзая жопу острыми костями таза, а слух -
издевательски-ритмичным аханьем и визгливым хохотом, а шею - раскаленным выдохом. Я
впервые ощутил, как далеко у него съехала крыша, и сказал себе: нечего рыпаться, у этого типа
совершенно иные источники энергии, и небось неисчерпаемые... Но я тоже не слабак, черт
побери, и к тому же никогда еще не был так зол, как сегодня. Ровно в этот момент он
неосторожно шагнул к противоположной стенке. Дивно; в точности то, чего я всегда хотел.
Вскинув обе ноги, я оттолкнулся так, что яйца загудели, и всем своим весом впечатал его в
загремевшую дверь. Он выпрямился, но хватки не ослабил, никакой пощады. Свирепо клацнув
зубами, он выдрал у меня клок волос и выплюнул, и захохотал, и затряс еще сильнее... Теперь
лишь один исход. Последнее медвежье объятие. Наверно, я почернел в лице - и уже эта битва,
битва за воздух подсказала мне выход. В зубах у меня по-прежнему торчала сигарета, гнутая,
но не потухшая. Я задрал мою бедную головушку так, что чуть не сломал шею. Но до цели
было, как до луны, дюймов по меньшей мере несколько, и остатки силы сифонили из меня, как
воздух из проколотого шарика. И тут он совершил ошибку, как ему и полагалось. Он зашел
слишком далеко. Он засунул язык мне в ухо, а уж с этим, я точно знал, мириться было никак
нельзя. Только в одном я был уверен, зато железно: мириться с этим нельзя. И с явственным
хрустом позвонков я впился огнедышащим ртом ему в горло.
Я был свободен, я плясал над бездной. В шатком развороте я заехал ему прямо в морду
тыльной стороной кулака. Шесть, восемь, десять раз я врезал ему справа и слева, по голове, по
плечам, загоняя в землю, как палатный колышек, и когда для финального удара я занес ногу, то
слишком поздно увидел лицо - слишком поздно, так как ботинок уже набрал скорость, и когда
я пнул это лицо (я не хотел, честное слово, не хотел), то звук раздался невыносимо
красноречивый, звонкий хруст, с каким электрический бильярд салютует серебряному шарику:
"Звяк!" И знаете, что я сделал? Я пнул в лицо женщину.
- Эй, - сказал я, или: - О'кей? - или: - Вы о'кей?
Секундочку. Глядите. Оно поворачивается на бок. Изо рта вывалились куски
непереваренной пищи и осколки зубов. Наши взгляды скрестились, и меня пробрал озноб. Эти
глаза были мне знакомы - только на другом лице. Парик сполз, обнажив спутанные рыжие
волосенки. Оно дрожало, оно было в шоке.
- Кто ты? - спросил я, глубоко затянувшись перегнутой сигаретой.
Никакая это не женщина. Голос был мужским, как и все остальное.
- При дате лягу, - неразборчиво послышалось мне. - Лютик, пес, смерд и ящик.
Я сижу в своем номере в "Эшбери", накрытый новой сетью тошнотворного страха -
давно висевшей, давно грозившей. Я занимался тем, что пил скотч и читал "Деньги". Вот я
встал. На медленных ногах и медленными руками прибрал к себе шариковую ручку, бумагу,
словарь. Извлек транквилизаторы, которые мне дала Мартина. Она говорит, они гораздо
меньше вызывают привыкание, чем та отрава, что я постоянно глотаю. Этикетка сообщает мне:
"Мартина Твен - принимать перед сном"... Я сел. Выписал перечень всех наших толстосумов.
Отхлебнул скотча. Проверил по алфавитному указателю в хвосте "Денег". Рикардо, Грэшам,
Биддл, Барух. Нашел в словаре "каури" . Отхлебнул скотча, но тут же выплюнул. Нашел в
словаре "валюту". Встал, подошел к окну и высунул голову в форточку. Нашел в словаре
"фиск" и "шейлока". Встал, прошел в ванну и шумно проблевался. Вернулся. Принял три
таблетки, запив тремя глотками виски. В дверь разок стукнули, и на пороге тут же возник
Феликс - так сквозняк в мгновение ока утягивает за угол сигаретный дым; не ожидал от
малыша такой прыти.
- Феликс, - хрипло проговорил я. - Что, рубашки уже готовы. Как ты вообще? Сто лет
тебя не видел.
А потом я был вынужден спросить:
- Да в чем дело?
- Все кончено. Приятель, что ты натворил?
Сухими губами и с вудуистским огнем в глазах Феликс просвет
...Закладка в соц.сетях
