Жанр: Драма
Избранное
...ыть среди отечественных пейзажей в купе второго класса, видел эту башню
как нечто знаменитое, если не на всю Швейцарию, то по крайней мере на весь Кониген,
знаменитое, почитаемое, символическое, но именно это здание представляло
единственную возможность никому не повредить, если она вообще у него оставалась, эта
возможность, ибо шествие уже приближалось, громче стали звуки труб, по-прежнему
"Ближе к Тебе, Господь", и здесь одно за другим тоже начали распахиваться окна.
И тогда, с чувством какой-то мучительной гуманности, он швырнул бомбу под
арку башенных ворот, толкнулся в ближайшую дверь, которая сразу открылась,
споткнулся в подъезде, еще услышал один удар башенных часов - трубу Страшного
суда, потом второй, а потом раздался взрыв.
Подъезд, куда юркнул террорист, содрогнулся. В дверях полыхнуло пламя, грохот
рвал уши. Де Шангнау чувствовал, как на него сыплется штукатурка, и отступил еще
дальше в глубину дома, потому что за дверью что-то рушилось с ужасным грохотом. Он
пятился ощупью назад и наткнулся на другую дверь, которую тоже сумел открыть. Пока
ему везло. Он очутился на какой-то улице, против гостиницы, чью вывеску украшала
привычная глазу фигура национального героя Швейцарии, как с облегчением установил
банкир. Теперь он желал только одного: поскорей лечь и с головой укрыться одеялом, а
там будь что будет.
У парикмахера
Он проспал до девяти. Покуда он разделся и заснул, сотрясаемый зябкой дрожью
после своего приключения, до него еще успел донестись вой пожарных машин и топот
возбужденных людей. Затем, после внезапного пробуждения, не грозящий арест был
первой заботой банкира, удивленного, что сквозь шторы уже сияет солнце, нет, арест
произойдет сам собой, и унизительный марш в полицию бок о бок с молчаливым
сотрудником, и тягостный допрос, и недоверие, с каким в полиции выслушают его
рассказ; нет, всего мучительней было сознание, что у него осталось при себе лишь десять
франков, единственный капитал, которым он располагал на данную минуту.
В "Вильгельме Телле" он по старой привычке назвался банкиром: "Бертрам де
Шангнау, директор банка "де Шангнау и Ле Локль", улица Песталоцци, 10, Ивердон" -
и, довольный, что обрел пристанище, взял комнату с ванной. В последний раз. Нам это его
намерение уже известно.
Номер обойдется как минимум в двадцать франков, потому что пришлось взять
двухкомнатный. Словом, меньше чем в двадцать пять не уложишься, даже отказавшись от
завтрака, и тем самым ничтожный шанс благополучно выпутаться из этой скверной
истории, смотавшись отсюда как можно скорей, стал маловероятным из-за нехватки
каких-то нескольких франков.
Потом, в теплой воде, разглядывая свое обнаженное тело, он вспомнил про
англичанку, с которой опять встретился в "Христианском приюте". При всем желании он
не мог найти сколько-нибудь серьезной причины, которая придала бы хоть какой-то
смысл этой связи, не мог сослаться на страсть, на любовь, даже на вожделение, и то не
мог, из одной только прихоти, из разговора в вагоне-ресторане, когда за окном было
Фирвальдштетское озеро, возникли эти равнодушные ночи в равнодушных номерах,
потому, должно быть, что ему было скучно. А теперь он лежал в ванне, в номере, за
который не мог заплатить, и ждал полицию. За стенами гостиницы была разрушенная
башня, взорванный краеведческий музей, взбудораженный городок. Все как в скверной
сказке. Все было тесно связано между собой, и одно вытекало из другого. Сплошные
случайности, ненужная ночь любви, неразумная прогулка по перрону, загадочное
недоразумение в такси, соединясь, породили событие, лишенное смысла, он совершил
поступок, которого в жизни не думал совершать, который вообще считал для себя
невозможным, и этот поступок как нельзя лучше обнажил всю бессмысленность его
существования.
Поскольку полиция до сих пор не подавала признаков жизни, он решил все-таки
позавтракать и, если неизвестно почему никто его так и не заподозрит, перехватить
деньжонок у владельца гостиницы и первым попавшимся поездом бежать из Конигена.
Заказать завтрак в номер он постеснялся, потому что его тяготил разговор с хозяином
гостиницы, который за этим последует.
Вот почему, освежившись в ванной, он спустился вниз, но пошел сперва не в зал
для завтраков, а к парикмахеру, и это тоже было своего рода мерой предосторожности,
если уж добывать деньги, то делать это надо по-банкирски, насколько возможно.
Он надеялся перехватить взаймы сотню франков, а то и полторы сотни, если
подыщет правильное объяснение и произнесет свою просьбу с естественной
непринужденностью, которая уже не была для него естественной. Раньше, в своей
прежней жизни, жизни банкира, когда ему доводилось оказаться где-нибудь без гроша в
кармане, он с величайшей легкостью занимал десятки, сотни тысяч, и то, что подобная
процедура вдруг оказалась ему тягостной, заставило его призадуматься. Если им завладеет
эта техническая неуверенность, тогда вообще пиши пропало.
По словам портье, надо было лишь перейти через улицу. Парикмахерская
находилась рядом с дверью, из которой он вчера вечером спасся бегством. На дворе сияло
солнце, посылая лучи с конца улицы, и небо поражало светлой голубизной, но было попрежнему
холодно, и все вызывало мысль о сибирских холодах.
Шангнау, без пальто, торопливо вошел в салон под звон дверного колокольчика.
Парикмахер как раз читал газету и встал, чтобы его обслужить.
- Побрить. - Де Шангнау сел и тут же был повязан белой простынкой.
Собственное лицо в зеркале, круглое и отечное, произвело на банкира гнетущее
впечатление, первый раз ему было так неприятно очутиться лицом к лицу с самим собой.
Он показался себе тупым и бездуховным, будто взаправдашний террорист. И, напротив,
парикмахер, высокий человек с медлительными движениями, смахивал в своем халате на
преуспевающего зубного врача. Взбивая пену, он полюбопытствовал, не из Берна ли
приехал его клиент.
- Из Ивердона.
- Из города Песталоцци, - констатировал парикмахер.
- Совершенно верно, - сказал банкир. Вот уже много лет он говорил
"совершенно верно", когда кто-нибудь в очередной раз устанавливал связь между
Ивердоном и Песталоцци.
Лично он думал, что господин приехал из Берна, подхватил парикмахер, явно
разочарованный ответом, из Берна, из следственной комиссии. Господин выглядит как
вылитый детектив - в них всегда есть что-то одухотворенное, и он намылил щеки де
Шангнау.
- Доброе утро, господин архитектор, - его приветствие прозвучало как-то
механически, - садитесь, мой сын вас сейчас обслужит. Вильгельм, побрить!
Под звон колокольчика вошел какой-то господин, повесил на крючок свое пальто и
сел рядом с банкиром. Их взгляды встретились в зеркале. Городской архитектор был
человек небольшого роста, толстый, но не жирный, с могучими мускулами, надо полагать,
одетый почти как крестьянин, с тяжелой серебряной часовой цепочкой поперек живота.
Де Шангнау осторожно спросил парикмахера, точившего бритву, что можно
расследовать в Конигене и зачем здесь нужны детективы.
Парикмахер возбужденно отвечал, что вчера в десять вечера взлетел на воздух
Большой Карапуз, от него остались только развалины да обугленные балки, потому что
после взрыва башня загорелась.
- То, что случилось с нашим дорогим Карапузом, с нашим старым добрым
Карапузом, - это большое, можно сказать, национальное бедствие. Не правда ли,
господин архитектор Кюнци? - обратился он отчасти с гордостью, отчасти с
прискорбием ко второму клиенту, но господин Кюнци не ответил на его вопрос, вместо
того он то и дело украдкой бросал через зеркало пристальные взгляды на де Шангнау,
почти угрожающие, как тому казалось.
В раннем выпуске известий по радио, перед утренней зарядкой (он каждый день
делает зарядку), уже было передано сообщение, разливался счастливый парикмахер,
радуясь, что нашел тему для разговора и уже не выпускает ее, жаль только, диктор из
Беромюнстера произнес сообщение таким же тоном, как любую зарубежную новость, а
ведь в данном случае было бы вполне уместно сочувствие и скорбь, при такой
общешвейцарской катастрофе, в конце концов, это касается всего швейцарского народа,
от федерального советника до простого парикмахера, но чтоб растрогать подобного
диктора, должна по меньшей мере преставиться какая-нибудь королева или папа; к
счастью, парикмахеру не дали довести речь до конца. Очередной звонок дверного
колокольчика прервал его речи.
Новый клиент (осанистый мужчина с седыми усами, как де Шангнау увидел в
зеркале) сел на один из стульев среди газет, взял "Швайцер иллюстрирте" и был
почтительнейше приветствован кауфером как господин мясник Циль.
- Доброе утро, Кюнци, - засмеялся мясник, - ты пришел сбрить бороду? Да и
как же иначе, когда у тебя под носом башни взлетают в небо.
И поскольку архитектор промолчал, вероятно обиженный подобной грубостью,
мясник, все так же смеясь, добавил, что из-за вознесения Большого Карапуза Кюнци,
видно, говорить разучился.
- Как вы - играть на трубе, - поспешил на выручку парикмахер, приставив
бритву к левой щеке банкира (правую он уже обработал).
- Твоя правда, брадобрей, - сказал мясник, раскуривая сигару, - я вчера как раз
трубил в честь столетия нашей Труди Майер-Хюнляйн-Шер-Хофер, второй муж которой,
Хюнляйн, шестьдесят лет назад был у нас председателем городской общины, ну а первый,
Шер то есть, был аптекарем, а третий, пастор Майер, уже сорок лет как умер, но я-то еще
у него конфирмовался, вот я и трубил вчера "Ближе к Тебе, Господь" изо всех сил, как
пожелала наша юбилярша, и вдруг перед самым моим носом Большой Карапуз взлетает на
воздух, так что залюбуешься. И не только перед моим носом, но и перед носом у нашей
пожарной дружины, которая частью тоже дудела, а частью участвовала в процессии,
потому как аптекарь когда-то был у них начальником. Лично для меня это был
возвышенный момент, скажу вам честно, все равно как удачная проповедь о бренности
всех Больших Карапузов. Во всяком случае, умей наши духовные отцы так здорово читать
проповеди, я б тоже ходил в церковь каждое воскресенье. Но наша юбилярша, верно,
натерпелась страху от этой серно-желтой молнии и от грохота, прямо как во времена
Содома и Гоморры. Она ведь у нас живет неподалеку от Карапуза.
Парикмахер, уже обработавший левую щеку банкира, заметил, что госпожа МайерХюнляйн
туга на ухо.
Ее счастье, успокоил себя господин Циль, о том, чтобы трубить дальше, не могло
быть и речи, вся процессия помчалась в пожарную часть взять там брандспойты и прочую
утварь, но спасти башню все равно бы не удалось, хорошо хоть сумели отстоять от огня
соседние дома, один наполовину обрушился, просто чудо, что сегодня можно зайти
побриться, дом парикмахера тоже был в опасности. Лично ему хотелось бы узнать, какие
объяснения найдет комиссия из Берна, которая приехала сегодня ночью, уж навряд ли они
придумают что-нибудь толковое.
Парикмахер подхватил реплику и сказал, что с Карапузом разделались по всем
правилам искусства, это ясно. Ведь недаром взрыв произошел как раз за два дня до
пятисотлетия битвы под Болленом - одной из важнейших дат отечественной истории, за
два дня до большого шествия и до приезда федеральных советников Эттера, Фельдмана и
Птипьера. Заподозрить можно только коммунистов либо масонов, и это вполне логично,
но "москвичей", по его мнению, надо исключить, они довольно слабые, им нужны голоса,
Карапуз ведь был очень популярен, и они не рискнули бы протягивать к нему свои
красные пальцы.
- А вот масоны, - вдруг вскричал он, - масоны - те очень сильны, они могут
позволить себе такую наглость. Вот увидите, господа, комиссия из Берна ничего не
найдет, даже если привезет в десять раз лучших детективов и со всего мира, не найдет,
потому что ей не позволят найти. Зато типа, который разрушил символ нашего города, я
бы хорошенько проучил, попадись он мне под бритву. - И он с удвоенной энергией
заскреб щеку де Шангнау; во имя родины он, парикмахер, готов даже и на убийство, как
Вильгельм Телль, как Арнольд фон Винкельрид и другие швейцарцы былых времен.
- Осторожнее, - хотя и нерешительно, взбунтовался де Шангнау, поскольку и в
самом деле показалась кровь, и его вдруг охватило неприятное чувство, что парикмахер
догадывается, кого скребет своей бритвой.
- Ах, пардон, пардон, - вскричал растерянный парикмахер, увидев, что порезал
банкира, потом обработал его кровеостанавливающим карандашом, потом выразил
глубокое сожаление, вообще-то у него считается самая твердая рука в Конигене, просто
сегодня он решительно не в себе из-за национального бедствия.
Мясник подал голос со своего стула, где он все еще перелистывал "Швайцер
иллюстрирте", и сердито сказал, что насчет масонов - это бред сивой кобылы, не хватало
еще, чтобы брадобрей приплел сюда евреев, тогда все козлы отпущения будут налицо.
Скорей всего, где-нибудь лопнула газовая труба, потому как ума, который потребен,
чтобы уничтожить Карапуза, он лично не находит сегодня ни у евреев, ни у масонов, а у
"москвичей" - и подавно, не говоря уже про другие партии, будь то католики, демократы
или социалисты. Надо честно признать, что Карапуз страшно мешал уличному движению,
проехать можно было только на "фольксвагене", да и на "фольксвагене" с трудом. Но тото
и оно: наша полиция отродясь не видела того, что каждому ясно, иначе Карапуз уже
давно приказал бы долго жить. Он не боится это сказать, хотя здесь же присутствует
городской архитектор, вернее, именно потому, что он здесь присутствует. Нельзя
построить ни дома, ни гаража, ни даже крольчатника, чтобы архитектор не вмешался,
надо вечно помнить про старые времена и про старый стиль, и некоторые конигенцы
ведут себя так, словно люди и впрямь по сей день разгуливают с бородами и алебардами.
- Господин Циль, - ответил парикмахер вместо архитектора, который попрежнему
молчал и не сводил глаз с де Шангнау, - господин Циль, - повторил он,
опрыскивая банкира одеколоном, - помимо ценностей материальных существуют и
ценности духовные, вот наш Карапуз и был такой духовной ценностью, отечественным
сокровищем, символом истинно швейцарского духа, как Песталоцци и Готфрид Келлер.
На это мясник, как знаменем взмахнув "Швайцер иллюстрирте", возразил, что он и
сам настоящий швейцарец, не меньше швейцарец, чем Готфрид Келлер, которого он,
между прочим, тоже проходил в школе, но он современный швейцарец и потому не
делает, подобно Кюнци, вид, будто лично принимал участие в сражении под Болленом
под командой рыцаря Куно из Цецивиля, а насчет рыцаря у него есть один вопрос:
произнес бы тот свое знаменитое "Мы победим, ибо наделены духом", если бы тогдашние
швабы двинулись на Боллен с атомной бомбой, или нет. И нечего ему вечно тыкать в нос
достижения предков. Платить налоги - подвиг ничуть не менее героический, чем
выиграть битву, а он платит больше налогов, чем все здесь присутствующие, вместе
взятые. Никому не дано повернуть время вспять, даже лучшему архитектору мира - и то
не дано, сейчас город живет сыроварней, часовым заводом, заводом кузовов, сигарами и
велосипедным заводом, а вовсе не Карапузом.
- Надо быть честными, господа, - воззвал он, в то время как парикмахер
щеточкой чистил де Шангнау, который уже поднялся с места, - честность - вот
истинная добродетель швейцарца. Сперва сыр, а уже потом Карапуз - таков
естественный порядок вещей, и не только в Конигене, а во всей Швейцарии, которая уже
давным-давно сделала из национального героя Телля рекламную фигуру. Поэтому не
стоит так ужасно сокрушаться по поводу взлетевшего на воздух Карапуза, ну взлетел и
взлетел, и никто не запрещает тем, кто захочет, по-прежнему наклеивать картинку с
Карапузом на изделия сыроварни, на сигары и колбасы, где ему самое место и есть.
Де Шангнау, наконец-то вырвавшись из парикмахерской, перешел через улицу
обратно в "Телля", в зал для завтраков. Он проголодался, заказал себе два яйца в стакане,
которые особенно любил, и кофе с молоком. Он сидел у окна, на солнце, и мог видеть, как
на другой стороне улицы вышел из парикмахерской архитектор, нерешительно поглядел
на отель и побрел дальше.
За соседним столом сидел еще один постоялец, чье сходство с архитектором сразу
бросилось банкиру в глаза, он был такой же приземистый и грузный, как Кюнци, только
одет не на крестьянский лад. Он сидел в просторной замшевой куртке и бриджах, турист
туристом, в высоких, подбитых гвоздями башмаках, ел глазунью с ветчиной и пил
вперемешку молоко, томатный сок и апельсиновый.
Банкир прихватил "Базлер нахрихтен" и начал перелистывать газету в ожидании
яиц и кофе, но потом вдруг с досадой отложил ее и весь побагровел, потому что со второй
страницы ему неожиданно бросился в глаза один заголовок. Лопнувший банк в Ивердоне.
Он велел кельнеру принести другую газету, местную, которую как раз перед этим скатал в
трубку двойник Кюнци. Здесь о крахе банка "де Шангнау и Ле Локль" сообщалось уже на
первой странице, а о разрушенном музее не было вообще ни строчки, потому что газета
здесь выходит по вечерам. Итак, банкир потерпел неудачу и покорился своему жребию.
Он принялся за еду. Ел он с большим аппетитом, чуть поспешнее, чем привык, ибо
сознавал, что для него это последняя трапеза осужденного. Теперь уже не имело ни
малейшего смысла просить о займе дирекцию "Вильгельма Телля", уж верно, они там
тоже читают газеты, и тут в приступе черного юмора барон заказал еще и ветчины, как это
сделал до того человек за соседним столиком, а управившись с ветчиной, выбрал из сигар
одну "Коста-Пенна", еще раз - в последний раз. Теперь он был готов явиться с
повинной, велел поставить завтрак ему в счет, который все равно уже не мог оплатить, и,
надев твидовое пальто и укутавшись в тропический дым импортной сигары, отправился
искать полицию.
Разговор с новичком
Было половина одиннадцатого. Для начала банкир решил побывать на месте своего
отнюдь не добровольного террористического акта, ибо считал долгом приличия взглянуть,
что же он там натворил.
Не без растерянности узрел он гору развалин среди старинных домов, потрясенный
тем, что своими руками произвел это ужасное опустошение. От былого величия Карапуза
не осталось больше и следа, бомба сработала основательно. По горе развалин лазили
полицейские в штатском и мерзли, занимаясь какими-то таинственными изысканиями, у
некоторых были длинные шесты, и этими шестами они ковырялись в обожженных балках.
Другие, в форме, не подпускали слишком близко конигенцев, удивленно созерцавших
руины символа своего города: мужчины стояли, засунув руки в карманы пальто и
охваченные чувством всеобщего гнева, женщины - с детьми на руках. Вокруг стайками
стояли школьники и полные скорби учителя. Слышались всхлипывания, проклятия,
приглушенный ропот.
Банкир, который невольно принимал все это хотя бы отчасти на свой счет, даже и
не пытался прорвать человеческую цепь, которая отделяла его от центра катастрофы.
Благоговейно помешкав, он через несколько секунд пошел обратно по той самой улочке,
по которой бежал вчера вечером, с бомбой в руках, спасаясь от духового оркестра, но
теперь его охватила досада, потому что в разрыве между домами он углядел реку, знай он
об этом вчера, бомба взорвалась бы, никому не причинив вреда, но на сегодня это
географическое открытие запоздало.
Отсюда он, как и предполагал, выбрался на маленькую площадь, где вчера вечером
его вытолкнули из машины, дома сплошь семнадцатого-восемнадцатого веков, память его
не подвела, узнал он и высотку и вторично подумал, что она здесь совершенно неуместна.
Площадь была почти пуста, лишь регулировщик неизвестно зачем торчал
посредине в белом шлеме и белом плаще, банкир спросил его, где находится полицейское
управление, и тот велел идти на Центральную площадь.
Старый город через несколько шагов закончился, то, что вчера, во время бешеной
ночной гонки, произвело на него впечатление большого города, оказалось захолустной
дырой с претензией на столичный шик.
Де Шангнау остановился и поглядел вниз по Главной улице, которая полого шла
под гору. И движение здесь было такое, какое пристало малому городу, много крестьян,
верно, где-нибудь поблизости есть рынок, жены рабочих, католический священник,
школьники, многие в фуражках, указывавших на наличие гимназии. Вышли первые
газеты с сообщением о несчастье: "Конигер тагблат", "Экспресс", "Бунд", и де Шангнау с
удовлетворением отметил, что теперь в них есть и другой читабельный материал, кроме
его банкротства.
Навстречу от вокзала, как ему подумалось, шел троллейбус и ниже, у дорожного
указателя Цюрих - Берн - Лозанна, свернул за угол.
Городские строения, красные дома, желтые, синие, белые, дома из дерева, словно
выпиленные лобзиком, дома из камня, из бетона, ренессансный фасад, школа, строение в
стиле модерн, кантональный банк, торговый дом "Ше Бийетер", потом кинотеатры, три,
четыре, по ту и по другую сторону улицы: "Капитоль", "Аполло", "Альгамбра",
"Метрополь", с яркими надписями, "Limelight"*. "Улица в Рио, девятая неделя",
"Хайди", "Мария из гавани", огромные целующиеся лица, огромные бюсты,
кооперативный магазин, еще вывески врачей, портных, парикмахеров, певческая школа
Конигена, лавки всех видов, мясная лавка Циля, еще одно здание в стиле модерн,
вероятно театр, крестьянские дома, а между ними прямо на тротуаре кучи навоза и
молочные бидоны, потом бары, кафе, перед ними - большие машины, "студебекер",
"мерседес", "бьюик" и один джип; на часы местного завода поднялся небывалый спрос,
они приносят небывалый доход, неплохо бы принять участие, подумал банкир. Дальше
возникли флажки и вымпелы к завтрашнему юбилею битвы, бернские знамена,
конигенские, синие с желтыми поперечными полосами, красные швейцарские с белым
крестом, а за ними плакаты с изречениями: "Где Кониген, там и клятвенный союз",
"Кониген признателен федерации" - и, наконец, призывы участвовать в фестивальных
торжествах "Дух Боллена и дело Боллена".
Вот по этой патриотической аллее и надлежало пройти погубителю Большого
Карапуза, коль скоро он решил признаться в своем преступлении. Вполне понятно, что он
не слишком спешил. На другой стороне улицы, на солнце, свет которого совсем не давал
тепла, стоял архитектор, грузный, явно способный к насилию крестьянин, стоял, несмотря
на холод, в расстегнутом пальто, без шарфа, стоял и следил за де Шангнау. Банкир замерз.
Последний раз он наслаждался свободой, хотя и вымученной, и тут от "Коста-Пенны"
было немного проку. Он бросил ее и растер ногой, злясь из-за впустую истраченных денег
и одновременно испугавшись, ибо внезапно овладевшая им скупость неопровержимо
свидетельствовала о его банкротстве.
- Дяденька, - услышал он звонкий голосок, - дяденька, пойдем со мной.
Де Шангнау обернулся. В открытых дверях одного подъезда стояла девочка лет
примерно десяти, в тонкой красной юбочке и грязном полуизорванном фартучке, с
голыми коленками, в желтых носочках, тоже рваных, и сандалиях. Замерзшее существо,
синее от холода. Маленькое худое личико, выпученные зеленые глаза.
- Пойдем, дяденька, - повторила она. Де Шангнау спросил, как ее зовут.
- Иветта.
Куда же ему надо идти?
- К папе.
Банкир уставился на девочку, будто грезя наяву.
- Это почему же?
Он вспомнил про свою дочку в Ивердоне, и ее тоже зовут Иветтой, и она такая же
худенькая и белокурая, и так же ему непонятна и незнакома, и впервые его потянуло
домой, на улицу Песталоцци.
- Из-за башни, - сказала девочка своим тихим стеклянным голоском, и ее
дыхание облачками уплывало от ее лица.
- Тогда пошли, - сказал банкир, - тогда пошли.
Девочка вприпрыжку побежала перед ним, сперва по тротуару. Они прошли мимо
кондитерской лавки.
- Дяденька, - сказала девочка, - купи мне пирожное, папа говорил, что у тебя
есть деньги и что ты купишь мне пирожное.
Банкир дал ей франк, мелочи у него не оказалось, и девочка забежала в магазин. Он
видел через стекло, как это красное, щуплое создание с сияющими глазами выбирало чтото,
потом девочка снова вышла.
- Дяденька, я купила сразу два, - сказала она, держа в каждой руке по липкому
изделию кондитера и уже жуя; о том, что ей должны были дать сдачу, она ничего не
сказала.
- А теперь веди меня к твоему отцу, - сказал банкир.
Девочка вприпрыжку свернула в какой-то переулок, а оттуда - во двор между
домами. Банкир помешкал.
Двор был залит асфальтом, задние фасады домов - грязные, серо-голубая краска
отслаивалась целыми лепешками, повсюду перед окнами висело белье, пеленки, местами
ярко освещенные солнцем. Проржавелые железные штанги, кузова старых автомобилей,
железные тачки и другая утварь стояли по всему двору, рифленые навесы, под ними -
велосипеды, ближе к дровяным сараям, и, наконец, фабрика, почти закрытая сараями, с
дымом из трубы и сладковатым запахом бензина в воздухе.
Девочка остановилась посреди двора.
- Пойдем, дяденька, - сказала она, - пойдем.
Де Шангнау вошел. Во дворе было не так холодно, как на улице: доходные дома
защищали его от ветра.
- А это папа, - сказала девочка и, продолжая уминать пирожное, подскочила к
молодому человеку, который стоял в дверях сарая.
Человеку было от силы года двадцать два, он был белокурый, как и девочка,
волосы ежиком, лицо круглое и розовое, тело тщедушное, почти детское, кожаная куртка
с меховым воротником, вельветовые брюки и грубые башмаки.
- Подойдите ближе, - сказал он банкиру, - нам с вами надо поговорить. Моя
фамилия Байн. То есть на самом деле у меня другая фамилия, но для вас пусть я буду
Байн.
Банкир с профессиональной любезностью ответил, что ему очень приятно
познакомиться, и подошел ближе, по неосторожности, потому что внезапно растянулся на
асфальте, сбитый с ног ударом кулака. Молодой человек спокойно посмотрел на него.
Девочка не переставая жевала.
- Это злой дяденька?
- Нет, - ответил Байн, - не злой. Встаньте, - обратился он после этого к
банкиру. - И пошли за мной.
Де Шангнау с трудом поднялся.
- Пошли в сарай, - скомандовал Байн. И де Шангнау покорно последовал за ним.
Пусть пригнется, чтоб не запачкать костюм. Во
...Закладка в соц.сетях
