Жанр: Драма
Красавчик
...одите снимите трубку, прошу вас.
Я нехотя подчинился, но нарочно не спешил, надеясь, что дяде надоест.
Однако я заблуждался. В этот вечер он ждал бы ответа до скончания века.
- Это ты, Рауль? То есть это ты, Гонтран? Говорит твой старый дядюшка.
Ты не подавал признаков жизни с тех пор, как уехал из Шату. Я начал
волноваться.
- Вы же знаете, я очень занят. Мой труд о позвоночных отнимает у меня
массу времени.
- Что? Ах да, позвоночные. - Дядя разразился смехом. - Ну ладно, я тебя
наконец застал, и хорошо. Слушай, малыш, я так рад, и ты сейчас тоже
обрадуешься. Вообрази, ' утром мне пришла в голову блестящая мысль. И
главное, все отменяется. Тебе больше нет нужды обольщать бедняжку Рене.
- Мы поговорим об этом в другой раз. Сейчас меня больше всего занимает
приспособляемость к среде обитания у некоторых позвоночных, чей тип
сформировался уже давно, - в частности, у лемуров и непарнокопытных.
Понимаете?
- Что ты городишь? С чего это ты твердишь о позвоночных?
- Потому что так надо. Возьмите хотя бы приматов или полорогих. Вы без
труда обнаружите у них автоматизм торможения.
- Боже мой! - воскликнул дядюшка Антонен и понизил голос: - Она у тебя,
верно? Она у тебя? Ну вот, в который раз ты путаешь мне все карты. Все пошло
прахом. Я позвонил слишком поздно, да?
- Увы, да, слишком поздно.
- Это низко, Рауль, то, что ты сделал. Бедная малышка. Может быть, мне
завтра ее навестить?
- Нет-нет, это излишне. Я поразмыслю над вашими замечаниями. Всего
хорошего, сударь.
Повесив трубку, я с минуту разглядываю себя в зеркале, висевшем на
стене над аппаратом. Всматриваюсь в свои красивые глаза - это из-за них
столь разительно переменилась Рене, вдруг воспылав ко мне неистовой
страстью. Всего лишь другое лицо, маска. Неужто любовь так поверхностна,
капризна или же лицо играет какую-то особую роль? Быть может, Рене в конце
концов распознает под внешностью красавчика прежнего человека, и вскоре у
нее останется к нему также ровная привязанность, с которой она прожила все
тринадцать лет замужества. Но что-то мешает мне в это поверить. Как бы то ни
было, если даже иллюзия развеется, ей будет что вспомнить. Но главное, я
чувствую, что, помимо внешности, она открыла во мне неизведанные области,
куда я и сам еще не вторгался: новые и, пожалуй, более изощренные
чувствительность и ум. Только что, рядом с Рене, я убедился, сколь глубоки
происшедшие со мной изменения. Так ли уж это удивительно? Я вновь размышляю
о том, что занимало меня несколько дней назад, - о связи между лицом и
внутренней сущностью человека, о влиянии одного на другое. Если я ощущаю эту
связь, то почему бы ее не уловить и другим? Недаром же говорят, что лицо -
это зеркало души, просто у каждого человека оно обладает своим показателем
преломления. Солнце тоже греет и освещает нас по-разному в зависимости от
того, какое сейчас небо - ясное ли, затянуто ли тучами, скрыто ли туманом.
Так и душа - уловить в ней можно лишь то, что открыто взору.
В зеркале я увидел, как дверь приотворилась и в нее бочком протиснулась
Рене в накинутом на плечи манто.
- Вас что-то встревожило? - спросил я. Она кивнула.
- Я перестала слышать ваш голос. Испугалась. На меня напала дрожь.
Вначале я подумала, что это глупо, ведь по телефону вы говорили о
позвоночных. Но потом в голову полезли всякие мысли. Мне представилось, что
вы подперли голову рукой и думаете, думаете... Что вы делаете, Ролан?
- Смотрюсь в зеркало. Мне хотелось бы увидеть себя таким, каким меня
видите вы.
- Не получится. Я вижу то, что скрыто в самой глубине ваших глаз.
IX
Даже знай я наверняка, что Рене поверит мне на слово, я бы ни за что не
рассказал ей о своем превращении. Как-то вечером, когда мы с дядюшкой
Антоненом сидели в кафе на проспекте Ваграма, он сказал мне:
- Теперь, когда Рене влюблена в тебя по уши, ты можешь заставить ее
поверить во что угодно. Почему бы тебе не сказать ей всю правду?
Я покачал головой. И даже вспыхнул.
- Насколько бы все стало проще, - заметил дядюшка Антонен. - Вместо
того чтобы морочить друг другу голову, вы могли бы договориться и, возможно,
что-нибудь придумать, чтобы снова жить вместе. А? Почему бы ей все не
сказать?
- Никогда! - гневно вскричал я.
Дядя с удивлением и любопытством воззрился на меня.
- Понимаю, - произнес он с лукавой улыбкой. - Утехи любовников слаще
супружеских.
- Да нет же, дело совсем не в том. Уверяю вас, я и сам больше всего
хочу опять жить с семьей.
Я не солгал, но и не довел свою мысль до конца. Дядя ждал продолжения.
Однако я уклонился от прямого ответа, пробормотав, что Рене, дескать, все
равно не поверит в мою метаморфозу. Я, конечно, мог бы сказать дяде правду,
но пришлось бы касаться вещей сугубо личных, а от этого меня удерживало
какое-то целомудрие. Да и вряд ли он понял бы, что меня пугает сама мысль о
том, что я могу вновь стать Раулем Серюзье. И уж совсем трудно было бы
втолковать ему, что мое превращение с каждым днем становится все глубже, что
я уже другой человек.
Конечно, неверно было бы утверждать, что я полностью переродился. Мое
восприятие окружающего, мой образ мыслей не то чтобы изменились, но я
замечаю, что вчерашние, привычные реакции сопровождаются, как бы дублируются
новыми. Обычно они мимолетны - словно набегает легкое облачко, - но иной раз
властно заявляют о себе. Они возникают и исчезают так быстро, что я не
успеваю толком их отметить. Перемены становятся очевидны, когда я принимаюсь
анализировать одну из черт своего характера - например, чувство долга,
некогда незыблемое, как скала. Оно еще при мне, но насколько же оно стало
податливей, уступчивей, привередливей - одним словом, оно пошатнулось, в чем
я убеждался неоднократно. Впрочем, допускаю, что многие из этих
трудноуловимых изменений - кажущиеся. Но бывают бесспорные факты, которые
никак нельзя свалить на игру воображения, - когда я ловлю себя на том, что
новое чувство, впечатление, словечко доставляют мне вдруг физическое
наслаждение или, наоборот, страдание. В этих наблюдениях над собой мне
частенько помогает, сама того не ведая, Рене.
Некоторые изменения я, оставаясь в глубине души прежним, не могу не
осудить. К примеру, теперь у меня прибавилось вкуса к жизненным
наслаждениям, зато убавилось стойкости к невзгодам.
Но я ни о чем не жалею - напротив, с нетерпением жду, чтобы моя душа
пришла наконец в полное согласие с новым лицом.
С тех пор как ко мне стала приходить Рене, я отдаю ей всю вторую
половину дня, жертвуя рабочим временем. И совесть ни разу не мучила меня, не
то что раньше, когда я изредка позволял себе отвлечься от работы. Моя
совесть труженика вообще стала на удивление спокойной, не слишком тревожит
ее и ответственность за семью. Я научился легко отрешаться от забот. Они не
преследуют меня, как прежде, денно и нощно, зато появились новые, более
эгоистичные: поглубже изучить самого себя, выжать из жизни все, что она в
состоянии мне дать, постоянно поддерживать в себе этот огонек
неприкаянности, обостряющий чувства. К Рене я воспылал такой пламенной
страстью, какой никогда ни к кому не испытывал. Иногда я даже мечтаю, чтобы
мне выпал случай отдать ради нее жизнь. И вместе с тем я чувствую, что наша
любовь - лишь краткий миг, что это счастье недолговечно. В глубине души я
все время помню, что ей уже тридцать четыре. Иногда, даже подле нее, я
представляю себе, какую боль мне суждено причинить ей в недалеком будущем, и
оттого люблю ее еще сильней, но знаю: ни помешать развязке, ни даже
отсрочить ее не в моих силах. Я уже вижу, как моя жизнь продолжается в
кипении страстей, ее - погружается в скорбные сумерки. Есть еще дети. Их я
не стал любить меньше, но постепенно привыкаю к мысли, что мне суждено быть
с ними врозь. То, что прежде составляло смысл моей жизни, теперь
отодвинулось на задний план. Я стремлюсь сбросить с себя все оковы, которые
раньше носил чуть ли не с радостью.
В работе я добился вполне приличных результатов, хотя уделяю ей не так
уж много времени. При меньших возможностях успех оказался едва ли не больше.
За десять дней я начал проворачивать сразу несколько сделок, три из которых
уже близки к завершению, и заключил один крупный контракт. Лучшего я не
добивался даже в былые времена, когда работал упорней и в более
благоприятных условиях. И этот успех нельзя объяснить ни обострившимся
деловым нюхом, ни чрезмерной сговорчивостью клиентов. Вообще говоря, в моей
профессии красноречие погоду не делает - расхваливать товар вовсе не
требуется, достаточно назвать цену и представить точные данные. Обычно я
затевал дело, только заручившись солидными рекомендациями, которые придавали
мне уверенность в разговоре, - это было как бы наступлением с заранее
подготовленных позиций. Теперь мне не на кого ссылаться - я могу лишь
обмолвиться, что веду дела с таким-то. Секрет, по-видимому, в том, что у
людей появляется ко мне интерес, причем сам я не прилагаю для этого никаких
усилий. Меня не хотят отпускать, приглашают отобедать или зайти еще.
И все благодаря моей внешности - она позволяет мне чувствовать себя
раскованно, не то что прежде. Но главное, думается, в том, что люди
чувствуют: я сам себе интересен. Вчера утром я отправился в свое агентство,
чтобы отчитаться о заключенной накануне сделке. Я не видел Люсьену с того
самого дня, как закатил истерику. Она удивилась, похоже, не столько моему
появлению, сколько происшедшей во мне разительной перемене. Незадолго до
своего прихода я позвонил ей якобы из Бухареста и поинтересовался, что она
думает о моем друге Ролане Сореле. Люсьена говорила о нем с теплотой и
участием. Пожалев, что он так больше и не приходил, она прибавила, что
беспокоится о нем, и в ее голосе зазвучали чуть ли не материнские нотки.
Бедняга, по ее словам, не способен постоять за себя в столь трудной
ситуации. Он не сумеет преуспеть на избранном поприще. Ей хотелось бы еще
раз встретиться с ним и помочь ему подыскать себе другое занятие, более
подходящее.
Когда я вошел в кабинет, она, должно быть, с первого взгляда поняла,
что жалела меня совершенно напрасно. На мне был новый, с иголочки, дорогой
костюм великолепного покроя. И вдобавок я явился с сообщением о том, что
вопреки ее предсказаниям сумел заключить сделку. Чтобы не лишиться ее
расположения, я преподнес все так, будто своим успехом обязан прежде всего
ей:
- Мне неслыханно повезло, но я вряд ли сумел бы воспользоваться этим,
если бы меня не поддерживала мысль о том, как сердечно и великодушно вы ко
мне отнеслись.
- Не совсем так, - заметила Люсьена. - Если бы я сердечно отнеслась к
вам с самого начала нашего разговора, то вы могли бы приступить к работе с
массой сведений, которые облегчили бы вам задачу. Кстати, я собиралась их
вам сообщить, но у меня нет вашего адреса.
- Это верно, я не оставил его. Но что касается этих сведений, то,
поверьте, они помогли бы мне не больше, чем мое стремление оправдать ваше
доверие. Если бы вы знали, как я жаждал подняться в ваших глазах, заставить
вас забыть о той нелепой и жалкой сцене, которую разыграл перед вами.
Люсьена принялась возражать, тронутая моим смирением и явно польщенная
тем, что я так дорожу ее мнением. Здесь бы мне и поставить точку, но я
перестарался. Невольно потакая ее потребности сочувствовать и опекать, я
пространно говорил о бесхарактерности и неуверенности в себе, которые,
дескать, свойственны моей натуре.
Я так беззастенчиво выворачивал душу наизнанку, так назойливо каялся в
своих слабостях и так любовался при этом собственной персоной, что, видимо,
несколько шокировал Люсьену. Но я понял это уже после того, как распрощался
с нею. Вспоминая все, что наговорил - я был не в меру болтлив, - я убеждался
в том, что это звучало фальшиво, неискренне, походило на безвкусную исповедь
из какого-нибудь нудного романа или, того хуже, на жалобное нытье нищего. На
душе было муторно и беспокойно. Все-таки раньше я был лучшего о себе мнения.
Виноват Рауль Серюзье - не иначе как он снова проснулся во мне. А что, если
все эти пресловутые внутренние изменения, которые я в себе обнаружил, - не
более чем самообман, которым я обязан Рене? Что, если я всего лишь
доверчивый любовник, который принял за чистую монету то, что внушила ему
влюбленная в него, но цепкая и решительная женщина?
На платформе станции метро, куда я забрел в задумчивости, я увидел весы
с зеркалом и долго созерцал свое лицо. Мне показалось, что мои опасения,
увы, не напрасны. Такие глаза с поволокой мне доводилось встречать у
некоторых мужчин, которые стремятся во что бы то ни стало нравиться и готовы
ради этого на любые ухищрения и ложь. Один поезд я пропустил. Стоявшие
поблизости пассажиры дивились при виде человека, которого так интересует
собственная персона. Я встретил в зеркале пристальный взгляд служащего метро
и, чтобы оправдать свое стояние на весах, - не хватало еше, чтобы он сделал
мне замечание, - опустил в щель монетоприемника пять су. Благодаря этому я
убедился, что похудел килограммов на семь. Подошел следующий поезд. Войдя в
вагон, я вспомнил о потерянных килограммах и впервые заподозрил, что у меня
изменилось не только лицо, но и все остальное: руки, ноги, сердце, легкие,
мозг, нервная система, так что от Рауля Серюзье не осталось ничего, кроме
иллюзии, будто я все еще продолжаю им быть.
Я посмотрел на свои руки. Они, похоже, не изменились. Такие же широкие,
с короткими пальцами. На левой сохранился шрам, который я демонстрировал
Жюльену Готье. Но одного этого доказательства мне было уже мало, и я, наспех
пообедав, бросился домой. В зеркале я увидел, что талия и плечи стали уже,
но раз я похудел на семь кило, в этом не было ничего удивительного. Раньше
мне не приходилось с таким вниманием разглядывать себя в зеркале -
посмотришь иной раз мельком, да и все. Тем не менее я припоминал, что раньше
около пупка у меня как будто была родинка, теперь же она исчезла. Впрочем, я
мог и ошибаться. Может, я спутал свой пупок с пупком какого-нибудь приятеля
или родственника. Когда сомнение остается, как-то легче на душе - можно
маневрировать, отождествлять себя то с одним, то с другим человеком, смотря
по обстоятельствам. Я все еще размышлял об этом, когда ко мне пришла Рене -
она уже отправила детей в школу. На ней было элегантное новое платье, и я
невольно отметил про себя, что обошлось оно, видимо, недешево. Вслух же я
похвалил ее вкус. Она улыбнулась, но улыбка вышла жалкой.
- Я так хочу быть красивой. Я боюсь, уже боюсь. Мне кажется, вы здесь
как бы проездом, здесь у вас только временное пристанище. Мне чудится в вас
какая-то неопределенность, неуверенность во всем, и в том числе в самом
себе. Может, я ошибаюсь?
- Ну конечно, Рене, вы ошибаетесь. Я так постоянен в привычках и
чувствах, так тяжел на подъем, что порой самому стыдно. Разумеется, с тех
пор, как я познакомился с вами, я изменился, и это сказалось на моем образе
жизни. Действительно, во мне появилось какое-то беспокойство, но оно сродни
вашему. Я тоже боюсь. Мне все кажется, что я в вашей жизни лишь...
Рене не дала мне договорить.
- О-о, нет, нет, нет! - воскликнула она и горько разрыдалась.
- Дорогая, не нужно плакать, - твердил я, а ее слезы текли по моим
щекам, по моим рукам. - Милая моя девочка, цыпленочек, - шептал я ей на ухо,
потрясенный ее страданиями.
- Ролан, простите меня, я чувствовала себя несчастной. Уже с прошлой
ночи. Я звонила вам, Ролан, простите меня за это, а вас не было.
- Так это были вы? Дважды, правильно? В первый раз я подумал, что мне
это приснилось. Во второй - еле проснулся и слишком поздно подошел к
телефону. Господи, если б я знал! Ну конечно же, я должен был, должен был
сообразить!
- Не подумайте только, что я звонила, чтобы проверить, дома ли вы в час
ночи. Клянусь, не поэтому. Мне было тоскливо. Мне нужно было услышать ваш
голос. О Ролан, я хотела услышать, как вы произносите мое имя. Все утро я
еле сдерживалась, чтобы не разреветься, а тут еще это письмо...
- Письмо? Вы меня пугаете.
- Да нет же, не волнуйтесь, ничего особенного. Письмо из Бухареста,
совершенно пустое, четыре ничтожных, ничего не значащих странички, но мне
вдруг стало не по себе, я почувствовала какую-то угрозу. О, не думайте, что
его возвращение помешает нам видеться. Нет-нет, эта угроза относится только
ко мне: мне придется вернуться к прежней жизни, к постылой повседневности.
Если бы вы знали, если бы только подозревали! Я не хотела никогда ничего
говорить вам о нем, но у меня просто сердце разрывается, и молчать нет сил.
Это воистину гнусный, отвратительный человек. Хотя нет, это, пожалуй, уж
слишком. Не гнусный, не отвратительный - в сущности, он не так уж глуп, даже
в некоторых достоинствах ему не откажешь. Но мужлан, боже, какой же он
мужлан! И даже не догадывается об этом. Впрочем, разве он вообще может
что-нибудь чувствовать, о чем-то догадываться! Для него существует только
то, что можно пощупать, он способен только на самые примитивные чувства.
Какие бы то ни было тонкости, оттенки ему недоступны. Господи, откуда у меня
брались силы и терпение, чтобы жить с такой посредственностью? Быть может, я
смутно предчувствовала нашу встречу? Скажите, Ролан!
- Очень может быть, Рене. Да, скорее всего именно так. У женщин бывают
такие предчувствия. Да и у мужчин. У мужчин тоже бывают.
- Мой милый, ты такой красивый, деликатный, благородный, ты понимаешь
меня. Вам я могу сказать все. С вами я теряю робость и даже стыд. Я говорю,
плачу, снова говорю, и все это время я ваша Рене. Как это странно. При вас
мне хочется быть искренней, простой. А ведь вы не знаете меня. На самом деле
я унылая домохозяйка, жалкая мещанка, скупая и тщеславная, - в общем, жена
своего мужа. Я такая, потому что такой и надо быть для него, - я вынуждена
приноравливаться. А он мужлан, мужлан! Для него ценно только то, что можно
попробовать на вкус. Помню, накануне отъезда в Бухарест он жевал за
завтраком колбасу и, громко чавкая, заявил: "Нет, все-таки добрый кусок
кровяной колбасы - это вещь". Боже мой, да пусть себе обожает кровяную
колбасу, пусть объявляет об этом, пусть чавкает, в конце концов. Но почему
всякий раз, когда он открывает рот, я жду от него непременно чего-нибудь в
таком вот духе? Хуже всего, что при всей своей грубости и толстокожести он
ведет себя так, что его и упрекнуть-то не в чем! Жизнерадостный,
добропорядочный, а главное - хороший семьянин. Он изо всех сил старается мне
угодить, тут ничего не скажешь. В том-то и мука: безупречен, внимателен, а
мне от него тошно - так кого же винить, как не себя? Я сама виновата в
ошибке, в унизительной, закабалившей меня ошибке. Конечно, и мужчина вполне
может ошибиться в выборе жены, и ему тоже бывает несладко. Но он как-то
свыкается. Другое дело женщина. Для нее близость с нелюбимым мужчиной -
насилие. Этот позор ничем не искупить. Я стыжусь мужа, мне до смерти стыдно
перед вами, но больше всего - перед собой за свою ошибку. Смотрите на меня,
презирайте меня. И, не будь вас, я бы и дальше пыталась притерпеться,
извлечь из этой ошибки хоть какую-то выгоду. Я даже самой себе не
осмеливаюсь признаться, как чужд и ненавистен был мне всегда этот человек.
Ненавижу его, ненавижу!
- Что вы, Рене, не надо преувеличивать.
- Да, конечно, моя история банальна - классическая история женщины,
считающей свою жизнь несправедливо загубленной. Спору нет, все это смешно.
Есть над чем позлословить. Ну а добрый, великодушный человек просто
улыбнется: не надо, мол, преувеличивать.
И Рене вновь разразилась рыданиями. Теперь они вызвали у меня куда
меньше сочувствия, чем в первый раз. Тем не менее я как мог постарался ее
утешить. Я уже не сюсюкал, а рассуждал серьезно, даже скрупулезно, как
ставящий диагноз врач, и это проливало бальзам на ее раны. Я понимал эту
тоску и разделял ее: как-никак субъект, заставлявший ее страдать, был хорошо
известен и мне. С горьким упоением от каждого своего слова я обрисовал его
Рене довольно похоже. В целом персонаж получился вполне симпатичный. С этим
Рене согласилась, но тут же переключилась на его смешные черты, что
выглядело очень забавно. Я охотно посмеялся вместе с ней. Ничего общего с
беднягой Серюзье я уже не чувствовал.
Время подошло к половине шестого, и Рене пора было спускаться к себе на
пятый этаж. Она чуть не заплакала, вспомнив, что завтра воскресенье. Дети
будут дома, и она весь день, до самого вечера, будет оставаться с ними.
Целый день без меня - это ужасно. Она робко предложила прийти ко мне после
ухода служанки, когда дети уснут. Но тут моя отцовская совесть
взбунтовалась, и я, став вдруг настоящим Серюзье, решительно воспротивился:
ни в коем случае, как можно оставить детей одних, мало ли что может
случиться. Но добавил:
- Если вы не возражаете, милая Рене, лучше я спущусь к вам.
Она было вспыхнула, но потом глаза ее засверкали, и она согласилась.
Меня же от перспективы тайно проникнуть в собственный дом бросало то в жар,
то в холод.
Когда Рене ушла, я решил разобрать деловую корреспонденцию, что заняло
немало времени. Было уже половина девятого, когда я спустился к Маньеру. Там
я наконец застал Сарацинку, о которой не вспоминал, наверное, с неделю: она
ужинала в какой-то компании. Завидев меня, она, не скрывая радости,
лучезарно улыбнулась, я же ответил сдержанной, почти холодной улыбкой. Эта
встреча пришлась совершенно некстати. Все мои мысли были о Рене, я загодя
переживал предстоящее драматическое приключение, когда крадучись, как вор,
буду пробираться в собственную квартиру. Сарацинка же, появление которой все
же не могло оставить меня безразличным, в эти переживания никак не впи-
сывалась. За ее столиком шел оживленный разговор. Отвернувшись от меня,
она тоже вступила в беседу и, похоже, так увлеклась, что возбудила во мне
чуть ли не ревность. Она показалась мне еще красивее, чем в тот первый
вечер, когда ужинала за тем же самым столиком. Ее прекрасное лицо с
мужественными чертами предстало передо мной как бы в более мягком,
рассеянном свете, и блеск ее антрацитовых глаз тоже стал теплее. На ней было
платье из пушистой ткани приглушенно-синего цвета; ряд металлических
пуговиц, доходивший до самого подбородка, плавно изгибался на груди,
колеблясь в ритме ее дыхания. Впоследствии я не раз вспоминал, что от
Сарацинки веяло какой-то удивительной свежестью и чистотой - казалось, это
свойственно ей от природы, косметика здесь была ни при чем.
Я уже принялся за ужин, когда она подошла к моему столику и села
напротив. Подперев кулаком подбородок и устремив взгляд мне прямо в глаза,
она заговорила своим хрипловатым голосом:
- Вот и вы. В тот вечер, когда я вас увидела впервые, вы покинули меня
с такой поспешностью, что я рассердилась. Не хотела больше вас видеть. Не
пошла на свидание, которое вы тогда назначили на следующий день. А потом
уехала и все думала о вас. Мне было очень хорошо, только я боялась, что не
увижу вас больше. А вы меня ждали? Думали обо мне?
- Сарацинка, как вы прекрасны.
- Взгляните на ту молоденькую брюнетку - она сидит за моим столом лицом
к вам. Однажды часов в двенадцать ночи • я зашла к ней в комнату,
поговорить. Я сказала ей, что вы называете меня Сарацинкой, что я люблю вас.
Говорила так, будто вы мой жених. Вашего адреса у меня нет, но я все равно
писала вам письма, а потом рвала - как шестнадцатилетняя школьница. О, я
чувствую, как я изменилась. Анна говорит, что я даже помолодела. Это правда?
Вы молчите... Я приехала вчера и снова уезжаю сегодня, да, прямо сейчас, на
пять дней. Вернусь не позднее четверга. Что, если нам встретиться в четверг,
в пять? Где? Хорошо, пусть будет на проспекте Жюно. Я люблю вас.
X
Известие о недельной отсрочке, которую давал мне отъезд Сарацинки, я
принял чуть ли не с облегчением. Во время нашего короткого разговора она
намекнула, что после ужина и перед тем, как ехать на вокзал, у нее,
возможно, выдастся пара свободных часов. Можно было бы попросить ее уделить
это время мне. Она бы не отказала, я знал это, но промолчал. В последний
момент, уже встав, чтобы присоединиться к подругам, она наклонилась над
столиком и прошептала:
- Незаметно, чтобы вы особенно обрадовались. Но я не стану огорчаться.
И в разлуке, вспоминая, как вы были сдержанны, буду думать себе в утешение,
что наша встреча, должно быть, очень много значит для вас.
На самом деле пока еще я относился к этому приключению не слишком
серьезно, но был уверен, что все станет по-другому, как только оно начнется
по-настоящему. Жены у меня теперь нет - некому изменять, некого стыдиться, и
Сарацинка наверняка быстро приберет меня к рукам. А я не стану противиться,
легко убедив себя, что чем скорее я забуду Рене и детей, тем лучше. Так что
я не слишком торопился стать добычей этой женщины. И хотя не собирался
вообще отказываться от встречи с нею, но смутно надеялся, что возникнут
новые препятствия.
Впрочем, меня куда больше заботило свидание с Рене, назначенное на
завтрашний
...Закладка в соц.сетях
