Жанр: Драма
Избранное
...ень. Он проломил стену и в ярости искал
среди
осколков отражение, не зная, что оно - его собственное; ему казалось, что оно
просто
засыпано осколками. Он просунул в дыру свою огромную голову и, увидев на
следующей
стене свое отражение, все еще ничего не понял, снова кинулся в атаку, снова
бросился,
нагнув голову, на врага, а тот, нагнув голову, бросился на него. Минотавр
отскочил,
наткнувшись на стену, уставился бешеными красноватыми бычьими глазами на свое
отражение, и оно тоже уставилось на него бешеными красноватыми бычьими глазами.
Он
снова бросился на врага, еще стремительнее, и еще резче отбросила его стена, он
даже
упал навзничь. Луна находилась пока позади Лабиринта, но она светила сквозь
стены и
отражалась в них, она не была еще полной, неровные края кратеров на ее еще не
округлившейся стороне были причудливо увеличены, и отражений луны было так
много,
что Минотавру казалось, будто он попал в каменную вселенную, иссеченную
трещинами.
Он вглядывался в этот лунный мир и при этом боялся, что враг его тем временем
встал на
ноги. Он перевернулся на живот и увидел, что предатель хотя и не встал, но
подстерегает
его, лежа на животе. Минотавр пополз навстречу своему отражению, и оно
приближалось
к нему таким же способом. Минотавр был готов вскочить и броситься на врага, но,
наблюдая за ним, он всякий раз, как только собирался сделать это, видел в глазах
того
точно такое же намерение. Он старался запомнить лицо предателя - покрытое
шерстью,
широкий лоб зарос спутанными курчавыми волосами, обсыпанными битым стеклом,
голубовато поблескивающим в лунном свете. Короткие изогнутые рога, мягкий наклон
носа, мокрые губы, длинный иссиня-красный язык. Минотавр перевел дух, пар из его
ноздрей замутил зеркало, к которому он придвинулся так близко, что больше не
видел
своего отражения. Чтобы разогнать туман, он непроизвольно провел рукой по
влажной
поверхности - и был поражен, когда за гладкой холодной стеной внезапно возникла
громадная бычья морда предателя. Минотавр инстинктивно ринулся на нее лбом
вперед,
но ударился о стену, а не о лоб предателя, который, как это ни странно, оказался
в самой
стене, а не снаружи. Минотавр недоумевал. Он отодвинулся от стены, стукнул по
ней
правым кулаком, в тот же миг отражение стукнуло левым, и еще раз они обменялись
ударами разными руками, потом Минотавр ударил обоими кулаками сразу, то же
сделало
отражение, и в конце концов Минотавр стал бить кулаками в стену, как в барабан.
Он
барабанил свою ярость, он барабанил свою страсть к разрушению, он барабанил свою
жажду мести, он барабанил свой страх, он барабанил свой бунт, он барабанил свое
самоутверждение. Но вдруг он почувствовал, что существо перед ним - казалось бы,
такое же существо, как он сам, но все же предавшее его, потому что было другим
существом, а все, что не было им самим, было враждебно, - так вот, он понял, что
существо это недостижимо для него, неприступно. Вообще-то он сразу же, как
только
начал просыпаться в Лабиринте - хотя он до сих пор еще не знал, что находится в
Лабиринте, - ощутил, что между ним и всеми этими минотаврами стоит нечто
загадочное, похожее на стену, но, пока он танцевал с ними как их предводитель,
как их
царь, как их бог в мире минотавров, он не придавал этому значения, однако
сейчас, после
того как он взял девушку и слился телом с ее телом, и после того как он пронзил
рогами
тела других людей и разорвал их в клочья, и из них потекло что-то горячее и
красное, и из
его собственного тела тоже потекла горячая и красная жидкость, - теперь, после
всего
этого, он ощутил нереальность существа, которое, правда, предало его, но тоже
было
осыпано осколками стекла, как и он сам, и возможно, его, Минотавра, лицо было
так же
перепачкано кровью, как и лицо предателя. Он ощупал лицо, посмотрел на руки -
да, и
его лицо испачкано кровью. Он настороженно наблюдал за своим отражением,
притворяясь, что не смотрит на него, он чувствовал, что оно не то, чем кажется.
Минотавр
испытывал ужас и вместе любопытство. Он отступил от стены, то же сделал его
двойник,
и постепенно до Минотавра дошло, что ему противостоит не кто иной, как он сам.
Он
попытался спастись бегством, но, куда бы он ни повернулся, напротив стоял он
сам, он
был замурован в себе самом, везде был он сам, он сам был бесконечен, до
бесконечности
отражаемый стенами Лабиринта. Он ощутил, что на самом деле нет множества
минотавров, есть лишь один Минотавр, что такое существо, как он, - одноединственное,
ни до, ни после него такого не было и не будет, что он - единственный в своем
роде,
одновременно исключенный и заключенный, что Лабиринт создан специально для него
только потому, что он родился на свет Минотавром, потому, что он существо,
какого не
должно быть; Лабиринт создан, чтобы сохранить границу, установленную между
зверем и
человеком и между человеком и богами, дабы мир пребывал в порядке и не
превратился
бы в лабиринт и по этой причине не впал бы снова в хаос, из которого некогда
возник. И
когда Минотавр ощутил это - чувствуя, но не понимая, то было озарение без
осознания,
непохожее на человеческое познание через понятия, то было познание Минотавра
через
образы и чувства, - он рухнул наземь и, лежа на земле скрючившись, как некогда
во
чреве Пасифаи, начал мечтать о том, чтобы стать человеком. Он мечтал о речи, он
мечтал
о братстве, он мечтал о дружбе, он мечтал о защищенности, он мечтал о любви, о
близости, о тепле и, мечтая об этом, знал в то же время, что он - чудовище,
нелюдь, что
никогда не знать ему ни речи, ни братства, ни дружбы, ни любви, ни близости, ни
тепла;
он мечтал об этом так, как люди мечтают уподобиться богам, люди - с человеческой
тоской, Минотавр - с тоской звериной. А когда появилась Ариадна, он спал. Она
шла
танцующей походкой со своим клубком шерсти, разматывая его. И, пританцовывая,
прямо-таки с нежностью, она обмотала рога Минотавра красной нитью, потом, следуя
за
нитью, такою же танцующей походкой вышла из Лабиринта. Проснувшись стеклянным
утром, Минотавр увидел, как в бессчетных отражениях к нему приближается
минотавр,
устремив взгляд на шерстяную нить, словно то был кровавый след. Сначала Минотавр
подумал, что это его собственное отражение, - хотя он до сих пор не понимал, что
такое
отражение, - но потом сообразил, что сам лежит на полу, а к нему направляется
другой
минотавр. Он был сбит с толку. Минотавр встал, не заметив, что рога его обмотаны
красной нитью. Тот, другой, подошел ближе. Минотавр вскинул вверх руки, то же
сделал
и другой, Минотавр было заподозрил, что это все-таки его отражение, но вспомнил,
что
тот, другой минотавр вроде бы вскинул руки немножко позже, чем он, а ведь обычно
отражения все делали одновременно с ним. Впрочем, он мог и ошибиться, тем более
что
оба многократно отражались в стенах, и тот, другой, теперь остановился. Минотавр
сделал танцевальное па, то же сделали отражения, но на этот раз многие отражения
повторили его шаг с опозданием. Минотавр отчетливо заметил это. Минотавр снова
стоял
неподвижно и сторожко наблюдал за другим минотавром, тот тоже стоял неподвижно.
Минотавр пытался размышлять. Он пошевелил мизинцем правой руки, зорко
присматриваясь, пошевелил еще раз. Другой тоже пошевелил мизинцем правой руки, и
это обеспокоило Минотавра: что-то было не так, кажется, другой должен был
пошевелить
мизинцем левой руки. Другой минотавр стоял прямо перед ним, но это могло быть и
отражение другого минотавра или отражение его собственного отражения, вероятно,
в
этом невозможно разобраться, сколько ни размышляй. У этого другого - если на
самом
деле это другой - была такая же голова, как у него, и такое же тело, как у него.
Минотавр
пошевелил правой рукой, теперь другой пошевелил левой рукой, почти, а может
быть, и
совсем, без опоздания; и, перебирая вот так разные возможности, Минотавр вдруг
увидел,
что у другого минотавра или отражения другого минотавра у пояса висит какой-то
предмет, что-то меховое. Минотавр хоть и не понимал, что это за предмет, но это
было
неопровержимым доказательством того, что перед ним другой минотавр или отражение
другого минотавра. Минотавр вскрикнул, впрочем, то был скорее рев, чем возглас,
протяжный вопль, рык и вой, рожденный радостью, ведь он был теперь не
единственный в
своем роде, одновременно исключенный и заключенный, на свете был другой
минотавр.
Кроме его собственного "я" существовало еще и чье-то "ты". Минотавр стал
танцевать.
Это был танец братства, танец дружбы, танец защищенности, танец любви, танец
близости, танец теплоты. Минотавр выплясывал свое счастье, выплясывал избавление
от
одиночества, выплясывал свое освобождение, выплясывал погибель Лабиринта, чьи
стены
и зеркала теперь с грохотом уйдут в землю, выплясывал дружбу между минотаврами,
зверями, людьми и богами. С рогами, обвитыми красной шерстяной нитью, танцевал
он
вокруг другого минотавра и не заметил, как тот натянул красную нить и вытащил
кинжал
из меховых ножен, и отражения одного танцевали вокруг отражений другого, которые
натягивали красную нить и вытаскивали кинжал из меховых ножен, и когда Минотавр
бросился в раскрытые объятия другого, веря, что обрел брата, такое же существо,
как он
сам, и когда все его отражения бросились в объятия отражений другого, тот,
другой, нанес
удар, и его отражения нанесли удар, и так точно вонзил тот, другой, свой кинжал
ему в
спину, что Минотавр был уже мертв, когда тело его коснулось пола. Тесей снял с
лица
маску, изображавшую бычью морду, и все его отражения сняли маску, он смотал
красную
нить и покинул Лабиринт, и все его отражения смотали красную нить и покинули
Лабиринт, и теперь стеклянные стены отражали только бесконечно повторяемый
темный
труп Минотавра. Потом, перед восходом солнца, прилетели птицы.
Фридрих Дюрренматт
Мистер Ч. в отпуске (1978).
Перевод с нем. Н. Федоровой.
Фридрих Дюрренматт
Мистер Ч. в отпуске
Фрагмент
Мистер Ч., существование которого от веку вызывает у нас легкое неприятие,
покинул жутковатые места своих трудов (заодно прихвативши толику серно-желтого
пламени) и после бесконечного подъема по великому множеству лестниц добрался до
конторы мистера Б., о профессии и имени коего мы опять-таки умолчим. Мистер Ч.
приоделся: визит был важный, а тянул он с ним немыслимо долго, - приоделся,
насколько это было возможно при хотя и достойной, однако же искони грязной работе в
затхлых и, как всем известно, жарких его владеньях. Итак, на худосочной фигуре мистера
Ч. болтался обтрепанный сюртук, брюки были аккуратно вычищены, а руки - если не
замечать траура под ногтями - отмыты; чистым было и лицо (к ушам мы приглядываться
не станем), бесхитростно-скромное и - что для большинства из нас, пожалуй, явится
неожиданностью - определенно располагающее к доверию. У самого входа в контору
мистера Б. весь кураж, под нажимом которого он только и отважился на этот подъем,
куда-то сгинул, а ведь он собирался предстать перед начальством. Крутой узенький трап
(более меткого названия для такой лестницы не подобрать), ведший к утлой двери, он,
правда, одолел еще вполне решительно, но прошло не одно мгновение, прежде чем он
несмело потянул звонок, в надежде, что там все равно услышат. Однако звонок повел себя
не так, как думал мистер Ч.: могучий, словно гул церковного колокола, звон заставил его
вздрогнуть. Ждать пришлось недолго. В двери открылось оконце, мелькнул розовый лик
белобородого старца и тут же снова исчез - оконце захлопнулось. Немного погодя, когда
дверное оконце открылось вновь, столь же испуганно воззрился на посетителя,
облаченного в не вполне отчищенный от угольной пыли сюртук, некто безбородый -
судя по унылой мине, это был, скорее всего, чиновник из ведомства мистера Б., -
существо, которое, преисполнясь дурных предчувствий, встретило нарушение
вековечного однообразия горних порядков смиренным вздохом. Но впустили мистера Ч.
быстрее, нежели, надо полагать, рассчитывали двое за дверью. Принципал велел просить.
Чиновник - его имени мы тоже не назовем, - еще моложавый старший конторщик А.,
повел мистера Ч. по коридору, в дальнем конце которого находился кабинет мистера Б., и
сооружение это было так утло, что ветхие половицы под гостем сплошь и рядом
проваливались - то под левой его ногой, то под правой отверзалась неизмеримая бездна.
Но и этот последний путь он благополучно осилил. Мистер Б., наружностью похожий на
деревенского пастора, принял его доброжелательно.
- Надеюсь, у вас внизу все в порядке, - молвил он, глядя на мистера Ч. не без
тревоги и сомнения.
- Конечно, в порядке, - ответил тот.
Мистер Б. облегченно вздохнул.
- Слава богу, - сказал он. - Садитесь, прошу вас.
Посетитель последовал приглашению с осторожностью - очень уж хлипким
выглядел предложенный стул. Кабинет, где-то там, в горних высях, был большой и
просторный, но такой же утлый, как давешний коридор, на вид вроде сарая, с голыми
дощатыми стенами; сквозь щели и дырки от сучков внутрь проникал холод космического
пространства, и гость, привыкший к иным пространствам и иным температурам, изрядно
мерз. Он был слегка сконфужен. Принципал, сидя за письменным столом, взирал на него
благосклонно, и бесчисленные голуби в открытых окнах ворковали приветливо, но его
смущали валявшиеся повсюду телефонные книги, длинный, старый, весь в ржавчине
телескоп, нацеленный куда-то далеко во Вселенную, в точку, которую надо было держать
под контролем (огромное голубое светило грозило вот-вот взорваться), а особенно его
обескураживала мина старшего конторщика А.: мистер Ч. опасался теологии, хотя
нападки ее и внушали ему известную гордость. Но вот мистер Б. отпустил старшего
конторщика А., и Ч. остался с принципалом наедине.
- Чего же ты хочешь? - спросил мистер Б., переходя на доверительное "ты" (они
близко познакомились и сдружились одною исторической ночью - сей факт Б. скрывал
от своих сотрудников не потому, что стыдился его, а потому, что, зная их примитивные и
зачастую слишком уж педантичные нравы, не желал сеять замешательство). - Чего же ты
хочешь, дорогой мой Ч.? Знаю, у тебя внизу не мешало бы кое-что улучшить, ввести
определенные гигиенические послабления, не для узников, разумеется, для них все
должно остаться как есть, из принципиальных соображений, а для персонала, для
надзирателей, но реформа невозможна, нет средств, фирма ничегошеньки не дает, да и не
может дать, вот и приходится ограничивать себя. Сам видишь, мы тут наверху тоже
ничего себе не позволяем, все у нас по-старому, все как было, на живую нитку.
Мистер Ч. невольно чихнул. Он-то ведь на предприятии с самого начала,
нерешительно проговорил он, вот уж шесть тысяч лет, а то и семь - он и сам в точности
не помнит, - и возложенную на него тяжкую работу всегда выполнял честно и
добросовестно. Принципал поспешил заверить, что жалоб у него нет.
- Я трудился, не щадя своих сил, - продолжал посетитель и, осмелев,
добавил: - Порой у меня такое чувство, будто из всей фирмы один я работаю понастоящему.
В кабинете потемнело, голуби умолкли, проплывающее мимо дождевое облако
закрыло солнце, холод пространства (межпланетного) стал прямо-таки лютым.
Поеживаясь, оба сидели в молочной белизне облаков.
- Ты и здесь прав, - молвил принципал, - работаешь ты с превеликим усердием,
а мы у себя наверху сильнее в планировании, нежели в исполнении. И не удивительно -
(мистер Б. на миг словно бы позавидовал подчиненному), - ты работаешь руками, а
мы - головой.
Гость повеселел: голуби опять заворковали, облако редело (пошел даже мелкий
снежок - на такой-то головокружительной высоте). Трудился без отдыха с самого,
дескать, начала, сказал он, и добился значительных успехов, это бесспорно, если учесть, в
каком состоянии пребывает нынче мир, а будущее по всем приметам сулит дальнейшие,
еще более грандиозные успехи. Ему бы впору гордиться, продолжал мистер Ч., да только
от подобных успехов любой, у кого есть сердце, тревогой изойдет. Мир, того и гляди,
покатится к черту. Мистера Б. удивило, что как раз он, мистер Ч., терзается такими
мыслями. Переутомился, наверное.
- Вот именно! - воскликнул посетитель, радуясь, что разговор сам собою дал
ему возможность высказать просьбу. - Мне нужен отпуск.
Мистер Б. удивился, прямо обомлел. С такими просьбами он никогда еще не
сталкивался.
- Отпуск? - переспросил он на всякий случай, ведь мог и ослышаться.
- Отпуск, - подтвердил посетитель, - впервые за шесть тысяч лет.
- Надолго? - осведомился принципал.
- На три недели, - ответил посетитель и добавил, что, на его взгляд, просьба
весьма скромна.
- Что же ты намерен делать эти три недели?
- Добрые дела, - ответил мистер Ч.
Принципал не поверил своим ушам.
- Ты? Добрые дела? - прошептал он.
- Почему бы и нет? - отозвался гость, он всегда мечтал творить добро, вот и
решил посвятить этому целых три недели.
- А куда ты собираешься? - полюбопытствовал мистер Б.
Гость ответил не сразу. Он покраснел и смущенно потупился.
- В обитель святой Цецилии, - вымолвил он наконец, - в обитель святой
Цецилии в К.
Деревенский пастор скатал план мирозданья, который задумчиво развернул на
столе.
- Господи, - вскричал он, - в обитель святой Цецилии?! Единственное место
там внизу, где блюдут мои заповеди? Но почему?
Вот и настал тот миг, которого мистер Ч. более всего страшился (не до жиру, быть
бы живу!), из-за которого он мялся здесь, в горних высях, у дверей в контору. Делать
нечего, надо признаваться. Если мистер Б. благоволит взглянуть, чтo висит над камином в
салоне обители святой Цецилии, неподалеку от письменного стола сестры Евгении
Кошмарный Апокалипсис, он все поймет, робко сказал мистер Ч. Принципал поднялся.
- Ну что ж, идем, - молвил он, - любопытно все-таки, что общего у тебя с
сестрой Евгенией Кошмарный Апокалипсис.
И он провел гостя в дальний угол кабинета. Убрав всякие-разные фолианты,
небесные купола и прочий хлам, они отыскали среди утлых, затянутых паутиной балок
старый, плохонький телевизор.
- Надеюсь, работает еще. - Мистер Б. взялся крутить ручки: Землю он, дескать,
мигом найдет, чай не первый раз, а уж обитель святой Цецилии тем паче, любит он к ним
заглянуть. Оба уселись перед аппаратом, оплетенным паучьими сетями; тенета свисали с
балок, и в них копошились перепуганные крестовики. На пыльном экране возник
студенистый шар, сильно сплюснутый, желтоватый, вокруг него вертелись шарики
помельче.
- Она, - объявил принципал, гордый своей сноровкой, но гость осторожно
заметил, что вряд ли, у Земли ведь всего одна луна.
- Верно, - молвил мистер Б., справившись по какой-то научной книге, -
пожалуй, это был Юпитер.
Он опять принялся крутить настройку. Вдалеке ворковали голуби, и солнце,
ослабленное размерами комнаты, чертило зигзаги на ветхом дереве стен. Наконец
принципал отыскал то, что нужно: на экране, по которому в эту самую минуту полз паук,
появился голубоватый шар с белыми полярными шапками и буровато-зелеными
континентами.
- Нашли, - сказал мистер Б., - ну а теперь город К., по-моему, надо повернуть
ручку вправо.
Перед ними было море, береговые кручи, леса, холмы, серебрилась река, пастух
приветственно махал шапкой. Потом на экран выдвинулся К., черный от копоти и
одновременно золотой. Блоки стали и стекла рвались в небо, из фабричных труб
выползали темные клубы дыма. Куда ни глянь, всюду бесконечные ряды многоэтажных
домов, всюду, вперемежку с церквами и дворцами, площади и скверы, рассеченные
рельсами и мостами. Оба молча глядели вниз. Ближе к центру город уплотнялся,
превращаясь в лабиринт старых домов. Вот показались узенькие, тесные переулки.
Грязные, обшарпанные дома с островерхими кровлями, над мостовой сохнет белье на
веревках, натянутых из окна в окно. Принципал добавил увеличения. На экране возникла
людская толчея, нищие, сутенеры, проститутки, вооруженные до зубов полицейские, воркарманник
Куку Сирень - вытаскивает портмоне из брючного кармана какого-то
приезжего.
- Скверное место, - заметил мистер Б., - ты поработал на совесть. - И он с
легкой завистью покосился на гостя.
Переулками промчался автомобиль и резко свернул за угол.
- Чересчур уж быстро, - проворчал принципал.
Седоки палили из автоматов.
- Это надо бы запретить, - тихонько буркнул деревенский пастор.
Народ бросился врассыпную. Полиция попряталась. Кто-то опрокинул рыночный
ларек. На полной скорости подлетел второй автомобиль.
- Бебэ Роза, - пояснил мистер Ч.
Принципал наморщил лоб, тем более что в поле зрения возник теперь и король
гангстеров Пепе Лилия: жующий резинку, небритый, он стоял на пороге борделя;
принципал едва не выключил телевизор, мистеру Ч. тоже стало не по себе. Пепе метнул
нож, который упруго вонзился в левое заднее колесо Бебэ. Машина пошла юзом, откудато
высыпали полицейские, а Бебэ Роза скакнул в окно (в объятия прекрасной гангстерской
подружки Мей Мак-Мей) - и был таков. Наверху в своем кабинете мистер Б.
раздумывал, не устроить ли новый потоп. Но вот он улыбнулся, и хмурое лицо
разгладилось. Они увидели обитель святой Цецилии. Монастырь был расположен возле
большой площади, на которой играли дети. Он утопал в диких розах, изящный дворец в
стиле рококо, сильно тронутый временем, обнесенный фигурной кованой оградой. Там
бесшумно сновали сестры в старомодных одеяниях, напевая псалмы, творя добро: сестра
Мария Нааманова Проказа, сестра Бланш Седьмой Апостол, Генриетта Отрезанная Грудь
Святой Агаты, Клер Неронова Факельная Аллея Сжигаемых Христиан и многие другие.
Сидючи на гнутых стульчиках, они вязали свитера, наподобие тех - как с болью в сердце
установил мистер Б. (покрутив ручку настройки в обратном направлении), - что носил
король гангстеров. Из старинного зала слышалась органная музыка, а самая младшая из
сестер, Розочка Десять Тысяч Мучений, наделяла голодных детей бутербродами. Лицо
мистера Б. все больше светлело, голуби, долго молчавшие в испуге, разворковались как
никогда, солнечные блики на стене сияли ярким золотом. Но продолжалось так лишь
мгновение, и тем досаднее был поворот: на запыленном экране настоятельница, сестра
Евгения Кошмарный Апокалипсис, читала в салоне Библию, а рядом, над камином,
обрамленный розами, висел некий портрет, видимо высокопочитаемый. Мистер Ч.
смущенно опустил голову. Принципал, изумленно взирая на экран, увеличил резкость.
- Возможно ли, - произнес он, и глас его был столь могуч, что за окнами
собрались грозовые тучи, - возможно ли? Твой портрет над камином в обители святой
Цецилии? Прошу тебя, объясни мне, что это значит.
Мистер Ч. долго молчал.
- Моя тяга к добру, - ответил он наконец, терзаясь угрызениями совести.
- Объяснись, - повелел принципал, и снаружи зарокотал гром.
- Может быть, соблаговолишь сам заглянуть в мое прошлое, - промямлил гость.
- Изволь, - рыкнул мистер Б.
Он нажал какой-то рычажок на телевизоре. После ряда неудачных попыток оба
узрели мистера Ч. (средь языков серно-желтого пламени) в мрачных местах его трудов.
Он исправлял свои служебные обязанности. Освидетельствовал некоего дипломата.
Потный, во все еще элегантном фраке, покойник стоял перед ним. Мистер Ч. работал
тщательно. Ничто не укрывалось от него, ни один грешок, ни одна неправедная мзда.
Грехи он заносил в реестр, банкноты складывал на свой полуобугленный стол. При этом,
как заметил принципал, несколько купюр отправились в ларец с надписью "Обитель
святой Цецилии".
- Ты помогаешь моим овечкам, - дрогнувшим голосом сказал деревенский
пастырь, - помогаешь деньгами, изъятыми при служебных освидетельствованиях?
Совершенно верно, кротко согласился мистер Ч., а иначе, мол, как бы сестрички
сводили концы с концами? Ведь нет на свете ничего более разорительного, нежели благие
дела. Деньги идут в обитель по почте, и для сестричек он богатый помещик Судерблум
(на экране мистер Ч. заполнял формуляр), а когда настоятельница однажды попросила у
него фотографию, он выслал снимок следующим же письмом. Кто уж там внизу знает,
каков он с виду. Принципала эта история не оставила равнодушным. Он со вздохом
выключил телевизор. Оба вернулись к письменному столу (запорошенные пылью, с
паутиной в волосах).
- Так как же теперь насчет отпуска? - поинтересовался мистер Ч.
Ему весьма неловко, ответил принципал, это в корне противоречит плану
мирозданья (он снова развернул его), однако же он намерен спросить старшего
конторщика А., тот лучше разбирается в подобных вещах. Появился старший конторщик
А. Раз уж его спрашивают, сказал он, то он вынужден признать, что никогда не понимал
смысла деятельности мистера Ч., ведь в плане мирозданья записано, что его предприятие
со временем отомрет, а значит, по сути, в нем уже сейчас нет надобности. Принципал
вынул из кармана кусок черствого хлеба. Подошел к окну (тучи развеялись) и покормил
голубей, потом бросил взгляд в телескоп на далекую точку в пространстве (на солнце,
которое как раз в эту минуту взорвалось).
- Мистер Ч. творит добро, а А. считает, что надобности в мистере Ч. нету, -
молвил он наконец, сурово глядя на обоих. - Кажется, назревает мятеж.
Мистер Ч. и старший конторщик А. сконфуженно поклонились, гость при этом
чихнул: он простудился.
- Ладно, - продолжил принципал, - попробуем. Три недели. Вы помогали моим
овечкам, мистер Ч., и заслужили награду.
В плане мирозданья ничего от этого не изменится, попытался унять последние
сомнения старший конторщик А. Пусть мистер Ч. и не будет склонять ко злу, целых три
недели, да только люди все равно не перестанут его творить, хотя бы в силу привычки.
- Возможно, - ответил принципал, размышляя уже об иных, более важных
задачах и отпуская своих подчиненных. - Возможно. Боюсь только, что искушение
добром окажется слишком могучим. Прощайте, мистер Ч. Судерблум.
После этих слов старший конторщик, провожая гостя из кабинета, украдкой
покачал головой. Облегченно вздохнув и радуясь успеху своего начинания, мистер Ч.
возвратился в свое обиталище и по дороге не отказал себе в озорном удовольствии
съехать вниз по перилам - там, где они
...Закладка в соц.сетях
