Жанр: Драма
Избранное
...женщина, потом старая, а потом ему показалось, что
кто-то
рядом с ним читает газету, ему все было безразлично, он думал только о мертвой,
о том,
как она ранним утром вошла в "Каберн", скользнув легкой тенью мимо слуг, как он
смотрел на нее в зеркале заднего вида в "кадиллаке", как она стояла наверху, в
дверях
"анатомички", прислонившись левым плечом к притолоке, как лежала голая на
матраце у
Лейбница, как отдалась ему, как смотрела на него в лифте и как он ничего тогда
не понял.
Его охватила безумная нежность к ней и бешеная гордость за себя, он, Смити,
оказался
достоин ее, он тоже дал прикурить этому паршивому богу за письменным столом,
показал
ему, не хуже, чем она ему показала; а потом вдруг настала ночь, зажглись уличные
огни,
и, возможно, эта ночь была еще более душной, чем сутки назад, и адски
невыносимой, как
и весь сегодняшний день, уже поглощенный ночью, окружавшей его теперь, но он
ничего
не замечал. Он жил, не ведая как, весь мыслями с женщиной, о которой ничего не
знал: ни
ее фамилии, ни имени, ничего, собственно, кроме только одного, как прекрасна она
была
мертвой, а до того он ее любил, и, когда он вошел в "анатомичку" Лейбница, все
уже
было кончено, только платье мертвой висело перекинутым через спинку стула,
аккуратно
сложенное, как это всегда было в привычках Лейбница. Смити взял платье. Он
поехал на
лифте в комнату Лейбница, но Лейбница и там не было. Он, вероятно, вышел, хотя
никогда раньше не делал так в это время суток, но Смити уже в лифте знал, что
найдет
затхлую темную и грязную дыру пустой. Смити оставил дверь на лестничную площадку
открытой, свет от лифта падал на него, он сел на матрац, прислонившись спиной к
стене,
на коленях у него лежало платье женщины, она была мертва, он любил ее на этом
матраце, хотя не мог об этом вспомнить, в квадрате окна забрезжил неясный свет,
лифт
пошел вниз, остался только слабый свет в окне, Смити ничего не воспринимал,
кроме
материи платья, по которой скользили его руки, невесомая тряпка, и ничего
больше. Лифт
вдруг вернулся на этаж, какая-то тень просунулась между полоской света и Смити,
заполнила дверной проем, в комнате вдруг резко вспыхнул невыносимо яркий свет,
ван
дер Зеелен зажег его, за ван дер Зееленом стоял Сэм. Смити прикрыл веки, свет
слепил
его, а руки все гладили платье. "Ты загубил дело всей своей жизни", - сказал ван
дер
Зеелен даже как-то не очень сердито, скорее удивленно, а Смити ответил гордо:
"Дело
Ника". После чего ван дер Зеелен отошел в сторону, Сэм что-то держал в руке, но
это
"что-то" больше не производило на Смити никакого впечатления, он не боялся того,
что
должен был сделать Сэм, и, когда Сэм сделал это, ван дер Зеелен сказал, стоя в
лифте и
теперь уже с явным раздражением: "Жаль моих процентов".
Фридрих Дюрренматт
Собака.
Перевод с нем. В. Сеферьянца.
Фридрих Дюрренматт
Собака
Уже в первые дни своего пребывания в этом городе я обратил внимание на группку
людей, стоявших вокруг расхристанного мужчины, громко читавшего из Библии. Собаку,
которая была при нем и лежала у его ног, я заметил не сразу и удивился тому, что не
обратил раньше внимания на этого огромного и безобразного зверя, черного как смоль,
покрытого гладкой и влажной от пота шерстью. У пса были желтые, как сера, глаза, и
когда он открыл свою чудовищную пасть, я с содроганием увидел клыки такого же цвета,
и весь его облик был таков, что я не мог сравнить его ни с одним живым существом на
свете. Я не выдержал, не смог долго смотреть на это огромное чудовище и вновь обратил
свой взор к его хозяину. Это был коренастый мужчина в рваной одежде. Однако кожа его,
проглядывавшая сквозь дыры в ней, была чистой, его нищенское одеяние также
отличалось необычайной опрятностью, а Библия, которую он держал в руках, была
настоящим сокровищем: ее переплет сверкал золотом и брильянтами. Голос проповедника
был тверд и спокоен. Его слова отличались необычайной ясностью, речь была простой и
уверенной. Мне бросилось в глаза также и то, что он никогда не прибегал к
иносказательности. Это было спокойное изложение Библии, лишенное всякого фанатизма,
и если его слова не всегда звучали убедительно, то это объяснялось исключительно
присутствием собаки, неподвижно лежавшей у его ног и взиравшей на слушателей своими
желтыми глазами. И вот это странное сочетание хозяина и собаки меня сразу пленило и
направило все мое внимание на выяснение личности этого человека. Он каждый день
читал свои проповеди в городе. Однако обнаружить его всякий раз было сложно, хотя он и
занимался своим делом до поздней ночи. В городе было легко заплутать, несмотря на то
что он был спланирован четко и просто. Ко всему прочему проповедник покидал свое
жилище в разное время и вообще в его действиях нельзя было усмотреть какой-либо
разумной последовательности. Иногда он непрерывно говорил весь день на одной и той
же площади, иногда же менял место каждые четверть часа. И всегда его сопровождала
черная и огромная собака, которая шествовала рядом с ним, когда он шел по улице, и
тяжело ложилась на мостовую, когда он начинал свою проповедь. У него никогда не было
много слушателей, чаще всего он стоял один. Но, насколько я смог заметить, его это не
смущало. Он не уходил со своего места и продолжал свою проповедь. Часто я видел, как
он вдруг останавливался посреди небольшой улочки и начинал громко молиться. А совсем
неподалеку, по другой, более широкой улице, шли люди и не обращали на него никакого
внимания. Мне никак не удавалось незаметно проследить за ним, я постоянно был
вынужден полагаться на случай - и потому попытался отыскать его жилище, но никто не
мог мне указать его. Поэтому однажды я весь день ходил за ним по пятам. Мне пришлось
потратить на это несколько дней, так как к вечеру он бесследно исчезал, ведь я старался
следить за ним незаметно, чтобы он не обнаружил моих намерений. Но вот наконец
однажды поздно вечером я увидел, как он вошел в дом на одной из улиц, где, как мне
было известно, жили только богатейшие граждане города, это меня привело в немалое
удивление. С того момента я изменил свое поведение, перестал прятаться, держась в
непосредственной близости от него, чтобы он видел меня; я ему нисколько не мешал, но
собака при моем приближении начинала рычать. Так прошло несколько недель. И вот както,
в конце лета, окончив толкование Евангелия от Иоанна, он подошел ко мне и попросил
проводить его домой. По дороге он не произнес ни слова. Когда мы вошли в дом, было
уже так темно, что в большой комнате, куда он меня ввел, горела лампа. Комната
находилась ниже уровня улицы, войдя в дверь, мы спустились на несколько ступеней
вниз. Стен не было видно из-за огромного количества книг. Под лампой стоял большой
простой стол из еловых досок, возле которого стояла девушка в темно-синем платье и
читала книгу. Она не отреагировала на наше появление. В комнате было два окна,
завешанных плотными занавесками, под одним из окон лежал обычный тюфяк, у
противоположной стены стояла кровать, а возле стола - два стула. У двери печь. Когда
мы приблизились, девушка повернулась к нам, и я увидел ее лицо. Она подала мне руку и
указала на один из стульев, тут я обнаружил, что хозяин уже расположился на тюфяке,
собака легла у него в ногах.
- Это мой отец, - произнесла девушка, - он уже заснул и не слышит нас. У
собаки нет имени. Она просто появилась у нас однажды вечером, когда отец читал
проповедь. Дверь не была заперта. Она открыла ее сама, надавив лапой на ручку, и вошла
в комнату.
Как оглушенный стоял я перед девушкой, а затем тихо спросил, кем был ее отец.
- Он был очень богат, у него было много фабрик, - ответила она, опустив
глаза, - но он оставил мать и братьев, оставил, чтобы нести людям правду.
- Ты думаешь, все то, что проповедует твой отец, действительно правда? -
спросил я ее.
- Да, правда, - ответила девушка, - я всегда знала, что это правда, и потому
пришла с ним в этот подвал и живу тут. Но я не знала, что, когда начинают провозглашать
правду, появляется собака.
Девушка замолчала и посмотрела на меня так, будто хотела меня о чем-то
попросить, о чем не осмеливалась сказать вслух.
- А ты прогони этого пса, - сказал я, но девушка лишь покачала головой.
- У него нет имени, и потому он никуда не уйдет, - тихо произнесла она. Она
заметила мою растерянность и присела на один из стульев. Я последовал ее примеру.
- Ты что, боишься ее? - спросил я.
- Я боялась ее всегда, - ответила она. - Когда год назад сюда пришла мать с
адвокатом и братьями, чтобы вернуть нас с отцом домой, они тоже страшно испугались
этой безымянной собаки, а собака стала перед отцом и принялась рычать на них. Я боюсь
ее, даже лежа в постели, но сейчас все стало по-другому. Сейчас пришел ты, и я теперь
ничего не боюсь. Я всегда знала, что ты придешь. Конечно, я не представляла, как ты
выглядишь, но была уверена, что ты однажды появишься вместе с отцом и это случится
вечером, когда уже будет гореть лампа и когда на улице стихнет шум. Я знала, что ты
придешь, чтобы подарить мне брачную ночь в этой комнате, наполовину ушедшей в
землю, в моей кровати, рядом с книгами. Вот так мы будем лежать рядом, мужчина и
женщина, а там, на тюфяке, - отец. Он будет лежать в темноте как ребенок, и огромная
черная собака будет охранять нашу несчастную любовь.
Как мне было забыть нашу любовь! Окна, как узкие четырехугольники, парили гдето
в пространстве над нашей наготой. Мы лежали, тесно прижавшись, со все большей
страстью сливаясь друг с другом, и уличные шумы смешивались с замирающим криком
нашей страсти. Иногда до нас доносилась неуверенная поступь пьяного,
возвращающегося домой, иногда это были семенящие шаги проститутки, иногда -
долгий монотонный стук солдатских сапог проходящей колонны, сменяемый затем
звонким перестуком конских копыт, глухим перекатом колес. Мы лежали под землей,
окутанные теплой темнотой, более не страшась ничего, а из угла, где беззвучно, как
мертвец, спал на своем тюфяке хозяин, на нас смотрели желтые глаза собаки, круглые
диски двух желтых лун, они подстерегали нашу любовь.
Пришла осень, пылающая золотом и багрянцем, за ней последовала поздняя в этом
году зима, мягкая, без фантастических морозов предыдущих лет. Мне так ни разу и не
удалось выманить девушку из подвала, чтобы познакомить ее с друзьями, сходить с ней в
театр (где зрели великие дела) или погулять вместе по сумеречному лесу, раскинувшемуся
по холмам, которые волнами подступали к городу, - она постоянно оставалась дома,
сидя за столом из еловых досок, пока не возвращался отец с огромной собакой, тогда она
увлекала меня в постель под желтый свет окон над нами. Но вот как-то в самом начале
весны, когда в городе еще лежал снег, грязный и мокрый, метровой высоты в затененных
местах, девушка неожиданно появилась у меня в комнате. В окно проникали косые лучи
солнца. Время близилось к вечеру, и я подбросил в печь несколько поленьев. Вот тут в
дверях и появилась она, бледная и дрожащая, наверняка замерзшая, так как была без
пальто, в своем темно-синем платье. Только на ногах у нее были красные меховые
туфельки, которые я видел на ней впервые.
- Убей собаку, - произнесла девушка, едва появившись на пороге, еле переводя
дух. Ее волосы были распущены, а глаза широко раскрыты. Весь ее облик был настолько
призрачным, что я не осмелился до нее дотронуться. Я подошел к шкафу и вынул
револьвер.
- Я знал, что ты когда-нибудь попросишь меня об этом, - сказал я, - и потому
купил оружие. Когда я должен сделать это?
- Сейчас, немедленно, - тихо ответила она. - Отец тоже боится собаки, он
боялся ее всегда, теперь я поняла это.
Я проверил револьвер и надел пальто.
- Они в подвале, - сообщила девушка, опуская глаза. - Отец лежит на своем
матраце, целый день, не решаясь пошевелиться, так он боится ее. Даже молиться не
может, а собака улеглась перед дверью.
Мы спустились к реке, перешли через каменный мост. Небо было багряно-красного
цвета, как при пожаре. Солнце только что село. В городе было оживленнее, чем обычно.
По улицам сновали люди и машины. Казалось, что они двигались в толще какого-то
кровавого моря, поскольку окна и стены еще отражали лучи багряного вечернего солнца.
Мы ринулись в толпу. Движение все усиливалось. Мы пробирались сквозь ряды
тормозящих автомобилей и раскачивающихся омнибусов, похожих на огромные
чудовища со злыми матовыми глазами, спешили мимо возбужденно жестикулирующих
полицейских в серых шлемах. Я с такой решительностью устремился вперед, что девушка
заметно отстала; наконец я выбрался наверх, на нужную улицу, задыхаясь, в расстегнутом
пальто, навстречу фиолетовым сгущающимся сумеркам. Но пришел я слишком поздно. В
тот самый момент, когда я стремительно прыгнул в подвал и, держа в руке револьвер,
ударом ноги распахнул дверь, я увидел огромную тень страшного животного, которое,
разбив стекло, выскочило через окно на улицу. А на полу белой массой в черной луже
лежал хозяин, растерзанный собакой до неузнаваемости.
Когда я, весь дрожа, прислонился к стене, утонув в книгах, на улице раздались
сигналы машин. Вошли люди с носилками. Я увидел неясные очертания врача, стоявшего
перед покойником, и вооруженных до зубов полицейских с бледными лицами. Повсюду
стояли люди. Я громко позвал девушку. Я бросился в город, вновь пересек мост и
добрался домой. Но там ее не было. Я искал ее всюду, в отчаянии, без сна и отдыха, забыв
про еду и питье. На ноги была поднята полиция. И поскольку все испытывали огромный
страх перед этой чудовищной собакой, то на помощь искавшим были также направлены
солдаты местного гарнизона, которые цепью прочесывали окрестные леса. По грязной
желтой реке поплыли лодки, и люди длинными шестами тщательно обследовали дно. Уже
наступила весна, обрушивая на город и окрестности беспрерывные теплые ливни, и
поиски перенесли в пещеры каменоломен. Девушку звали громкими голосами, освещая
пространство высоко поднятыми факелами. Ее искали в канализационных туннелях и
даже под крышей местного кафедрального собора. Но она как в воду канула. Никто не
видел больше и собаку.
Спустя три дня поздно ночью я возвратился домой. Опустошенный усталостью и
потерявший всякую надежду, прямо в чем был я бросился на кровать и тут же услышал
внизу на улице шаги. Я подбежал к окну, распахнул его и высунулся в ночь. Внизу черной
лентой лежала улица, еще мокрая от дождя, который шел до полуночи. На влажном
асфальте неровными золотистыми пятнами отражались уличные фонари, а по улице вдоль
деревьев шла девушка в темном платье и красных туфельках, длинные пряди ее волос
отливали в ночи синевой, а рядом с ней, как темная ночь, мягко и беззвучно, подобно
агнцу, шла собака с желтыми круглыми сверкающими глазами.
Фридрих Дюрренматт
Туннель (1952).
Перевод с нем. Е. Вильмонт.
Фридрих Дюрренматт
Туннель
Двадцати четырех лет от роду, весь заплывший жиром, он умел провидеть
страшное (это его дар, пожалуй, единственный) и, дабы не принимать все слишком близко
к сердцу, старался закрыть те отверстия в своем теле, сквозь которые и проникает в нас
все чудовищное, иными словами: он курил сигары ("Ормонд Брэзил-10"), поверх очков
носил еще вторые, солнечные, а уши затыкал ватой. Этот молодой человек, до сих пор
зависящий от родителей, посещающий какие-то мифические занятия в университете, до
которого добираться надо целых два часа, - так вот в воскресенье под вечер этот
молодой человек, как обычно, сел в поезд - отправление в 17.50, прибытие в 19.27, -
чтобы на другой день попасть на семинар, который он, впрочем, уже решил прогулять.
Солнце сияло в безоблачном небе, когда он покидал родной городок. Стояло лето,
прелестная погода. Поезд шел между Альпами и Юрой, мимо богатых деревень и
крошечных городков, потом вдоль реки и меньше чем через двадцать минут, сразу за
Бургдорфом, нырнул в небольшой туннель. Вагоны были переполнены. Молодой человек,
сев в первый вагон, стал с трудом протискиваться назад, взмокший от пота, он производил
на всех впечатление придурка. Пассажиры сидели очень тесно, многие на чемоданах; купе
второго класса тоже были набиты битком, и лишь в первом классе было свободно. Когда
молодой человек пробился наконец сквозь гущу рекрутов, студентов, любовных парочек и
семей - на ходу его мотало из стороны в сторону, он то и дело натыкался на чьи-то
животы и груди, - в последнем вагоне он нашел место; в этом купе третьего класса (а в
третьем классе редко бывают купе) было так просторно, что он смог занять целую
скамейку. Напротив него сидел человек, еще более толстый, чем он, и сам с собою играл в
шахматы, а рядом, у выхода в коридор, сидела рыжеволосая девушка и читала роман.
Итак, он уселся у окна и только закурил свою сигару "Ормонд Брэзил-10", как начался
туннель, показавшийся ему длиннее, чем обычно. Он часто ездил этим путем, чуть ли не
каждую субботу и воскресенье вот уже год, и на туннель почти не обращал внимания,
просто чувствовал его. Правда, он всякий раз намеревался сосредоточиться при въезде в
туннель, но, вечно думая о чем-то своем, почти не замечал краткого погружения во мрак,
ибо, когда он вспоминал о нем, туннель уже кончался, так быстро несся поезд и таким
коротким был туннель. Вот и сейчас молодой человек даже не снял солнечных очков,
когда они въехали в темноту, он и думать забыл о туннеле. Солнце еще светило вовсю, и
местность, по которой они ехали, леса и холмы, далекая цепь Юры и дома в городке -
все казалось сделанным из золота, все так сверкало в вечернем свете, что он вдруг осознал
внезапно наступившую темноту туннеля; вот и объяснение, почему туннель показался ему
длиннее обычного, когда он о нем вспомнил. В купе было темным-темно - туннель
короткий, какой же смысл зажигать свет, ведь еще секунда, другая, и в окне появится
первое, еще робкое мерцание дня, и, молниеносно нарастая, ворвется в купе золотой
полный свет. Но поскольку все еще было темно, он снял солнечные очки. В этот миг
девушка закурила сигарету, очевидно сердясь, что не может дальше читать роман, так ему
показалось в красноватом свете спички; на его часах со светящимся циферблатом было
десять минут седьмого. Откинувшись в угол у окна, он задумался о своей безалаберной
учебе, в которую, кажется, никто не верил, о семинаре, в котором он должен участвовать
завтра и на который не пойдет (все, что он делал, было только видимостью, желанием под
предлогом какой-то деятельности достичь порядка, но не порядка как такового, а только
ощущения порядка в предвидении того Страшного, от чего он отгораживался, заплывая
жиром, затыкая рот сигарой, а уши ватой). Когда же он вновь глянул на часы, было уже
четверть седьмого, а туннель все не кончался. Это сбило его с толку. Правда, теперь
зажегся свет, в купе стало светло, рыжая девушка могла дальше читать роман, а толстый
господин продолжал сам с собою играть в шахматы, но снаружи, за стеклом, в котором
отражалось все купе, по-прежнему был туннель. Молодой человек вышел в коридор, где
взад и вперед расхаживал рослый мужчина в светлом плаще и черном шарфе. В такую-то
погоду, подумал молодой человек и заглянул в другие купе - люди сидели, уткнувшись в
книги, или просто болтали. Он опять забился в свой угол, туннель вот-вот кончится, еще
чуть-чуть - и все, на часах уже почти двадцать минут седьмого. Он рассердился на себя
за то, что раньше не обращал внимания на этот туннель, ведь он длится уже четверть часа,
и, судя по скорости поезда, это длинный туннель, один из длиннейших в Швейцарии.
Вполне вероятно, что он сел не в тот поезд, а иначе как он мог бы не помнить, что в
двадцати минутах езды от его родного городка находится такой длинный туннель.
Поэтому он спросил толстого шахматиста, идет ли этот поезд в Цюрих, тот ответил: да.
"Я и понятия не имел, что на этом пути есть такой длинный туннель", - сказал молодой
человек, однако шахматист, пожалуй, даже сердито - вот уже второй раз прерывают его
нелегкие размышления - ответил, что в Швейцарии много, чрезвычайно много туннелей,
и хотя он впервые в этой стране, но сразу же это отметил, вдобавок он читал в каком-то
статистическом ежегоднике, что ни в одной стране мира нет такого количества туннелей,
как в Швейцарии. А теперь он должен извиниться, нет, ему в самом деле жаль, но он занят
очень важной проблемой, связанной с защитой Нимцовича, и не может больше
отвлекаться. Шахматист был вежлив, но тверд, и молодой человек понял, что от него
ответа не дождешься. И потому страшно обрадовался приходу контролера. Он был
убежден, что ему сейчас попросту вернут билет, и, даже когда контролер, бледный, тощий
человек, с виду очень нервный, особенно в сравнении с рыжеволосой девушкой - у нее
он прежде всего взял билет, - сказал, что ей надо сходить в Ольтене, молодой человек
все еще не терял надежды, так он был уверен, что сел не в тот поезд.
- Мне придется доплатить за билет, ведь мне надо в Цюрих, - сказал он, не
вынимая изо рта сигары ("Ормонд Брэзил-10"), и протянул билет контролеру.
Проверив билет, тот ответил, что все в полном порядке.
- Но мы же едем в туннеле! - сердито и довольно энергично воскликнул
молодой человек, решившись наконец прояснить ситуацию.
- Герцогенбухзее уже проехали, скоро будет Лангенталь, - сообщил
контролер. - Это точно, сейчас уже восемнадцать двадцать.
- Но мы уже почти двадцать минут едем в туннеле! - настаивал молодой
человек.
Контролер взглянул на него с недоумением.
- Это поезд до Цюриха, - произнес он и тоже посмотрел в окно. -
Восемнадцать двадцать, - повторил контролер, казалось, теперь и он чем-то
встревожен. - Скоро будет Ольтен, в восемнадцать тридцать семь. Погода портится,
неожиданно испортилась, вот оттого и темень, может быть, ураган, да, похоже на то.
- Чепуха! - вмешался человек, занятый защитой Нимцовича, раздраженно,
поскольку все еще держал в руке свой билет, на который контролер даже не взглянул. -
Чепуха! Мы едем через туннель. Совершенно отчетливо видны скальные породы, кажется,
это гранит. В Швейцарии туннелей больше, чем где бы то ни было. Я читал это в
статистическом ежегоднике.
Контролер, взяв наконец билет у шахматиста, снова стал уверять, чуть ли не с
мольбой в голосе, что поезд идет в Цюрих. В ответ на это молодой человек потребовал
начальника поезда. Он в первом вагоне, ответил контролер, и все-таки поезд идет в
Цюрих, сейчас восемнадцать двадцать пять, и через двенадцать минут, согласно летнему
расписанию, будет остановка в Ольтене, он ездит этим поездом трижды в неделю.
Молодой человек вышел в коридор. Теперь идти по переполненным вагонам было еще
труднее, чем раньше, когда он шел тем же путем, только в обратном направлении,
вероятно, поезд набрал громадную скорость, и грохот его был ужасен; так что молодому
человеку пришлось опять засунуть в уши вату - он вынул ее, садясь в поезд. Люди, мимо
которых он проходил, вели себя спокойно, поезд этот ничем не отличался от других
поездов, которыми он ездил по воскресеньям, во второй половине дня; и тревоги он ни в
ком не заметил. В купейном вагоне второго класса у окна коридора стоял англичанин и,
сияя от радости, постукивал курительной трубкой по стеклу.
- Симплон*, - сказал он.
И в вагоне-ресторане все было как всегда, впрочем, все места были заняты. А ведь
кто-нибудь из пассажиров или кельнеров, подающих на столики венские шницели с
рисом, мог бы обратить внимание на туннель...
- Что вам угодно? - осведомился начальник поезда, высокий, спокойный человек
с тщательно ухоженными черными усами и в очках без оправы.
- Вот уже двадцать пять минут мы едем по туннелю, - проговорил молодой
человек.
Начальник поезда вопреки его ожиданиям даже не взглянул в окно, а обратился к
кельнеру:
- Дайте-ка мне коробку сигар "Ормонд Брэзил-10", - сказал он, - я курю тот же
сорт, что и этот господин.
Но кельнер не мог подать ему сигары, так как этого сорта в буфете не было, и
молодой человек, обрадованный, что нашлась наконец точка соприкосновения, предложил
начальнику поезда свои сигары.
- Спасибо, - сказал тот, - в Ольтене у меня совсем не будет времени раздобыть
сигары, и потому я весьма ценю вашу любезность. Курение штука немаловажная. Могу я
просить вас следовать за мной?
Он повел молодого человека в багажный вагон, расположенный рядом с вагономрестораном.
- Дальше уже только локомотив, - сказал начальник поезда, - мы сейчас в
самой голове состава.
В багажном вагоне горел слабый желтый свет, большая часть вагона тонула во
мраке и неизвестности, боковые двери были заперты, и лишь сквозь маленькое
зарешеченное оконце видна была тьма туннеля. Вокруг громоздились чемоданы, многие с
наклейками отелей, несколько велосипедов и одна детская коляска. Начальник поезда
повесил на крюк свою красную сумку.
- Итак, что же вам угодно? - спросил он снова, не глядя на молодого человека,
вынул из сумки тетрадь и стал заполнять ее какими-то таблицами.
- После Бургдорфа мы едем по туннелю, - решительно начал молодой
человек, - на этой дороге нет такого длинного туннеля, я каждую неделю езжу этим
поездом туда и обратно и знаю дорогу как свои пять пальцев.
Начальник поезда продолжал писать.
- Молодой человек, - сказал он наконец и подошел к нему совсем близко, почти
вплотную. - Я должен вам что-то сказать. Как мы угодили в этот туннель, я не понимаю,
просто не знаю, чем это объяснить. И все же я прошу вас, подумайте сами: мы же
движемся по рельсам, следовательно, туннель куда-то ведет. И в туннеле все как будто в
порядке, кроме, разумеется, того обстоятельства, что он не кончается.
Начальник поезда, держа во рту нераскуренную сигару, говорил тихо, но с
большим достоинством и так отчетливо и определенно, что каждое его слово было внятно,
хотя в багажном вагоне грохот был много сильнее чем в вагоне-ресторане.
- В таком случае я прошу вас остановить поезд, - нетерпеливо проговорил
молодой человек, - я не понял ни слова из того, что вы сказали. Если с этим туннелем
что-то не так, если вы сами не в состоянии объяснить, как мы сюда
Закладка в соц.сетях
