Жанр: Драма
Красавчик
...и из виду. Или просто
плохо знаете моего племянника. Так вот: Рауль - человек солидный, человек
строгих правил, словом, в высшей степени порядочный человек. И Рауль никогда
не позволил бы себе, пользуясь тем, что его никто не видит, обниматься с
уличной девкой, как вы только что на моих глазах! Никогда в жизни!
- Ну, это уж слишком! Каким бы Рауль ни был солидным, это не значит,
что он не мог поддаться минутной слабости. Что за черт - я уже и сам за вами
следом заговорил о себе в третьем лице!
- Ага! Вот и проговорились!
- Дядюшка, умоляю, взгляните на меня. Или нет, вслушайтесь, разве вы не
узнаете голос вашего племянника! Какой-нибудь случайный приятель, может, и
мог бы усомниться, но вы! Вы мне не верите. Позвольте хоть объяснить, как
было дело. Я прохаживался тут, поджидая вас. Вдруг цепляется эта пигалица.
И я рассказал дяде историю служаночки.
- Когда вы подъехали, я как раз пытался растолковать ей, как она
наивна. А за плечи ее взял из жалости или, скорее, с досады, чтобы
встряхнуть как следует в подкрепление своих слов.
- Бедная девочка, - промолвил дядя Антонен. - Какая низость! Может,
попробовать догнать ее?
- Бесполезно, да и незачем. Так как же, дядя, вы все еще
считаете меня негодяем и самозванцем?
- Конечно, нет. Я готов считать вас своим племянником.
Хотел того дядя или нет, но этот ответ прозвучал весьма двусмысленно и
уклончиво. Кроме того, он продолжал говорить мне "вы" вместо прежнего "ты".
Неумышленно, это почти не вызывало сомнений, и это меня отнюдь не
обнадеживало. Мы повернули в кафе, где должны были встретиться. Проходя мимо
грузовичка, дядя объяснил мне, что приехал на чужой машине, потому что его
собственная еще не на ходу, и стал описывать, как основательно он собирается
ее переделать. Мы уже сидели за столиком, а он говорил все о том же, И
мало-помалу подозрения его развеялись, как будто метаморфозы его автомобиля
прибавляли достоверности метаморфозе его племянника. Он снова перешел на
"ты".
- Ну, так что стряслось? - спросил он. - Ты меня просто напугал по
телефону.
- Мои дела усложняются, - сказал я. - Я в опасности.
Кажется, Жюльен Готье начал действовать.
Услышав о Жюльене Готье, чье имя напоминало ему об определенной точке
зрения на мою особу, дядя снова помрачнел, и я почувствовал, что он с трудом
подавляет вновь закравшиеся сомнения. Он отвел взгляд. Тем не менее я
продолжал:
- А случилось вот что. Вчера, часов в шесть вечера, мы с Рене гуляли и
попались на глаза Жюльену. Он обернулся и посмотрел нам вслед, а потом
перегнал, чтобы убедиться, что не обознался. Как на грех, я держал Рене под
руку. В общем, понятно, что он подумал. Правда, он ничего не сказал и даже
не подал виду, что узнал нас, но зато бесцеремонно на нас уставился, как на
преступников, которых ждет скамья подсудимых. Уж наверное, решил, что я
чересчур потеснил позиции его друга Рауля, если не вытеснил его вовсе.
- А что, похоже на правду! - вырвалось у дяди. Мой рассказ как будто
произвел на него впечатление.
- Почему вы говорите "похоже на правду"? - спросил я, не сдержав
досады.
- Я говорю "похоже на правду" потому, что это похоже на правду, -
ответил дядя тоном, в котором сквозил вызов.
Еще немного, и он добавил бы: "Я что, не имею права на собственное
мнение?" Дальнейшие излияния, судя по всему, были бессмысленны. Повисло
неловкое молчание. Я чувствовал, что единственный человек, который был
связующим звеном между двумя моими жизнями, стоит на грани отречения. А без
его веры и поддержки я и сам вот-вот сочту все случившееся плодом своего
больного воображения. Еще миг - и конец. Но и дядя был удручен не меньше и
глядел на меня в полном замешательстве. Он не мог отделаться от подозрений,
постепенно осознавая всю несуразность подобного превращения, и окончательно
изменить мнение ему мешало только чувство собственного достоинства. Впрочем,
в мою пользу склоняли его еще и связывавшие нас узы дружбы и сообщничества
и, главное, страх перед неизбежным выбором: считать меня злодеем или
жертвой. В приливе гнева он уже было разрешил это затруднение не в мою
пользу, но теперь, успокоившись и поразмыслив, снова заколебался, не
поспешил ли с приговором. И я сделал попытку отвоевать позиции.
- Давайте говорить откровенно, дядя, - начал я. - Вы ведь еще
сомневаетесь, и чем дальше, тем больше. Я задам вам тот же вопрос, что задал
бы Жюльену, если бы наша с ним беседа не оборвалась. Будь я не Рауль
Серюзье, а кто-то другой, какого черта стал бы я морочить вам голову этими
выдумками? Ведь это рискованно. Разве мне требовалась ваша помощь, чтобы
добиться Рене? Нет. Разве я вымогал у вас деньги? Нет. А между прочим, мог
бы воспользоваться вашей щедростью и доверием - вы же сами предложили мне
дать сколько понадобится. Ну, допустим, я хотел заручиться вашей поддержкой,
чтобы убедить Рене, будто я ее муж. Но каждый раз, когда вы предлагали
вмешаться в это дело, я решительно отказывался. Вспомните, как я разозлился
тогда в Шату. Да что там, как ни крути, а иного объяснения моим поступкам я
не вижу. Но, может, у вас есть свои соображения?
- У меня? Помилуй бог! Никаких!
- Можно еще, конечно, подумать, что я сумасшедший. Именно в этом
убежден Люсьен, и это вполне логичное предположение. Уже одно то, что я
заявляю, будто у меня поменялось лицо, говорит в его пользу. Но это было
столь же логично и три недели назад, и вчера - сейчас же никаких новых
доказательств моего безумия не прибавилось. Вы увидели меня с девицей и
решили, что я самозванец. Решение несколько поспешное, но кому не случается
ошибиться в запальчивости, да это и неважно, потому что в конце концов вы
убедились в чистоте моих намерений. Уж в этом-то, по крайней мере, вы больше
не сомневаетесь.
- Нет-нет. Было бы глупо. Да и потом, как я теперь понимаю, даже если
твои намерения и не были так уж чисты, это бы еще ничего не значило.
- Так в чем же дело?
- Все это, конечно, так. И никаких новых причин сомневаться нет, тут ты
тоже прав.
Дядя Антонен умолк и, задумчиво упершись взглядом в мой галстук,
принялся теребить кончики усов. Я с замиранием сердца дожидался итога его
размышлений. Наконец он вздохнул и, не поднимая глаз, словно подчиняясь
неприятной необходимости, произнес:
- Но все равно, Рауль, все равно. Чтобы у кого-нибудь ни с того ни с
сего вдруг стало чужое лицо - так ведь не бывает. Ни один нормальный человек
в это не поверит.
Последняя надежда рухнула. Вера в абсурдное зиждется на благодати,
которую поддерживает в человеке некая непостижимая сила. Стоит действию этой
силы по какой-либо причине прекратиться, и все - утраченной веры не вернет
никакая логика. Наверное, дядя понял, что эта благодать оставила его. И, как
мне показалось, почувствовал себя обнищавшим и униженным. Он бросал на меня
робкие взгляды, словно мучимый совестью перебежчик, сознавая свое
вероотступничество и стыдясь его. Высказаться определенно он так и не
решался. Несколько раз он заводил речь о Жюльене, и я понял, что он
вознамерился встретиться с ним. Вынудив его признаться в этом, я тут же
предложил свести их друг с другом.
- Вообще-то это не в моих интересах, - сказал я со вздохом, - ну да
ладно. По крайней мере, все будет в открытую, и я смогу постоять за себя.
Пора наконец решительно объясниться. Я не надеюсь убедить вас, но, может, вы
хоть беспристрастно выслушаете меня. О большем я и не мечтаю.
Дядя стал с жаром уверять меня, что это только для очистки совести. Мы
назначили встречу через день в одном ресторане около площади Звезды и
разошлись.
Разумеется, являться на это свидание я не собирался. Просто нужно было
выиграть время, иначе дядя, чего доброго, связался бы с Жюльеном сам, прямо
завтра, и рассказал бы ему все, что знал, а уж Жюльен сумел бы
воспользоваться этими сведениями. Ведь охота за мной наверняка уже началась.
Ясно, что после беседы с Люсьеной подозрения Жюльена стали более
определенными: она не могла не узнать меня в описании опасного маньяка,
выдающего себя за Рауля Серюзье. А это было немаловажным открытием для
Жюльена. Выходит, я не только потеснил позиции Рауля в
семейной жизни, но еще и подбираюсь к его делу. Тут уж впору обращаться
в полицию. Хорошо еще, что Жюльен, видимо, полагал, что я в Румынии. Письма
с бухарестским штемпелем достаточно убедительны. Но ведь он мог и учуять
обман, особенно если Люсьена сообразит, что в день моего отъезда ни разу не
видела меня в лицо. Впрочем, вряд ли она вспомнит. Да и госпожа Бюст
клятвенно подтвердит, что видела меня собственными глазами.
Как бы то ни было, Жюльен еще не знает, где я живу. Люсьене я дал
фальшивый адрес, и, даже если это уже вскрылось, пройдет никак не меньше
двух дней, прежде чем будет обнаружено мое пристанище на улице Коленкура.
Конечно, неплохо бы сменить квартиру завтра утром, но не могу же я уехать из
этого квартала, а то и вовсе из Парижа, не повидав еще раз Рене и не
попытавшись забрать с собой ее и детей. Кузина должна вернуться в Блуа на
следующий день, в четверг, и мы уже сговорились встретиться в тот же вечер.
Рене будет ждать меня после девяти, когда заснут дети. В то же самое время в
кафе Жюно меня будет ждать Сарацинка, но свиданием с ней я решительно, хоть
и не без сожаления, пожертвовал ради Рене.
Я пошел домой верхними улочками Монмартра, чтобы подойти к своему
перекрестку со стороны идущей под уклон улицы Жирардона, где легко
спрятаться: а вдруг Жюльен уже знает, что адрес, который я назвал Люсьене,
ложный, и решил выследить меня, устроив засаду возле дома Рене. К счастью,
на улице Коленкура никого не было. Я заметил, что в крайнем балконном окне
нашей квартиры на пятом этаже, то есть в спальне, горит свет и распахнуты
ставни. Это в одиннадцать-то вечера. На площадке шестого этажа меня ждала
Рене.
- Я увидела вас с балкона, - сказала она.
- А как же кузина?
- Она в кино. Мы взяли два билета, а в последний момент у меня возьми и
разболись голова. И Жанетта пошла с няней. Но вы вернулись так поздно, что
от моей болезни не будет никакого проку.
- Если бы я знал!
Мы вошли в мою холостяцкую квартиру. Все еще переживая отступничество
дяди Антонена, я почти не слушал Рене и думал о своем. До сих пор я еще не
испытал в полной мере всего, что уготовано мне моим превращением. Только
теперь, когда все спутники прежней жизни оставят меня, я пойму, что значит
одиночество. И тяжкий старческий вздох вырвался из моей груди.
- Что с вами?
- Ничего, - ответил я и снова вздохнул. - Знай я, что увижу вас сегодня
вечером, я бы приготовился к разговору. И ведь я весь день думал о вас,
задавая себе уйму мучительных вопросов, а сейчас не могу собраться с
мыслями. Задать бы все эти вопросы вам, да так, чтобы заставить отвечать
напрямик: да или нет. Потому что ваши слова "не знаю" можно истолковывать и
так, и этак.
- Я предвижу, Ролан, к чему сведутся все ваши вопросы: вы уличите меня
в том, что я сама себе противоречу. Но будьте справедливы ко мне и ни о чем
не спрашивайте: я и так отдаю вам все, что могу. А что до противоречий, так
ведь они входят в правила нашей с вами игры. И вы понимали это еще раньше,
чем поняла я.
Такое начало позволяло догадаться, что последует дальше. Моя жена не
изменилась. Я с удовлетворением видел, что к ней вернулось благоразумие
замужней женщины, матери семейства. В глазах ее ясно читалось: я люблю тебя,
но любовь любовью... Продолжать уговоры было бесполезно. Новое обличье
делало свое и неотвратимо подчиняло себе мою жизнь. Люсьена и дядя Антонен
уже отреклись от меня, теперь настала очередь моей жены.
- О чем вы задумались? - спросила Рене.
- Не скажу - вы сами только что запретили мне говорить об этом. Как
вашей кузине понравился Париж?
- Ну хорошо, задавайте ваши вопросы, юноша. Вам смешно, что я вас так
называю? Что поделаешь, мне ведь скоро исполнится не тридцать, как я вам
говорила, а все тридцать пять. У меня семья, дети. А вы - милый юноша,
живущий в Париже без году неделя на средства родителей, от которых ему
вздумалось уехать. Может, они хотели помешать вам жениться на какой-нибудь
барышне из магазина, и, когда вам взбрело в голову поехать в Париж, они
подумали: "Почему бы и нет? Он забудет ее". Вы даже не знаете и никогда не
узнаете, сами ли сели в поезд или вас посадили папа с мамой. Все решилось
так быстро, что вы не успели захватить ни свой гербарий, ни коллекцию
бабочек, ни барышню из магазина. А в Париже вы превратились в натуралиста и
покорили замужнюю женщину. Примерно так обстоит дело. Если я и ошибаюсь в
деталях, это неважно. Милый мой, мне бы так хотелось закрыть глаза, забыть
все, что нас разделяет, все, что против меня. Но вы юнец. Я должна была
предвидеть, что одной любви вам скоро станет мало. Вам надо все знать, всем
владеть, вы добиваетесь как раз того, что больше всего вредит любви, гасит
ее, того, что я не выставляла наружу, о чем умалчивала. Я говорила вам, что
мой муж - человек грубый, заурядный, что мне с ним плохо. Уверять любовника,
будто он единственный и бесподобный, и тактично помалкивать о том, что ты,
как всякая женщина, ладишь со своим благоверным, делишь с ним житейские
радости и горести, - это ли не верх деликатности, да-да, не спорьте, так оно
и есть. Вам бы, как воспитанному молодому человеку, понять, в чем ваша роль,
и по возможности подыгрывать мне. А вместо этого вы несетесь закусив удила
только потому, что вам, видите ли, померещилась тень моего мужа, между тем
как он, бедняга, сидит себе в своем Бухаресте. Вы ставите мне в упрек все: и
Жанетту, и Рауля. Да, у моего мужа есть имя, хоть я никогда прежде не
называла его вам: его зовут Рауль. Со вчерашнего дня вы смотрите на меня как
на изменницу. Ладно же, задавайте ваш вопрос. Что - расхотелось? Нет уж,
теперь спрашивайте: "Любите вы меня, в конце концов, или нет?"
Я невольно улыбнулся: хоть все складывалось не слишком весело для меня,
но Рене была великолепна.
- Вы правы, - сказал я, - и хотя мне ни много ни мало тридцать восемь
лет, я даже не юноша, а совсем дите. Вопросы, которые я собирался вам
задать, действительно глупые. Впрочем, вы не совсем угадали: любите вы меня
или нет - это не главный из них. Я хотел спросить, согласны ли вы поехать со
мной на край света. Понятно, теперь я этого не сделаю, однако, признайтесь,
такой вопрос только украсил бы любой роман.
- Не сомневаюсь, Ролан, и, конечно, помечтать об этом было бы очень
приятно. Но сказать вам, чем я только что занималась? Варила варенье. Так
надо же его и съесть. Кроме того, я вяжу свитер для Туанетты, а на очереди
еще жилеты, носки, гольфы. Да и зачем мне на край света? Подняться сюда, к
вам, - для меня и то огромное путешествие, куда уж дальше. Вы не обиделись?
- Напротив. Я восхищен вашим здравомыслием. Знаете, мне кажется, будто
мы с вами много лет женаты, но вот уже месяц, как я почему-то забыл об этом.
А вы точно знаете, что ваш муж в Бухаресте?
Но тут я снова вспомнил о своем проклятом превращении и очнулся: вся
эта игра в любовников показалась мне нудной и нелепой. И когда Рене в свою
очередь спросила, знаю ли я точно, где находится моя барышня из магазинчика,
я оборвал ее:
- Довольно дурачиться. Никакой барышни и вообще ничего из того, что вы
тут насочиняли, нет и в помине. Есть только человек, который, бог знает
почему, любит вас и способен обеспечить вас и ваших детей. И он полагает,
что очень скоро у вас может возникнуть в этом необходимость. Вы так
изумительно невозмутимы, что намеками вас не проймешь. Поэтому придется
говорить без обиняков: те весьма незначительные дела, которыми занимается
ваш муж, никак не могут оправдать его вот уже трехнедельную отлучку. Никакой
необходимости в подобной поездке вообще не было, и уж, во всяком случае,
недели с лихвой хватило бы, чтобы уладить дела. Напрашивается вывод, что ваш
муж вообще не намерен возвращаться.
Рене побледнела как полотно и часто задышала.
- Это вы нарочно... - произнесла она слабым голосом, - нарочно так
говорите, чтобы испугать меня.
- Возможно, я ошибаюсь, и он просто загулял с какой-нибудь красоткой.
Хорошо, если так. Много он взял с собой денег?
- Он сказал по телефону перед самым отъездом, что снял со счета сорок
тысяч франков.
- Плохой признак. Ну а что вам известно о прежних его интрижках, часто
с ним такое бывало?
- Что вы! Он вел себя безукоризненно, да меня и не обманешь, я глаз с
него не спускала. Он даже побаивался меня. И я уверена: заведись у него
интрижка, он порвал бы ее при малейшем моем подозрении. Надо уметь держать
мужа в узде, ежедневно управлять каждым его шагом, и тогда он постоянно
чувствует присутствие жены, даже когда ее нет рядом.
Сознание власти над мужем приободрило Рене, лицо ее прояснилось.
- Вот-вот, как раз это и может для вас плохо обернуться, - сказал тогда
я. - Знавал я мужей, которых жены держали в строгости. Они безупречны до тех
пор, пока в один прекрасный день вихрь страсти не унесет их прочь с
супружеской стези, и, если уж они разорвут свою цепь, ничто на свете не
заставит их вернуться к семейному очагу. Скорее они скатятся на самое дно.
Был у меня один такой знакомый...
И я сочинил целую историю о том, как этот человек, занимавший-де видный
пост, имевший приличное состояние
и обожавший своих четверых детишек, был у жены под каблуком и как
печально это кончилось: после двадцати лет супружества он сбежал с некой
особой, которая отнюдь не блистала молодостью и красотой.
- Однажды, - продолжал я, - я повстречал его в Марселе, он созывал
туристов на морскую прогулку по Старому порту. Тогда-то он и рассказал мне,
как случилось, что он бросил семью. Я слушал, и у меня прямо сердце
разрывалось. Как-то раз он шел со службы домой и впервые в жизни прельстился
уличной девицей и пошел с нею. А потом одна мысль, что придется предстать
пред женины очи запятнанным таким грехом, настолько ужаснула его, что он так
и остался в гостинице, куда привела его девица. Помню, я заклинал его
опомниться, расписывал, как тяжко приходится его семье: дети голодают, жена
гнет спину по чужим домам, какая горькая участь ожидает тех, кого он любил и
любит по сей день. Но хотя прошло уже три года, страх его был так же силен,
как в тот день, когда он остался в дрянной гостинице.
- Какой ужас, - прошептала Рене.
Погрузившись в раздумья, она разглядывала узор на обоях, и я не без
злорадства отметил, что ее гложет раскаяние. Я взял ее за руки и, глядя в
глаза, тоном преданного друга сказал:
- Рене, дорогая, я уже жалею, что так разволновал вас. Надо было
подождать еще несколько дней. Я напрасно поспешил. Да-да, надо было
подождать, пока вы сами все поймете. Ну, постарайтесь выбросить из головы
то, что я вам наговорил, и не думать об этом хотя бы до завтра. Время уже
позднее. С минуты на минуту вернется ваша кузина. А я еще поразмыслю об этом
деле, наведу, если понадобится, справки, и завтра вечером, на трезвую
голову, мы еще раз все обсудим у вас дома.
Рене бросилась мне на шею, бормоча, что она так любит, так любит меня.
И я подумал, что, должно быть, становлюсь кандидатом в мужья.
XII
На другое утро страх быть застигнутым врасплох поднял меня с постели
чуть свет, так что в половине восьмого я уже вышел из дому. Безоблачное небо
сияло. Было сухо и не по сезону холодно. Я пошел по улице без определенной
цели, лишь бы убить время и как-нибудь скоротать предстоящий длинный день
тоскливого одиночества. Идти в агентство было небезопасно - Жюльен мог
устроить мне там западню, - и я решил оставить недоделанные дела как есть и
пока не заниматься ими. Можно было ручаться, что до самого вечера, до
свидания с Рене, я не встречу ни одного знакомого. Прослонявшись битый час
по парижским улицам, я ощутил смертельную усталость, и вместе с нею пришло
другое чувство: мне стало тошно.
Все мои злоключения стали мне безразличны. Так, верно, бывает с
человеком, которому давно осточертела жизнь. Необычайность всего
случившегося не вызывала во мне ни гордости, ни изумления - вообще никаких
эмоций. В то утро я ясно понял, что ничто на свете не может быть таким
пресным, таким отчаянно скучным, как исключение, аномалия, невидаль, чудо.
Ничто не говорит так мало уму и сердцу. Чудо, со злостью думал я, это сухой
ствол без корней и без ветвей. Удивительно, что все религии словно
сговорились считать его проявлением божества. Чего ради стал бы бог
противоречить сам себе, отрицать свои собственные установления, лишать
самого себя опоры? Если следовать этой логике, то чудеса суть не что иное,
как проявление бесовского начала, козни какого-нибудь шкодливого,
скудоумного, мелкотравчатого черта. И только вера может поразить воображение
и наполнить душу восторгом. Меня же бог покинул. Ничего хорошего, ничего
даже мало-мальски интересного от превращения я уже не ждал. Даже в лучшем
случае, если Рене согласится уехать со мной, мне придется строить новую
жизнь на постыдном, тягостном обмане. А чтобы подкрепить этот изначальный
обман, я буду вынужден громоздить одну ложь на другую. Понадобится,
например, изобрести предлог, чтобы покинуть Париж, еще один - чтобы избежать
встреч с дядей Антоненом, понадобится объяснить, почему у меня нет родни,
оправдать меры предосторожности, без которых я не могу обходиться, - и
вообще, придется постоянно быть готовым к самым непредвиденным вопросам.
Собственные дети будут относиться ко мне как к непрошеному чужаку, а может,
даже возненавидят. Нельзя сбрасывать со счетов и материальные трудности, а я
не настолько предприимчив и энергичен, чтобы преодолеть их. Рене же будет
переносить их мужественно, но отнюдь не безропотно. И уж конечно, сумеет
отравить мне жизнь постоянными вздохами и намеками на то, что прежде она
жила в полном достатке. Значит, остается бросить жену, детей и начать жизнь
сначала, но на это у меня и подавно не хватит пороху. Не так-то легко в
тридцать восемь лет заново родиться на свет, очутившись без всякой опоры в
прошлом и будущем. Единственное, чего мне хотелось, - это перестать быть
исключением из правил и снова зажить, как все нормальные люди. Так думал я,
стоя на железнодорожном мосту, что на улице Рике, и глядя вниз, на рельсы,
пакгаузы, газгольдеры, тянущиеся до самого предместья Обервилье. Здесь, на
стыке кварталов Шапель и Вил-лет, выстроились в ряд одинаковые дома,
подставлявшие солнечным лучам свои фасады, покрытые пятнами копоти, как
застарелыми язвами. Под мостом проехал паровоз, и меня обдало струей серого,
густого, зловонного дыма, моментально пропитавшего мою одежду и забившегося
в ноздри. Непреодолимое отчаяние овладело мной. И я отдался ему с каким-то
наслаждением. Как бы ни сложилась моя дальнейшая жизнь - сохраню ли я семью
или останусь один, - вся она представлялась мне похожей на это унылое
предместье: сплошные рельсы, бараки, дома в лишаях - суррогат, подделка,
мертвая декорация, застывший кошмар, наваждение, обитель неприкаянных душ. Я
остановил такси и велел водителю ехать на улицу Коперника, где жил Жюльен.
Половина десятого. Жюльен наверняка еще дома - он всегда поздно ложился. Мой
приход будет для него неожиданностью, зато ничего неожиданного не будет для
него в признании, которое я собираюсь сделать. С первой же нашей встречи он
заподозрил, что я убил его друга Серюзье, а теперь имел все основания
полагать, что опасался не напрасно. Я же, сидя в машине, которая везла меня
к его дому, вдруг успокоился и почувствовал облегчение. Наконец-то все
объяснится по-человечески, и я окажусь тем, за кого меня принимают.
Признаюсь и сразу обрету определенность, которой мне так не хватало. Займу
свое законное место. В конце концов, кто, как не я, несет ответственность за
исчезновение Рауля? Я и есть его убийца - мне не потребовалось никаких
замысловатых софизмов, чтобы убедить себя в этом. Так что в дверь Жюльена я
позвонил решительно и хладнокровно. Мне открыла седая женщина в очках,
секретарша Жюльена, которую я не раз видел у него.
- Господина Готье нет дома, - сказала она. Этого я совсем не ожидал и
воскликнул чуть не со злостью:
- Надо же! Всегда торчит дома до одиннадцати, а тут на тебе...
- Вы договорились о встрече?
- Нет. А где его можно застать?
- Он не сказал, куда идет. Но, по-моему, он ушел надолго и вернется не
раньше обеда.
- Что ж, тем хуже для него. Передайте ему, пожалуйста, что к нему
заходил убийца Рауля.
- Непременно, - любезно ответила почтенная дама. - Господин Готье будет
весьма огорчен, что вы его не застали.
Позднее я узнал, что она приняла меня за киноактера, который назвался
персонажем какого-то своего фильма, сочтя, что так Жюльен его скорее
вспомнит. Впрочем, я отрекомендовался убийцей вовсе не из желания удивить
или напугать старушку. Таким образом я связывал себя, отсекал искусительную
возможность передумать. И не зря, так как едва только дверь закрылась, я уже
невольно пожалел о сказанном. Отчаянные решения нужно приводить в исполнение
с ходу, второй попытки они не выдерживают. Однако после минутного колебания
моя решимость все же устояла, и с улицы К
...Закладка в соц.сетях
