Жанр: Драма
Красавчик
...еюсь.
Он так искренне обрадовался моему появлению, что я растрогался и
окончательно утвердился в своем решении. Стыдно было бы платить ложью за
преданность, участие, за все волнения и хлопоты, которые я причинил Жюльену.
Я присел на разобранную постель, совсем как в доброе старое время. Между тем
он брился, весело напевая, и в его голосе мне послышались какие-то
необычные, мальчишеские нотки. Вскоре он вернулся, сел на стул напротив меня
и спросил:
- Но чем же ты занимался там, в Бухаресте, целых три недели? Я как раз
думал об этом вчера перед сном и решил, что ты смылся с какой-нибудь
красоткой или вообще, не дай бог, отдал концы...
- Я не был в Бухаресте. Я не выезжал из Парижа.
- Вот это да! Не выезжал из Парижа! Почему же в таком случае ты
скрывался?
- Да я и не думал скрываться, Жюльен, - произнес я медленно.
По моему голосу и взгляду Жюльен понял смысл этих простых слов. Он
встрепенулся и застыл в изумлении, как один из рембрандтовских странников
перед воскресшим Христом, осиянным чудным светом*******. Мы глядели друг
другу в глаза, ни слова не говоря. Наконец я бессильно пожал плечами и
сказал:
- Что же делать, если так все и было. По пути к тебе я все думал:
сказать тебе правду или нет. Куда проще и спокойнее было бы прикинуться, что
я знать ничего не знаю, да и покончить раз и навсегда с этой дикой историей.
Но все-таки я сказал себе: от тебя, человека, который все это время
беспокоился обо мне, как о родном брате, я не вправе скрывать истину. Да,
Жюльен, тот субъект в кафе, которого ты принял за сумасшедшего и заподозрил
в том, что он собирается меня убить, был я сам. Но на этот раз, чтобы
убедить тебя, я уже не могу ссылаться на общие воспоминания, голос, старый
шрам. Никаких доказательств того, что я дважды сменил лицо, нет. Только мое
слово.
Я умолк. По правде говоря, я несколько преувеличивал голословность
моего утверждения. Вполне можно было бы предъявить кое-какие доказательства.
Например, ничего не стоило взять в агентстве бумаги, написанные рукой Ролана
Сореля, и любой эксперт опознал бы мой, хотя и измененный, почерк. Однако я
уже знал по опыту, что попытка логически доказать что-либо абсурдное может
только испортить дело. Взывать к логике - значит запускать механизм
рационального мышления, а это в данном случае вредно. Поборник абсурда,
подобно художнику, должен обращаться к тем сторонам человеческой натуры, где
аргументы не имеют силы, и некое чутье подсказывало мне, что лучшее оружие -
простота и краткость. А я и так уже, кажется, говорил слишком долго. Хватило
бы нескольких слов. И все-таки подействовало: Жюльен пожирал меня глазами,
подавшись вперед, словно радиолюбитель, колдующий над приемником в поисках
нужной волны. Наконец почти шепотом и каким-то виноватым тоном он выдохнул:
- Я тебе верю.
Услышав это, я чуть не захлебнулся от избытка чувств, и из глаз у меня
потекли слезы.
- Как глупо, - пробормотал я.
А Жюльен порывисто схватил меня за руки и сказал:
- Прости меня, Рауль. Я вел себя как идиот. Точно какой-нибудь
тупоголовый полицейский. Подумать только: ты просил меня о помощи, а я,
самодовольный олух, надулся и отвернулся. Тебе было плохо, а я, вместо того
чтобы помочь, еще добавлял тебе неприятности. Просто ужасно! Но зато я и
наказан: упустил случай пережить вместе с тобой такое приключение. Ну,
рассказывай же!
И я принялся рассказывать все с самого начала. Жюльен ловил каждое мое
слово, и его страстное внимание все больше воодушевляло меня. Вот Жюльен
услышал, что дядя Антонен поверил в метаморфозу, ни секунды не колеблясь, и
вздохнул: "Что за человек! Старик, а как молод духом!" Вот я рассказал, что
у меня изменился и характер и что причину этих перемен, если только они
вообще были, а не почудились мне, я усматривал в новом лице, - и Жюльен
безутешен: кто, как не он, так хорошо знавший меня, мог бы судить, насколько
мои ощущения соответствовали действительности. Однако, рассказывая о своих
отношениях с Люсьеной, я не сообщил ему о нашей близости, а ссору с ней
объяснил тем, что Ролана Сореля будто бы бесила ее чрезмерная преданность
Серюзье. В общем-то, мы с Жюльеном достаточно доверяем друг другу, чтобы не
скрывать ничего, но мне показалось, что, промолчав, я хоть сколько-нибудь
облегчу свою совесть.
- Заключение графолога меня успокоило, - сказал Жюльен, - но последние
опасения исчезли, когда я узнал, что вчера утром ко мне приходил какой-то
подозрительный субъект, - тут он рассмеялся, - и назвался убийцей Рауля. Я
расценил это как желчный выпад незаслуженно обвиненного человека. Как
видишь, мне и в голову не пришло, что ты приходил, чтобы сознаться в
преступлении. Господи! Как подумаю, каково тебе пришлось вчера, как ты из-за
меня намучился, простить себе не могу! Это надо же: с начала до конца вести
себя как последний кретин! Кретин, надутый индюк! Ты, верно, еще и сейчас на
меня зол.
- Брось, пожалуйста, за что мне злиться! Наоборот, я благодарен тебе:
все, что ты делал, чтобы обезвредить меня, только доказывает твою дружбу.
Лучше ответь на один вопрос. Это касается тебя самого. Мне любопытно знать,
как у тебя уложилась в голове мысль о том, что такая абсурдная вещь
произошла на самом деле. Меня все это слишком близко касалось, я не могу
судить, что испытываешь, когда видишь чудо - иначе как чудом это не назовешь
- со стороны. Поэтому я и спрашиваю тебя.
Прежде чем ответить, Жюльен задумался, видимо, желая быть предельно
искренним.
- Ну так вот, - сказал он наконец. - Признаться, как раз то, что должно
было ошеломить, сразить наповал, почему-то мало трогает меня, можно даже
сказать, совсем не трогает. То есть я, конечно, очень живо представляю, что
тебе пришлось вытерпеть. Но сам факт превращения - он-то, казалось бы, и
должен был потрясти меня - на самом деле хотя и удивляет, но не волнует! И
не потому, что мне не хватает воображения. Я прекрасно понимаю, какие
фантастические возможности открывает такое из ряда вон выходящее явление,
просто меня это как-то не вдохновляет.
Снова помолчав, он продолжал:
- Ты спросишь, почему же на этот раз я поверил, что превращение
действительно было. Я вижу на то три причины. Первая и главная - это то, что
ты мой старый друг Рауль Серюзье, которого я вот уже двадцать лет знаю как
человека уравновешенного и не отличающегося буйной фантазией. Вторая
причина, возможно, не так важна, зато она объясняет мою теперешнюю
невозмутимость. Куда легче поверить в чудо, которое осталось в прошлом.
Может, я и не прав, но, по-моему, чудо поражает тогда, когда оно происходит
прямо сейчас, у тебя на глазах, - ведь тогда хочешь не хочешь, участвуешь в
нем сам. Оно затрагивает лично тебя, вторгается в
твою жизнь. И наоборот, если оно уже в прошлом, то как бы тебя уже не
касается. Это как с крушением поезда: если узнаешь о нем с запозданием, оно
уже не производит такого сильного впечатления. В общем, поскольку твое
превращение - факт из прошлого, мой разум легче переварил его и не слишком
взбаламутился. Мне даже не пришлось его уламывать. Разум вроде сторожевого
пса: пока воры крадутся вдоль забора, он лает и натягивает цепь, а когда,
обобрав дом, уходят прочь, замолкает.
- Понятно. И все-таки это звучит не очень убедительно. Вот представь
себе: являюсь я к тебе и рассказываю не о том, что было когда-то, а о
каком-нибудь другом, вполне свежем чуде, ну, например, что моя жена только
что превратилась в птичку, - и что же, твой разум поверил бы мне, хоть я и
твой старый друг Рауль?
- Не знаю, - сказал Жюльен. - Это уж слишком дикое какое-то
превращение. Я понимаю, ты скажешь: абсурд есть абсурд, тут не может быть
никаких слишком или чуть-чуть. Так-то оно так, и все же многое зависит от
того, как, когда и под каким соусом все преподнести. А может быть, я бы тебе
и поверил. Конечно, здравый смысл стал бы громко вопить, но, если бы я очень
захотел поверить в этот фокус с птичкой, то уж сделал бы так, чтобы не
слышать его воплей. Ну, впал бы в поэтический или там мистический экстаз, а
то просто постарался бы чуточку помешаться. Да что ты меня расспрашиваешь -
все, что я могу сказать, и так давно известно. Кругом полным-полно людей,
которые верят в разные сверхъестественные штуки. Одни - в привидения, я сам
знаю таких, другие - в черную магию или спиритизм. Всем им пришлось в свое
время решать ту же проблему, что и мне сейчас, и большинство вышло из
положения, слегка повредившись в рассудке или, иначе говоря, оглушив свой
разум. По-моему, гораздо интереснее, как отнесся к этому чуду ты сам,
видевший его собственными глазами, испытавший на собственном опыте. Тут и
сравнивать нельзя, для тебя оно - непреложная истина, и ты хоть и захочешь,
а не скоро отделаешься от мыслей о нем.
- Не беспокойся, я не думаю, чтобы воспоминание о превращении так уж
сильно отразилось на моей дальнейшей жизни. Ты ведь знаешь: у меня довольно
толстая кожа. Я не из тех, кто теряет душевное равновесие, чуть только
случится что-нибудь труднообъяснимое. А если меня и станут донимать разные
там вопросы, я их просто-напросто выкину из головы - что-что, а это я умею.
У меня не настолько дотошный ум, чтобы особенно церемониться. До двадцати
лет я был образцовым, убежденным католиком. Свято верил в то, что Иисус
Навин остановил Солнце, хоть мне было небезызвестно, что это Земля вращается
вокруг Солнца. И даже не задумывался над тем, как увязываются друг с другом
эти истины. Должно быть, у меня в голове есть много разных отделений - так
обстоит дело и с теми, кто верит в привидения или в черную магию и кажется
тебе не в своем уме. Найдется отделение и для превращения, так что, случись
мне вспомнить или даже поразмыслить о нем, моя нормальная жизнь от этого не
пошатнется. Даже в эти три недели, когда голова шла кругом, меня куда больше
волновало, что теперь со мной будет, чем само по себе чудо. Вчера же, когда
ко мне вернулось прежнее лицо, я подумал: такие приключения не для меня, и
это сущая правда.
- Если уж на то пошло, - сказал Жюльен, - я тоже не идеальный
слушатель. Тебе мог бы попасться более подходящий, более впечатлительный; у
него от твоего рассказа захватило бы дух, и он бы знай приговаривал: "Вот
это да!" Впрочем, мало-мальски здравомыслящему человеку тут, собственно
говоря, нечему особенно дивиться. Ну, чудо, ну, абсурд, но ничего такого уж
феноменального в нем нет.
Мы проговорили два часа кряду, чуть ли не до полудня, и наконец я
напомнил Жюльену, что он еще не одет, а между тем, как я условился два дня
назад с дядей Антоненом, мы вскоре должны обедать втроем в ресторане у
заставы Майо. Он, бедняга, уж верно, меньше всего ожидает увидеть меня в
прежнем обличье. Я решил сказать ему, будто в самом деле вернулся из
Бухареста и знать не знаю, что здесь разыгралось. Жюльену это не
понравилось, да я и сам понимал, что уж кто-кто, а дядя заслужил право знать
истину. Но если он узнает все как было, мне не на что будет сослаться, чтобы
убедить его держать язык за зубами. И он не то чтобы проболтается, а просто
сочтет своим долгом раззвонить об этой потрясающей новости направо и налево.
Так что скоро все наши друзья и родственники услышат от него, что я,
дескать, превратился в юного голубоглазого бога, чтобы обольстить свою
собственную жену. Только этого мне не хватало! Так и вижу физиономию кузена
Эктора: выслушает этот рассказ с ухмылкой и отзовется о нем как о
"поэтическом вымысле". Да и вообще, поверят или нет дядиным россказням, я
решительно не желаю, чтобы эта история занимала какое-то место в моей жизни,
- наоборот, хотел бы стереть, и как можно скорей, само воспоминание о ней. А
если принять версию с поездкой в Бухарест, то все кончится само собой. В
конце концов Жюльен со мной согласился. Он принялся одеваться и вдруг
сказал:
- Да, чуть не забыл! Я ведь насчитал три причины, почему я легко
поверил в чудо, а назвал только две. Сказать тебе, какая третья? Так вот,
дружище, дело еще и в моем легкомысленном настроении - это оно сделало меня
доверчивее, чем обычно. Да-да, я счастлив и упоен жизнью, и, наверное, это
поколебало мою обычную трезвость и сделало более податливым на доводы
чувств. Мне так хорошо!
Я обернулся и посмотрел на Жюльена. В свежей сорочке, с галстуком в
руках, он стоял и блаженно улыбался.
- Влюбился ты, что ли?
- Да. Она - самая прекрасная, самая чистая женщина на свете. Она - как
весенняя лоза. Рауль, я женюсь. И ты, конечно, уже понял из моих слов, на
ком. Я люблю Люсьену.
Я почувствовал, что мое лицо наливается кровью. А Жюльен все также
идиотски улыбался. Влепить бы ему оплеуху!
- А она тебя любит?
- Любит. Мы объяснились вчера вечером. Понимаешь, в эти три недели мы
очень часто виделись. Я пришел к ней на другой день после твоего
превращения, чтобы расспросить, когда и зачем ты отправился в Бухарест. А
назавтра встретил ее случайно. И потом еще много раз бывал у тебя в
агентстве. Мы ходили в кино, в театр. Наконец, после того, как я встретил
тебя и твою жену на бульваре Сен-Мишель, я решил рассказать Люсьене об
опасной личности, и мы не на шутку испугались за твою жизнь. С тех пор я
почти безвылазно сидел в агентстве. А по вечерам мы ужинали вдвоем. Ну и
вот... Сейчас, перед самым твоим приходом, я как раз думал: спасибо старине
Раулю - ведь это его поездка в Бухарест принесла нам счастье. А теперь
выходит: не поездка, а превращение. Так еще лучше. Верно?
- Угу, - отозвался я.
Жюльен расхваливал Люсьену, расписывал, какое у нее чистое сердце да
какой ясный ум, какой чудный взгляд и какая нежная кожа. Казалось, этому не
будет конца. Наконец, одевшись, он зачем-то вышел, я же остался сидеть один,
уничтоженный этим новым ударом. Утрачена не только драгоценная для меня
любовь Люсьены, утрачен весь смысл той новой жизни, которую я собирался
начать. Ведь я рассчитывал уже сегодня не возвращаться домой. Придумывал,
как мы будем проводить выходные. Например, отправляться по субботам в
двухдневные походы на велосипедах, а то и пешком. Я мечтал о любви на лоне
природы, а в плохую погоду и зимой мы сидели бы у камелька в уютной
квартирке и пировали вдвоем или ходили бы в кино. Жене я бы сообщал просто:
"Вернусь в понедельник вечером". А у Маньера, в кафе "Мечта" на нашей улице
стали бы говорить: "Слыхали, у Серюзье-то объявилась любовница! Вы только
посмотрите на него: одет всегда с иголочки, по последней моде и как
чертовски молодо выглядит!" И это было бы чистой правдой. Любовь делает
моложе. А я бы так любил ее! О Люсьена! Моя нежная, моя девочка, фиалка моя!
Жизнь бы за нее отдал. Если бы вдруг она заболела и врач сказал бы:
переливание крови, нужно три литра, - я дал бы свою. Берут эти три литра, и
врач говорит: нужен еще литр. И я, уже при смерти, шепчу: берите сколько
нужно, и в конце концов у меня выкачивают всю кровь. Зато Люсьена будет
спасена, ну и я тоже каким-нибудь чудом выживу. И она будет любить меня, как
никто никого и никогда не любил, и все будут нам завидовать.
А вместо всего этого изволь тащиться вечером домой, и завтра тоже, и
послезавтра, и каждый день. Опять пойдут воскресные прогулки: то в Булонский
лес, с заходом в кафе на Елисейских Полях - две рюмки аперитива и два
стакана гренадина для детей, - то в Венсеннский, то обозревать римские
развалины. И куда теперь девать букет фиалок, который я купил для Люсьены и
который оттопыривает мой карман. Не пропадать же ему. Подарю вечером жене. Я
взывал к своим лучшим чувствам, старался радоваться счастью моего друга и
Люсьены. Внушал себе, что все к лучшему. Присвоить себе жизнь молоденькой
девушки, в моем возрасте, когда я ничего не могу дать ей взамен, - это
подлость. Но сколько я ни твердил себе все это, слова оставались словами, и
никакой радости я так и не ощутил. Видно, еще не пришло время. Пройдет
несколько дней, Рене снова приберет меня к рукам, вот тогда пожалуйста.
- Ну пошли, - сказал Жюльен. - Солнце-то какое, апрель, да и только!
Живем, старина!
XV
Дядя Антонен выбрал столик в углу, откуда мог наблюдать за входной
дверью, но, когда мы вошли, он был так увлечен рисованием автомобилей на
обороте меню, что не заметил нас.
- Здравствуйте, дядя, - сказал я.
Он потряс наши руки, не обратив внимания на то, что у меня прежнее
лицо. И только когда мы сели и я очутился прямо напротив него, он осознал
этот факт, воззрился на меня с тревогой и недоумением и изумленно
воскликнул:
- Это же ты! Откуда ты взялся?
И громко, на потеху соседним столикам, продолжал в том же духе. Наконец
Жюльен, видя, что я злюсь и нервничаю, прервал это водевильное qui pro
quo********.
- Успокойтесь, - сказал он дяде Антонену. - Насколько я понимаю, вы
знаете о существовании некоего Ролана Сореля, который выдавал себя за вашего
племянника. Я все рассказал Раулю. Оказывается, он знаком с этим субъектом,
несколько раз сталкивался с ним еще перед отъездом в Бухарест и считает, что
это совершенно безобидный маньяк. А что до басни с превращением, то не мне
упрекать вас, если вы в нее поверили: этот негодяй дьявольски убедителен:
представьте себе, он и мне самому чуть не заморочил голову. А в общем-то,
все это сущие пустяки, о которых не стоит и вспоминать.
Слушая Жюльена, дядя, казалось, понемногу успокаивался, но при этих
последних словах на его лице появились угрожающие признаки. Губы и длинные
усы его задрожали. Я с ужасом понял, что взрыва не миновать. И
действительно, он приподнялся и вскричал на весь зал:
- Ничего себе пустяки! Ах ты, простофиля! Да ведь этот подонок
обесчестил тебя, он спал с твоей женой!
Теперь уже все посетители смотрели на нас, и сам распорядитель обратил
на наш столик суровый взор.
- Пожалуйста, потише, дядюшка! - взмолился я. - Не осуждайте Рене так
поспешно. Я знаю, что она по крайней мере один раз показалась в городе
вместе с этим типом - Жюльен их встретил. Знаю, что он снимал квартиру в
нашем доме. Но разве из этого следует, что ваша племянница мне изменила?
Ей-богу, по-моему, нет.
Такая доверчивость возмутила дядю, и он уже собирался броситься на
защиту истины, но я опередил его, прибавив:
- Вы же понимаете, будь у меня основания полагать, что Рене мне
неверна, я бы развелся с ней немедля.
Скрепя сердце дядюшка заставил себя промолчать и запихнул в рот усы,
словно кляп. Жюльен попытался завести разговор на другую тему, но его некому
было поддержать. Дядя и я - мы оба угрюмо молчали. Чтобы отвлечь дядю
Антонена от неприятных мыслей, я спросил, не претерпела ли его машина
каких-либо кардинальных изменений, пока меня не было. Он, кажется, чуточку
оживился и поведал нам, что сделал замечательное изобретение, которое,
возможно, запатентует. Это маломощный мотор, умещающийся под сиденьем. Он
уже было заговорил с прежним воодушевлением, но вдруг замолк, прервавшись на
полуслове, а затем со вздохом, словно отвечая некой тайной мысли, сказал:
- А все-таки жаль...
- О чем вы, дядя?
- Да я все думаю о превращении. Так хотелось бы, чтобы это оказалось
правдой.
Он снова замолчал. Это сожаление растрогало меня: точно так же
сокрушался бы на его месте ребенок.
Жюльен же, не совсем понявший, что хотел сказать дядя, переспросил:
- Жаль? Но почему?
- Должно быть, потому, что я стар.
Мы с Жюльеном стали возражать: вовсе он не стар, наоборот, то, что он
поверил в превращение, только доказывает его молодость. Но дядя покачал
головой:
- Нет-нет. Потому и поверил, что стар. С тех пор, как два дня назад у
меня закралось сомнение, я много думал. И понял: я стал стариком.
- Как правило, - заметил Жюльен, - старики не слишком охотно принимают
то, что выходит за рамки обычного.
- Возможно. Но в моем возрасте время идет страшно быстро, когда-нибудь
вы сами это узнаете. И от этого испытываешь такое чувство, будто тебя
втягивает в механизм какой-то машины, которая никогда не даст сбоя, никогда
не сломается. Знай себе крутится да крутится - с ума можно сойти! И ужасно
хочется, чтобы она хоть разочек сбилась, пусть даже ничего в мире от этого
не изменится. Просто так, ради передышки. Когда старики вроде меня снова
принимаются ходить в церковь, все думают, что они отмаливают грехи, а на
самом деле нас просто бесит этот раз навсегда заведенный вселенский механизм
и нам хочется высказать все накипевшее на душе самому механику. Уж я-то
знаю! Бывают дни, когда мне кажется, что Бог действительно есть, и тогда
меня разбирает желание добраться до него и уговорить пустить машину обратным
ходом. Ну и, кроме того, чего греха таить, этот Ролан Сорель мне нравился.
Такой приятный, красивый, молодой, глаза как у девушки, я еще подумал:
повезло же Раулю! И потом, согласитесь, не всякому такое в голову придет -
взять и заявить: "Я Рауль Серюзье, только у меня теперь другое лицо".
Дядя окинул меня критическим оком и, покачав головой, прибавил:
- Ты-то уж, во всяком случае, никогда бы до такого не додумался.
И вот я снова направляюсь в ту контору, откуда ровно шесть недель тому
назад вышел с чужим лицом. Мне страшновато, даже жутко, и на последнем
этаже, прежде чем толкнуть знакомую дверь, я смотрюсь в карманное зеркальце.
Лицо мое, не чужое. Вхожу и вижу в окошке седую голову старательно что-то
пишущей госпожи Тарифф. У соседнего окошка господин Каракалла болтает с
другой сотрудницей. Он облокотился на деревянный бортик, подпер щеку рукой,
а его трость с серебряным набалдашником висит рядышком. Скользнув по мне
взглядом, он продолжает разговор:
- Я назвался, и, когда они узнали, кто я такой, сразу извинились...
Я поискал в глубине служебного помещения внушительную фигуру господина
Буссенака, но не разглядел - там уже темно. И как раз в этот момент одна за
другой начинают загораться лампы.
- Это здесь, - откликается госпожа Тарифф на мой вопрос. - Документы
при вас?
Не глядя на меня, она берет кипу бумажек, которые я протягиваю ей в
окошко, откладывает в сторону прошение на гербовой бумаге и открывает
большую учетную книгу в зеленой клеенчатой обложке.
- Фотографии принесли?
С бьющимся сердцем выкладываю я две фотокарточки. Этого движения
достаточно, чтобы госпожа Тарифф начала заполнять графы в своей книге, даже
не взглянув на карточки. Я уже знал, что это довольно долгая процедура. И в
ожидании принялся мысленно перебирать предстоящие в ближайшее время дела.
Самое главное - поскорее найти толковую секретаршу, чтобы Люсьена успела
передать ей дела до конца месяца. Хорошо бы это была особа не моложе
пятидесяти лет или уродина, хотя, пожалуй, я не возражал бы и против
приятной неожиданности. Впрочем, какая разница! Моя теперешняя жизнь так
мало отличается от той, которую я вел два месяца назад, она так прочно вошла
в старую колею, что вряд ли улыбка хорошенькой секретарши могла бы что-то в
ней изменить. Даже если бы свадьба Люсьены расстроилась и она снова полюбила
меня - слишком поздно! Какая женщина сравнится с моей супругой! Что за
светлая голова и какое золотое сердце! Милая, милая моя Рене. В тот вечер,
когда я вернулся с букетом фиалок, она была растрогана, вся так и светилась!
Мы мирно, по-семейному поужинали, и добрый ангел витал над нами. Ни о какой
отдельной спальне я больше не вспоминал и, когда подошло время, без особой
неловкости и как будто просто по привычке лег в супружескую постель,
расточая жене ласковые слова. Но совсем иные чувства овладели мной в
следующую ночь. Я долго не мог уснуть, и мало-помалу во мне разыгралась
уязвленная гордость: я перебирал свои обиды, негодовал. От стыда и злости
меня бросало в жар, голова гудела. Разгоряченный, потный, я метался по
подушке. А рядом со мной сладко спала Рене, и этот безмятежный сон, это
ровное дыхание показались мне в тот момент чем-то оскорбительным и циничным.
Я решил встать, одеться и, когда Рене откроет глаза, заявить ей: "У меня
назначено свидание в половине первого!" Но тут же представил себе, что
придется бродить по улицам, дрожа от холода, в поисках приключений, к
которым я не имел ни малейшей охоты. И остался в постели. Засыпая, я
подумал, что завтра же велю постелить себе в комнате с клеенчатыми обоями.
Но к утру весь гнев прошел. Этот ночной всплеск был последним, и постепенно
ко мне вернулось чувство покоя и благополучия. Воспоминание о моей
метаморфозе не нарушает нашего семейного согласия. Я никогда не попрекаю
Рене изменой, убедив себя, что она стала жертвой обстоятельств. И все же мы
оба, особенно Рене, непрестанно думаем об этом. В первые дни я тешил себя
мыслью, что позиция мужа-обольстителя даст мне некоторое преимущество в
отношениях с Рене, но, как теперь вижу, это были напрасные надежды. Она не
только не испытывает передо мной никакого смущения, но, наоборот, держится с
каким-то превосходством, будто путешественник, исколесивший на своем веку
немало стран, а ныне с достойным смирением ведущий оседлую жизнь. Это
проявляется в снисходительном тоне, который она усвоила со мной, в
скучающем, отрешенном виде, делающем все ее суждения, решения и распо
Закладка в соц.сетях
