Жанр: Драма
Я, Бабушка, Илико и Илларион
... ты дел Эгнатэ Ниношвили?
— Они ничем не хуже Эгнатэ, — успокаиваю я Ил- лариона.
— Не хуже? Кто из них может стать рядом с Эгнатэ?!
— Все!
— Кто, например? Половину этих фамилий первый раз слышу!
— А ты прочти — и узнаешь, — говорю я.
Илларион смотрит на меня с нескрываемой иронией и небрежно
перелистывает книги...
...Весь день мы бродим по городу, заходим почти во все
магазины. Илларион долго, с вожделением смотрит на красное
кожаное пальто, подбитое мехом. Потом начинается детальное
ознакомление с магазином скобяных изделий. Илларион тщательно
осматривает привязанные к прилавку напильники, молотки, пилы и
замки. Потом осведомляется — нет ли в продаже аппарата для
опрыскивания виноградников, и, не дожидаясь ответа, выходит из
магазина. Дольше всего мы задерживаемся в магазине "Охотсоюза".
— Порох есть — шепотом спрашивает Илларион у продавца,
перегнувшись через прилавок.
— Hет! — коротко отвечает продавец.
— Дробь?
— Нет!
— Эзала?
— Это еще что за черт — эзала? — повышает голос
продавец.
— Капсюль, несчастный1 — повышает голос и Ил- ларион. --
Пыж!
— Выражайся повежливее! — кричит продавец. — Кого ты
называешь пижоном?1
— А ты чего орешь, словно раненый медведь? — наступает
Илларион.
— Что ты сказал? — бледнеет продавец. — Уберите отсюда
этого ненормального, иначе убью его на месте! Дело принимает
серьезный оборот, и я спешу вывести Иллариона из магазина.
— Чем ты меня убьешь, несчастный, — кричит Илларион, --
у тебя ведь нет ни пороха, ни дроби!
...Иногда мы совершаем поездки на трамвае или троллейбусе.
Билеты, как правило, приобретает Илларион, потому что я студент
и у меня своего горя достаточно. Вначале Илларион радовался,
когда кондукторша, получая от него деньги, подмигивала ему,
щекотала ладонь, но билета не давала, — понравился, мол, думал
он. Но однажды, когда такую же процедуру с ним проделал
здоровенный детина-кондуктор, Илларион не вытерпел и гаркнул на
весь вагон:
— Ты мне не подмигивай, лучше давай билет, а то залеплю
по морде!
Вечерами мы ходим в кино. Водил я Иллариона и в цирк и в
зоопарк — хочу удивить его чем-нибудь. Но в Тбилиси Иллариона
ничего не удивляет, кроме трех вещей: первое — когда я успеваю
заниматься; второе — почему у клоуна в цирке зеленые волосы;
третье — как могут жить люди в городе без вина "иза- беллы",
лука-порея и подогретого мчади.
В свободные от культпоходов вечера мы сидим у тети Марты вокруг
пузатого желтого самовара, Илларион рассказывает нам разные
истории, мы пьем кипяток и хохочем. Иллариону нравится тетя
Марта, и тете Марте нравится мой Илларион, — у него, говорит,
настоящий орлиный нос.
Я и Илларион спим вместе, в одной постели. Перед сном он или
читает, или разбирает прочитанное, или расспрашивает меня о
городских делах, или проповедует мораль. Иногда все это он
делает вместе. Софья лежит между нами, внимательно
прислушивается к нашей беседе и блаженно мурлычет. Илларион с
первого же дня невзлюбил Софью. Она платит ему взаимностью.
Когда Софья впервые увидела в моей постели Иллариона, она
выгнула спину, задрала хвост и недовольно фыркнула. Илларион
безо всякого вступления схватил Софью за загривок, открыл окно,
и не успел я опомниться, как Софья оказалась в снегу. Я
объяснил Иллариону, что Софья — равноправный член нашей семьи.
Так же, по возможности, разъяснил Софье, что Илларион — близкий
нам человек. Было достигнуто временное перемирие. Но
восстановить прочный мир мне так и не удалось.
— Прогони ее к чертям, покоя от нее нет! — говорит
Илларион.
— А чем она мешает тебе? — говорю я.
— Как не мешает, когда я ночью боюсь пошевелиться, — еще
раздавишь ее, проклятую!
— А ты не шевелисьl
— Может, мне перестать дышать?
— Куда же я ее денут
— Пусть дрыхнет под кушеткой!
— Под кушеткой холодно!
— Хорошо! Тогда под кушетку полезу я, а она пусть нежится
в постели!
— Пожалуйста! Лезь!
Илларион ничего не отвечает, хватает кошку за хвост и швыряет
на пол. Софья жалобно мяукает, лезет под кушетку и терпеливо
ждет, пока не раздастся храп Иллариона, чтобы вновь залезть в
постель и занять свое законное место. Но Илларион долго не
засыпает.
...Илларион болен. У него болит левый глаз, очень болит.
Любовь ко мне и болезнь привели Иллариона в Тбилиси. Илларион
не трус, но идти к врачу боится, про больницу и слышать не
желает! А глаз болит все больше. По ночам боль становится
просто нестерпимой. Бедный Илларион готов лезть на стену. Я
хожу за ним, успокаиваю, как могу, — напрасно...
Наконец я решаю, что ждать больше нельзя.
Мы одеваемся, заворачиваем в газету бутылку водки и один
хачапури и, по рекомендации тети Марты, отправляемся в Сололаки
к частному врачу. Правда, он сам одноглазый, сказала тетя
Марта, но зато самый искусный, самый знаменитый врач во всем
городе, участник Отечественной войны, который, оказывается, за
какой-нибудь месяц вылечил ее от ячменя. Поэтому мы очень
удивились, не увидев перед домом врача очереди ожидающих
пациентов.
— Я погиб! Видно, у него сегодня нет приема! — простонал
Илларион.
— Ничего, Илларион, не волнуйся! Пойду, брошусь перед ним
на колени, уговорю принять! — успокоил я Иллариона и
решительно постучал в дверь. В коридоре что-то загрохотало,
потом раздался шепот, потом кто-то с шумом захлопнул дверь
комнаты, снова раздался грохот, и дверь открылась. На пороге
стояла маленькая испуганная женщина. В нечесаных волосах ее
торчали пух и перья из подушки. Извините, пожалуйста, — начал
я, — у уважаемого профессора сегодня, кажется, нет приема, но
мой дядя приехал из деревни, у него страш...
— Ну вас... — оборвала меня женщина, — а я думала — вы
инкассаторы! Женщина проворно вкочила на стул, достала из
кармана халата скрюченный кусок проволки — жулик", затолкала
его под электрический счетчик и спрыгнула.
— Ну, что хотите?
— Уважаемый доктор должен обязательно принять нас. Без
этого мы не уйдем отсюда! — сказал я и приготовился к
отражению атаки.
— Что вы, что вы! Сию минуту! Пожалуйста сюда, --
засуетилась женщина. — А кто вас направил к нам? Пройдите,
пожалуйста, в комнату! .. Мамонтий! Мамонтий! Больные пришли!
Больные! Женщина схватила нас за руки, втолкнула в комнату,
снаружи заперла дверь на ключ и с криком ".Мамонтий! Мамонтий!"
убежала. Спустя минуту в комнату ворвался высокий небритый
мужчина в полосатой пижаме. Один глаза у него был зеленый, а
другой — красный.
— Садитесь! — сказал он строго. Мы огляделись. В комнате
стояли кровать, письменный стол и два стула.
— Сюда сядет больной, сюда сопровождающий,- указал он на
стул и кровать; сам подсел к письменному столу.
Мы заняли указанные места.
— На что жалуетесь? — спросил врач.
— На глаз! — ответил Илларион.
— А в чем дело? Болит?
— Нет, танцует! Не видишь? Слепну.
— Чем лечился в деревне?
— Сперва чаем промывал, потом сырым молоком...
— А сахаром не пробовал?
— Смеешься?! — обиделся Илларион.
— Наоборот! Видать, много у тебя молока и чаю! Вино
пьешь?
— Пью!
— Нехорошо!
— Я хорошее вино пью! — успокоил его Илларион.
— Kуришь?
— Курю!
— Тогда дай закурить? — попросил врач.
— Угости его папироской! — сказал мне Илларион. Я
протянул пачку. Врач достал две папиросы, одну тотчас же
засунул себе в рот, другую — за ухо.
— Выкурю после обеда, — пояснил он.
— Возьмите, пожалуйста, еще!
— Так и быть, из уважения к тебе, после обеда выкурю две
штуки! — сказал врач, достал из пачки еще одну папиросу и
заложил за второе ухо.
Хорошо еще, что у него было только два уха, иначе мы с
Илларионом остались бы в тот день без папирос.
Накурившись, он пересел ближе к Иллариону и ткнул пальцем в
больной глаз. Илларион подскочил.
— Больно?
— А ты как думаешь?
— Нервный?
— Не то что нервный — сумасшедшим стал! На стенку готов
лезть! — сказал Илларион.
— Мда-а, на то и глаз... Вот, помню, у меня болел глаз,
так зто была боль! Насилу меня из петли вынули!
— Что же с тобой стряслось! — спросил сочувственно
Илларион и знаками приказал мне поставить на стол водку и
хачапури.
Я повиновался.
— Что это такое? — закричал врач.
— Прохладно у тебя, не мешало бы пропустить по одной,-
сказал Илларион.
— Только по одной! — согласился врач и встряхнул
бутылку.
— Чача! Шестьдесят градусов! — сказал Илларион и высыпал
карандаши из лежавшего на столе небольшого глиняного
кувшинчика. Потом наполнил его водкой и протянул врачу.
— За ваше здоровье! — сказал врач, одним духом опорожнил
кувшинчик, крякнул, замотал головой и набросился на хачапури.
Выпили и мы.
После второй чарки врач продолжал начатый разговор:
— Вот когда у меня болел глаз... Как тебя звать?
— Илларион.
— А тебя?
— Зурико!
— Так вот... Окружили меня врачи... Пичкают лекарствами
— это, говорят, немецкое, это — американское, это --
домашнее... Куда там! .. Как тебя звать?
— Зурико!
— За здоровье Иллариона! — сказал врач.
— За здоровье доктора! — сказал Илларион.
Выпили по третьей. Врач потрепал меня по щеке и снова спросил
мое имя. Потом я потрепал врача по щеке и сказал: "Зурико! "
— Окружили меня, дорогой Зурико, врачи и пичкают
лекарствами. Но, скажи, приходилось тебе видеть больного,
которого вылечил бы врач?
— Что вы?! — удивился я.- Никогда!
— Так вот... Лечили, лечили меня, пока не выколупали глаз
и не застеклили дырку. Но ничего — чистая работа. Заметно
разве? А ну, присмотритесь как следует! Илларион уставился в
глаза врача.
— Это который же?
— Вот этот, красный!
— Ей-богу, совсем как настоящий! А если в зеленый цвет
покрасить — совсем незаметно будет. — То-то! А у тебя который
глаз болит?
— Доктор, может, у тебя оба глаза — стеклянные? --
повысил голос Илларион.
— Честное слово, только один! Говорил ведь тебе, что
незаметно! — обрадовался врач.
— За здоровье всех здоровых! — поднял Илларион чашу.- Да
избавит нас бог от чумы, врачей и всякой напасти.
— Я — врач,- начал хозяин, приняв чашу,- у меня, правда,
нет диплома и на дверях не висит мрамор ная табличка, но все же
я — врач! .. Кое-кто в министерстве недоволен моей работой,
пописывают на меня анонимки, штрафуют, но мне наплевать! .. Мои
знания — всегда со мной! .. Меня многие не любят!.. Больные
никогда не любят врачей! Это общеизвестно! А вот врачи всегда
любят больных! .. Разве врачам можно доверять?.. Никогда!..
Хе-хе, врачи, дай им только волю, мир в могилу сведут! .. Как
тебя звать?..
— Его зовут Зурико, а тебе хватит пить, иначе без мозгов
останешься! — рассердился Илларион.- Это тебе не глаза, заново
не вставишь!
— Ерунда! .. Современная медицина дошла до того,
дорогой... Как тебя зовут? — спросил врач у Иллариона.
— Никак меня не зовут. Если можешь, скажи, что у меня с
глазом, а нет — свалю тебя в постель, и все!
— ...Сейчас медицина дошла до того, что скоро не то что
мозг — всего человека заменить смогут. Скажем, привели к врачу
живого человека, посадили в кресло... Нажал врач на кнопку и --
нате! — забирайте, пожалуйста, мертвеца!.. А ты думал, как?
— Это я и без тебя знаю! — буркнул Илларион.
— А если знаешь,- чего боишься? Подумаешь, выколют тебе
глаз! Зато вставят новый — получше прежнего! Чем стеклянный
глаз хуже настоящего, скажи мне? Стеклянный глаз вынешь,
положишь в стакан с водой, а сам спи себе спокойно! Или,
скажем, умываешься, и вдруг мыло попало в глаз! Настоящему
глазу от мыла одна неприятность, а стеклянному — хоть бы что!
Или еще лучше: сидишь себе у камина, греешься, глядишь — бац!
— искра угодила в глаз! Настоящий глаз от этого может
ослепнуть, а стеклянный и не почувствует! .. Скажу тебе еще
лучше...
— Ну, нет, брат, лучше не скажешь! — вздохнул Илларион.-
И какой это болван назвал тебя врачом? Ты же гений. Я уже
начинаю думать, может, выколоть тебе оба глаза и вставить
стеклянные, а?
— А как вы думали?! Медицина, брат, великое дело!.. Долой
настоящие глаза! Да здравствует искусственный глаз!
— Да здравствует искусственный глаз! — подхватил я
провозглашенный врачом лозунг и продолжал: Этот человек для
меня дороже всего на свете, это мой Илларион, у него болит
глаз...
— Какой глаз? ! — спросил врач и с недоумением уставился
на меня.
— Все тот же! — сказал я.
— А вот мы его сейчас и удалим! В два счета!.. Вабале!
Неси сюда кипяток и нож! — Врач икнул и опустил голову на
стол.
— Что принести? — приоткрыла дверь Вабале.
— Принеси таз и поставь перед ним,- сказал Илларион. --
Господи! Что с ним! — вскричала Вабале.
— Пока ничего особенного? — ответил я.
— Мамонтий, Мамонтий! — запричитала женщина.
— Интересно, какой идиот его крестил! — сказал
Илларион."Мамонтий"! Ну что это за имя? Лучше назвали бы
Серапионой! Как ты думаешь, Зурикела, подходящее для него имя
— Серапиона? Я широко улыбнулся, но ничего не ответил. Комната
то озарялась ярким светом, то погружалась в темноту, стены все
время раскачивались.
— Что вы с ним сделали? — набросилась на Иллариона
Вабале. — Проваливай отсюда! — огрызнулся Илларион.- При чем
тут мы? Не умеет пить, нечего было хлестать водку! Даже
осмотреть меня не успел, подлец!
— Не волнуйся, Илларион, я сам тебя осмотрю! сказал я,
взял со стола указку и ткнул ею в приколотую к стене таблицу:
— Какая это буква, дорогой мой . Илларион?
— Какая, солнышко? — спросил меня Илларион.
— Вот эта!
— Какая, кретин, прочти!
— Вот эта — "ч"! — сказал я.
— Чу! — сказал Илларион.
— Умница, дядя Илларион, да ты прекрасно видишь! А это
какая буква?
— А ну-ка, которая?
— На перевернутое "т" похожа!
— Наверное, "ш",- догадался Илларион.
— Иди, я тебя поцелую,- сказал я.
Мы обнялись.
— Вон! — завизжала Бабале.- Убирайтесь!
— Ладно, ладно... Уйдем... Все равно пользы от твоего
мамонта — как от покойника.
— Убирайтесь! — прошипела Бабале.
— "Я гуриец, ты гуриец, ре-е-еро-о",- затянул песню
Илларион, обнял меня за плечи, и мы, пошатываясь, покинули дом
Мамонтия Цверава...
...В ту ночь боль в глазу Иллариона стала невыносимой.
Пришлось вызвать машину "Скорой помощи", Илларион улыбался и
утешал меня:
— Ну что ты приуныл, дурачок? Не бойся, ничего со мной не
случится. Зато для твоей Софьи какой праздник наступил,
развалится теперь на моем месте, как барыня! Ну, выше голову!
Кому я говорю?! Я стоял во дворе, зареванный и жалкий, и
смотрел на Иллариона. Голос его звучал бодро, на лице играла
деланая улыбка, но я видел, как у него дрожали губы и по
морщинистым щекам текли слезы. Пятнадцать дней спустя Илларион
выписался из больницы без глаза. Он молча вошел в комнату,
молча сел. Я ни о чем не спрашивал его, он тоже ни о чем не
говорил. Так продолжалось всю неделю. Я аккуратно посещал
лекции, был со всеми вежлив и предупредителен, а после занятий
сломя голову мчался домой, к моему Иллариону.
Однажды, вернувшись из университета, я не застал Иллариона в
комнате. Я выглянул в окно — и замер. Была теплая солнечная
погода. Илларион сидел во дворе на стуле под шелковицей. На
коленях у него примостилась Софья. устремив в небо задумчивый
взгляд, Илларион курил, нежно поглаживая по спине притихшую
Софью, и о чем-то вполголоса с ней разговаривал. Я
прислушался.
— Тебе говорят, глупая, тебе! Понимаешь, что значит быть
безглазым? Это значит — не видеть солнца, луны, деревьев,
людей... Жить в кромешной тьме... Если бы я не согласился на
операцию, пришлось бы вообще потерять зрение. Поняла? Ни черта
ты не поняла, дуреха! Эх, был бы здесь наш Мурада!.. А ты --
глупое создание! .. Что, обиделась? Ну, будет, будет тебе...
Как же я теперь вернусь в деревню? Всю жизнь я дразнил Илико
кривым чертом... Куда мне теперь деваться?.. Ну, хорошо,
проживу здесь еще месяц, другой, третий... А потом? Ведь
придется в конце концов вернуться домой? .. А может, он ничего
и не заметит? Как же! Не такой он дурак,чтобы не отличить
стекляшку от настоящего глаза! .. Не отвезти ли ему в подарок
такую же стекляшку? Как ты думаешь? Привезу и скажу: "Ну все,
старик, конец нашему балагурству... Вставь себе эту штуку и
коси на здоровье от моего имени... Отныне мы с тобой равны..."
Как ты думаешь, обрадуется он моему несчастью? Да? Никогда
больше не говори этого! Как ты могла даже подумать! Не знаешь
ты моего.
— Илико! Умрет старик с горя! Нет? Да как же нет, когда я
и Зурикела — твой непутевый хозяин — ему дороже всего на
свете! .. Ну иди, иди, все равно не понять тебе этого...
Илларион осторожно спустил с колен кошку и слегка подтолкнул
ее. Софья пошла к окну. Илларион взглядом проводил ее, и я
увидел, что он плачет. Плакал и я. Плакал и радовался, что
Илларион не видит моих слез.
ЗДРАВСТВУЙ, ИЛЛАРИОН!
После операции Иллариону уже не сиделось в Тбилиси.
Приближался март, и Иллариона тянуло в село — туда, где его
ждали старая однорогая корова и неугомонный задира петух, ждали
родная земля и родное солнце, ждала весна — пора пробуждения
жизни, пора труда и надежд. Отпустить Иллариона домой одного я
не мог — он все еще был очень слаб. Кроме того, старик пуще
смерти боялся встречи с Илико. Я с плачем вымолил у декана
двухдневный отпуск, и в тот же вечер мы отпранились в
деревню...
...Солнце только выкатилось из-за горы, когда мы подошли к
нашему селу. Лениво лаяли уставшие от ночного бдения собаки.
Умытые росой деревья кишели всякой птичьей мелюзгой. Над селом
стлался легкий туман.
— Гляди, Зурикела, твоя бабушка уже на ногах! — сказал
Илларион и показал рукой на струйку белого дыма, поднимавшуюся
из трубы нашего дома. Я сорвался с места и с криком помчался
вниз по косогору:
— Бабушка! .. Бабушка-а-а! ..
Из дома, повязывая на ходу выцветший платок, вышла моя
сгорбленная бабушка.
— Бабушка-а-а!
Бабушка приложила ладонь козырьком ко лбу. Несколько минут
всматривалась вдаль, потом вдруг встрепенулась, засуетилась,
что-то закричала и, раскинув руки, бросилась мне навстречу.
— Зурикела! Сыночек!.. Мы крепко обнялись. Потом я
подхватил бабушку на руки и понес к дому.
— Сынок! Дорогой мой! Наконец-то! Боже мой, на кого ты
стал похож? ! Кожа да кости! Говорила ведь я: ученье хоть кого
в бараний рог свернет! О господи...
— Как живешь, бабушка?
— Ты лучше о себе расскажи! Закончил учебу?
— Что ты, бабушка! Учеба только начинается!
— Бедная твоя бабушка! Ты что, один за всех должен
учиться? Черт бы побрал твоего учителя! О чем он думает? Ты
растолкуй ему, скажи — бабушка у меня больная, одинокая,
старая, истомилась в ожидании, — авось сжалится, изверг,
ускорит твое обучение!
— Скажу, бабушка, обязательно скажу,- успокаиваю я
бабушку. Илларион стоит за моей спиной, качает головой и
терпеливо ждет, когда я спущу бабушку на землю.
— Здравствуй, Ольга! — говорит он наконец.
— Илларион, родной, извини меня, ради бога! Совсем я
обалдела от радости! Ну, как ты поживаешь? Как твой глаз?
— Какой глаз, Ольга? Нет больше у меня глаза!
— Ну тебя, старый черт!
— Ей-богу, Ольга!
— А это что? Разве это не глаз?
— Гм... Конечно, глаз... Такой, как у того высушенного
ястреба, что висит на стене у Илико...
— Неужто стеклянный?
— Да!
— Боже ты мой! Но ты не печалься, Илларион... Мы ведь с
тобой, дорогой! .. Да что же это вы стоите на дворе? Заходите,
заходите в дом! Небось проголодались с дороги! — засуетилась
вдруг бабушка и потащила нас в дом.
Позавтракав, мы перебрались к Иллариону, заняли наблюдательные
посты у окна и стали ждать появления Илико. Его долго не было.
Наконец скрипнула калитка и во двор вошел Илико. Мы затаили
дыхание.
— Илларион! — крикнул Илико.
— Встречай кривого! — прохрипел Илларион и потянулся за
кувшином с водой. Я вьшнел на балкон.
— Здравствуй, дядя Илико! Заходи, пожалуйста!
— Здравствуй, профессор! — ответил Илико, поднялся на
балкон, крепко обнял меня, потом отступил назад и долго,
критически разглядывал с ног до головы. Наконец он сокрушенно
покачал головой и снова полез целоваться.
— Прохвост ты, мой дорогой! Ну-ка, выкладывай, как
поживаешь, как твои дела? Небось с ума свел профессоров? А это
что? Усы! — удивился вдруг Илико и дернул меня за ус.-
Настоящие?
— Настоящие!
— Врешь, не может быть!
— Говорю, настоящие!
— Такому подлецу — усы? Нет на свете справедливости,
иначе ты родился бы безбородым и безусым!.. А где Илларион? Эй,
носатый, выйди, покажись!
— Коли пришел в гости — заходи, а нет, так проваливай!
— отозвался Илларион. Илико вошел в комнату.
— Здравствуй, Илларион!
— Здравствуй, Илико!
Они обнялись и долго целовали друг друга. Потом Илларион
пригласил нас к низенькому столику, вынес вино и маринованный
лук-порей. Разговор не клеился. Илико курил, я поглядывал на
Иллариона, а Иллариов сидел насупившись и вздрагивал при каждом
движении Илико. Наконец тишину нарушил Илико:
— Ну, рассказывайте, что нового в городе? Какие там цены?
.. Воблу привез? — вдруг обратился он ко мне.
— Забыл!
— О чем же ты помнил, сукин сын?.. Илларион, что он там
делает? Занимается или нет?
— Не знаю... По крайней мере книги я в его руках не
замечал...
— Наизусть, наверное, занимается... На каком ты сейчас
курсе, прохвост?
— Ты сюда зачем пришел? — разозлился я.- Чтобы меня
допрашивать?
— О чем же мне с тобой говорить, сукин сын, как не о
твоей учебе! А если ты носильщик, скажи прямо. Тогда поговорим
об этом.
— Да, носильщик.
Илико искоса взглянул на меня, налил в стакан вина и сказал
обиженно:
— Ну, выпьем, что ли, за ваш приезд... Бессовестный вы
народ! Мчался я к вам, спешил,- вот, думал, приехали друзья,
новостями поделятся, посидим поболтаем... А-вы что?
Ощетинились, как волки. Да .ну вас! Что этот носатый ни друзей,
ни врагов не различает — это я давно знал. Но от тебя, сопляка
этакого, я, честно говоря, не ожидал такой подлости. Мне стало
стыдно. Я подошел к Илико и поцеловал его.
— Илико, не обижайся, дорогой! Просто мы очень устали с
дороги.
— Замолчи, пожалуйста! Мне ведь с вами увидеться приятно,
а не что-нибудь другое... Или вы думаете, что я пришел сюда
ради этого прокисшего вина?!
— Знаю я, зачем ты пришел! — пробормотал Илларион.
— Ну, договаривай, язвительный ты старикашка!
— Радуешься, кривой черт?! Что ж, теперь я в твоих руках!
Ну, давай, кусай, рви, терзай меня! Здесь я!.. Никуда от тебя
не убегу!..
— Да что с тобой, старик? Рехнулся? Взбесился? Чем они
тебя отравили в городе? Уехал золотой человек, а вернулся
какой-то ненормальный!
Я и Илларион недоуменно переглянулись. Неужели Илико
ничего не замечает? Неужели он ни о чем не догадывается? Да,
похоже, что стеклянный глаз,Иллариона выдержал экзамен! "Все в
порядке! " — решили мы наконец и сразу повеселели. Илларион
поднял стакан:
— За наш приезд и за встречу с тобой, дорогой мой Илико!
— Давно бы так! — обрадовался Илико.- А то чуть с ума не
свели бедного одноглазого старика! .. Кто мне дороже и милее
вас на всем белом свете? Дай бог вам здоровья! — И он крепко
расцеловал нас. После третьего стакана Илико затянул песню:
Потоплю я в турьем роге Горечь сердца, злое горе, Повстречаюсь
я с любимой, Погуляем на просторе.
— Илико, дорогой, ты ведь знаешь, как я тебя люблю! --
Илларион обнял друга за плечи.
— Знаю, знаю, мой Илларион, знаю, что ты любишь меня пуще
собственного глаза! — улыбнулся Илико. При одном только
упоминании о глазе Илларион насторожился. Но Илико продолжал
как ни в чем не бывало:
Наливай вина — и выпьем, Выпьем, чтоб оно пропало!
— За здоровье Илико!
— За нашего прохвоста!
— За носатого Иллариона!
Дайте мне, играя в лело, Завершить победньш путь И, представ
пред вами, смело в очи ясные взглянуть!
продолжал Илико.
Илларион снова навострил уши, но Илико, словно невинный
агнец, невозмутимо запел новую песенку;
Выйду в поле на гуляиье, Поморгаю черноокой...
Илларион поперхнулся. Откашлявшись, он испытующе взглянул
на своего мучителя. Но Илико, не обращая на нас внимания,
самозабвенно пел:
Пусть сияет в ночи темной Глаз твоих прекрасных пламя...
Наконец Илларион окончательно убедился, что ему удалось
провести Илико. Он осмелел и до того разошелся, что называл
Илико не иначе как "кривым". Илико ничуть не обижался.
Был уже поздний вечер, когда мы стали расходиться. Обняв друг
друга за плечи, мы с песней спустились во двор. Илларион
проводил нас до ворот. Очутившись за оградой, Илико вдруг
обернулся.
— Илларион! — громко позвал он.
— Чего тебе, кривой? — откликнулся тот.
— Не забудь ночью положить глаз в стакан!
— Что? ! — прохрипел ошеломленный Илларион.
— Ничего! .. Теперь можешь подмигивать мне, сколько тебе
угодно!..
— Илико Чигогидзе! — завопил Илларион.
— Повторяй почаще мою фамилию, а то еще забудешь! .. А в
общем повезло тебе: охотиться ты любишь, даже закрывать глаз не
придется, разгуливай себе на здоровье по селу и бей собак!
— Илико Чигогидзе! Избавь меня от греха! — зави
...Закладка в соц.сетях
