Жанр: Драма
Я, Бабушка, Илико и Илларион
...на описала круг
и остановилась перед моим носом. Из кабины высунулась красная,
хохочущая физиономия водителя. Он нахлобучил мне на нос папаху
и со смехом сказал:
— Ладно, хватит уж, одевайся! Не нужно мне твоих денег!
Мотор еще раз чихнул, и машина рванулась с места.
— Будь здоров! — крикнул я вдогонку.
Водитель выглянул из своей обшарпанной машины и приветливо
помахал мне рукой, а я все стоял посреди площади, с
полуспущенными брюками и удивленно озирался.
...Доехать до Тбилиси оказалось гораздо легче, чем приобрести
билет. Эту истину я установил после непродолжительной беседы с
кассиршей. Поэтому я выкинул из головы всякую мысль о покупке
билета и вышел прямо на перрон.
Через час пришел поезд. Людской поток подхватил меня и
придавил к лесенке вагона. Я задыхался. Хотелось крикнуть, но
рот мой был заткнут голой пяткой проводницы, и я беспомощно
трепыхался, как подвешенная за шею курица. Вдобавок сзади
напирало чье-то колено. Кто-то больно тянул меня за волосы.
Когда я понял, что мой аттестат зрелости пропадет зря, я собрал
последние силы и впился ногтями в голую ногу проводницы.
Паровоз и проводница взвыли
одновременно. Суматоха усилилась.
— Ну, чего стал?! Нажимай!
— Убери ногу с моей головы!
— Не бойся, дяденька, ноги у меня чистые!
— Ладно, клади тогда и вторую!
— А ну, засвети-ка ему!
— Что он мне должен засветить?
— Ничего особенного, не волнуйтесь, — фонарь!
— Уважаемые пассажиры, пропустите меня, я же с билетом!
— Смотри не потеряй, крепко держи!
— Держите вора!
— Брось чемодан, подлец, груши там!
— Милиция, стреляй!
— Куда стрелять? Откуда я знаю, где твой вор?
— Ну тогда в меня стреляй!
— Смелей, смелей! Жми наверх!
Раздался свисток. Потом два раза ударили в колокол, потом
чей-то благословенный пинок втолкнул меня в вагон, и паровоз,
словно только этого и ждал, вдруг дернулся и загудел, стараясь
перекричать вопли и причитания оставшихся на перроне.
Страсти понемногу улеглись. Я забрался на третью полку,
подложил под голову узелок и прикрыл нос папахой... Табачный
дым ест глаза. Вагон мерно покачивается, скрипит. Колеса
выстукивают монотонную дробь. И этот перестук напоминает
что-то родное, близкое и в то же время такое далекое, что и не
припомнить. Глаза слипаются... Я уплываю, уплываю куда-то
далеко... Все вокруг заволакивает туманом... Когда хочется
спать, самое тяжелое на свете — веки... Но что это стучит?
Ах, да, ведь я на мельнице. Стучат жернова. В ожидании помола
я засыпаю. И вдруг:
— Зурико-о-о! — зовет бабушка.
— Иду! — отвечаю я, вскакивая.
— Зурико-о-о! — зовет опять бабушка, заслоняя глаза от
солнца.
— Иду, бабушка, иду! — кричу я и выбегаю по затянутому
туманом подъему.
— Ау-у-у! Зурикела! Куда ты? Ау-у-у... — Гудок паровоза
сливается с тревожным криком бабушки.
"Илларион... Илико... Илларион... Илико..." — выстукивают
колеса.
— Мост... — слышу я сквозь сон чей-то голос.
— Эй, кто-нибудь, откройте окно, задыхаюсь! — говорит
кто-то другой.
— Нужно дышать по очереди, иначе до Тбилиси воздуха не
хватит! — говорит третий.
— Чей это чемодан? Уберите сейчас же, иначе выброшу его в
окно! На этот раз я свешиваюсь с полки и вижу говорящего. У
него острый, похожий на топор нос, да и все лицо какое-то
острое.
— Попробуй тронь! Вылетишь вслед за ним! — огрызнулся
полный пассажир с веснушчатым, словно индюшиное яйцо, лицом. --
Этого чемодана четыре оболтуса ждут не дождутся.
— Не знаю, кто там ждет, но эту мозоль я не напрокат
брал. Убери, говорю, чемодан, не то выброшу в окно! — повторил
угрозу "топор". "Индюшиное яйцо" нехотя взял свой чемодан и
взглянул наверх.
— Эй, как тебя зовут? — окликнул он меня.
— Зурико.
— Так вот, сходи сейчас же вниз! Развалился там, как
князь Багратион-Мухранский! Место это для чемоданов, понял?
— А я чем хуже вашего чемодана?
— Э, брат, в этом чемодане на три тыщи продуктов, а у
тебя в голове — что?
— Зачем вы меня оскорбляете, дядя?
— Приношу свои извинения, уважаемый! А теперь скатывайся
вниз! Да поживее!
— Не сойду! Думаете, дома у меня не было чемодана? Был,
но я его с собой не тащил. Нечего чемодану разъезжать в
поездах! Его место под тахтой! Да!
— Нет, ты только посмотри, как он со мной разговаривает,
этот оболтус! Да у меня, если хочешь знать, четыре сына, и
каждый старше тебя! — вскипел "индюшиное яйцо".
— И приятно тебе будет смотреть, как твоего сына сгоняют
с места? — спросил "топор".
— Ах, так? И ты туда же? Пожалуйста, в таком случае пусть
мальчишка лежит на полке, а мой чемодан на твоей мозоли. Мне
наплевать! — сказал "индюшиное яйцо" и сел.
— Сойди вниз, сопляк ! Слышишь! — теперь уже набросился
на меня "топор".
— Не сойду! — сказал я и уставился в потолок.
— Проводни-ик! — завопил "индюшиное яйцо".
Проводник просунул в дверь сперва фонарь, затем — нос и
потребовал предъявить билеты. Но тут же сам усмехнулся своей
наивности и велел приготовить деньги.
У двоих пассажиров оказались билеты. Проводник иронически
оглядел их и вышел.
Наступило молчание. Каждый думал о чем-то своем. Убаюканный
ровным покачиванием вагона, я вновь задремал на отвоеванной
полке... Словно наяву, я вижу, как во двор входит Илико. Он
тащит на плече мешок с кукурузой. Вот он снял свою ношу,
положил ее под мушмулой, сам присел тут же в тени и задымил
самокруткой.
— Илико, дай закурить! — прошу я.
Но Илико не обращает на меня внимания, он смотрит куда-то
вдаль.
— Дядюшка Илико, дорогой, ну, угости же меня табаком!
Ведь это я, Зурико, не узнаешь меня? Илико встает и исчезает в
тумане.
— Илико-о! — зову я.
— Кто там?
Я вздрогнул словно ужаленный и проснулся. Пассажиры дремали.
Потоки дождя хлестали в окна вагона. Промокшие деревья,
перегоняя друг друга, спешили укрыться куда-то... Вдруг на лоб
мне упала холодная капля, Затем вторая, потом капли
забарабанили чаще. Я отодвинулся. На полке собралась
небольшая лужица, я проложил ей пальцем дорогу, и вода потекла
вниз, на чью-то голову.
— Эй, что там с тобой, несчастный?! — завопил
пострадавший, вытирая лоб ладонью и подозрительно нюхая мокрую
руку.
— Со мной — ничего. Это дождь, — ответил я спокойно.
— Так ты сообрази там что-нибудь...
— А что я могу сообразить? Подняться и черепицу ,
поправить?
— Не болтай лишнего, сукин сын! Дырку-то заткнуть можешь?
Я присел на койке, нащупал в потолке небольшое отверстие и
вставил в него палец. Вода потекла по вытянутой руке и
собралась за пазухой. Я расстегнул пояс и дал ей дорогу.
Вскоре я почувствовал, что мои сапоги до половины наполнились
водой.
— Ничего не получается! — сказал я и стал спускаться
вниз.
— За что с нас деньги сдирают! — возмутился пассажир с
билетом.
— Уж ты бы помолчал! Едет бесплатно и еще обижается! --
огрызнулся безбилетный. Я спрыгнул на пол, и вода из сапог
фонтаном брызнула до самого потолка.
— Скинь, парень, сапоги, простудишься, — посоветовал мне
"топор". — Протяни-ка ногу, я подсоблю!
— Ничего, дядя, не беспокойтесь! — Я ухватился за полки,
подтянулся на руках и легко вылез из сапог.
— Oго! — воскликнул "индюшиное яйцо". — Разве можно так
безбожно истязать себя? Сшил бы себе на номер больше!
Вокруг засмеялись. Я с трудом втиснулся между двумя
попутчиками. Дождь перестал, все облегченно вздохнули. Я
согрелся.
— Слушай, — начал опять "топор", — убери хоть сейчас
свой проклятый чемодан, иначе, вот те крест, выброшу его в
окно!
"Индюшиное яйцо" молча взял чемодан и забросил его на мою
полку.
Снова наступило молчание.
Вдруг кто-то робко чихнул.
— Будь здоров! — отозвались хором со всех сторон. Потом
чихнул еще кто-то. А спустя полчаса в купе только и слышно
было, что пожелания здоровьл, долгой жизни и благополучия, как
будто встретились после долгой разлуки близкие родственники.
— Ну нет, так дело не пойдет! — заявил вдруг "топор". --
Пока мы все не схватили воспаление легких и на этом вагоне не
поставили красный крест, нужно что-то сообразить!
— Видать, не такой уж он балда, каким казался! сказал
"индюшиное яйцо" и вытащил откуда-то бутылку водки.
— У меня есть вино, целый пуд, вон там, на третьей полке,
снимем бочонок... — вмешался в разговор молодой блондин,
которого до сих пор никто не замечал.
— Нет, вино сейчас не пойдет. Выпьем-ка лучше водки! --
ответил "топор", радостно потирая руки.
— Воля ваша, — вежливо согласился блондин.
— Ты лучше вынь пробку из бочонка. Как бы он не лопнул и
не залил всех Hac! — обратился чисто одетый пассажир с билетом
к молодому блондину. Блондин молча выполнил приказ и снова сел.
Пассажиры стали доставать разную снедь. Кто-то пожертвовал нам
еще бутылку водки, "топор" добавил от себя две и сам же занял
пост тамады.
— Товарищи! Среди вас нет ни одного, кто бы был моим
товарищем, но знаете ведь, как бывает в поезде? В поезде люди
сближаются, становятся друзьями. Кто мы? Откуда нас черт несете
— Я из командировки возвращаюсь, — заявил пассажир с
билетом.
— Прекрасно! — продолжал тамада. — А он кто?
Откуда? Черт его знает! — "Топор" указал пальцем на
"индюшиное яйцо".
— Как это "черт его знает"! — подпрыгнул тот. — Ты что
это разошелся?! Придержи язык, а то...
— Дай же произнести тост! Что взбеленился? Так о чем я
говорил? Да. Знаете вы меня? Нет. Знаю я вас? Тоже нет! В
другое время плевать я на вас хотел, но в том-то и заключается
сила поезда! Поезд соединил, сблизил, сроднил нас! А поэтому --
да здравствует поезд! — закончил он и опрокинул в рот стакан.
— За наш поезд!
— Да здравствует поезд!
— Мда... Действительно, странно... За поезд! — сказал
чисто одетый пассажир с билетом и передал стакан мне.
— Я, товарищи, первый раз еду в поезде,- начал я.
— Счастливый ты человек! — сказал "индюшиное яйцо".
Перед отъездом Илико и Илларион предупреждали меня — в
поезде, мол, много жуликов и проходимцев, нужно держать ухо
востро. Выходит, ошибались они. Вот этот, например...
— Как вас зовут, дядя? — обратился я к "топору".
— Амбако!
— Да, Амбако. Когда я впервые увидел его, подумал: "Куда
этого типа черт несет?" А вас как звать? — спросил я
"индюшиное яйцо".
— Меня зовут Антипо, а тебе хватит болтать! Выпей и
садись!
— Да. А Антипо мне сначала показался сумасшедшим.
— А теперь?
— Теперь что, теперь поезд нас сдружил! Да здравствует
поезд! — закончил я и выпил. Тамада снова наполнил стакан.
Второй тост он хотел провозгласить стоя, но, больно стукнувшись
головой о полку, тотчас же сел и начал:
— Когда бог научил обезьян говорить, то первое слово,
которым они обменялись друг с другом, было "здравствуй"! Потом
вырубили леса, возвели дома, построили железную дорогу, пустили
по ней поезд, в этот поезд сели мы, сказали друг другу
"здравствуй", и...
— Я никому не говорил "здравствуй"!
— Это вопрос вежливости...
— Так пусть всегда живет это теплое слово "здравствуй"!
— закончил Амбако.
— Хороший тост!.. Подумать только, что такое доброе
приветствие? Пустяк! А вот находятся люди, которые не хотят
сказать человеку этого доброго слова! Вот есть у меня товарищ,
вместе в университете учились...
— Вы из какого села, уважаемый?
— Из Нигоити!
— Хорошее село, а какой нынче урожай?
— Благодарю, неплохой... Так вот, есть у меня товарищ...
— Который с тобой не здоровается? Знаем мы про это!.. А
ты-то знаешь, что у нас всего один стакан? Выпей. ради бога,
поскорей!
...Очередь снова дошла до меня. Я держал в руках стакан с
водкой, смотрел на живительную жидкость, наполняющую тело
теплом, и мне хотелось рассказать этим незнакомым людям про
бабушку, про Илико и Иллариона, про Мери, хотелось петь и
кричать. Но я стыдился чего-то, стыдился так, как стыдится
каждый деревенский мальчик своих залатанных брюк и дырявых
чувяков.
— Будьте здоровы, друзья, — сказал я, прослезившись, и
быстро сел.
— Э-э-э... наш герой, никак, плачет! — обратился "топор"
к "яйцу". — Сколько же в водке градусов?
— Все восемьдесят!
— Двадцать, готов биться об заклад! — сказал я и вытер
слезы. — И плачу я вовсе не от водки, просто в глаз что-то
попало!
— Ладно, не беда... Я продолжаю, товарищи! — повысил
голос тамада. — Вот мы говорили, что бог создал обезьян, потом
от обезьян произошли мы. Ерунда это... Большинство людей
произошло от собственных ! родителей! Не будь наших родителей,
мы и этой водки бы не выпили. А не имей мы водки, не смогли бы
выпить за родителей. Я не видел еще пьяного человека, который
не вспомнил бы своих родителей!
— Когда я напиваюсь, я ничего не помню,- сказал молодой
блондин.
— Хорошо еще, что ты хоть об этом помнишь! — сказал
"индюшиное яйцо". После тоста за родителей мы осторожно подняли
блондина и уложили на третьей полке, рядом с его бочонком.
— Поверните его лицом к стенке, что-то он подозрительно
икает! — предупредил нас "топор", но было уже поздно.
Блондин взорвался, словно вулкан. Не успели мы опомниться, как
башлык нашего тамады окрасился в пурпурный цвет, "Индюшиное
яйцо" и чисто одетый пассажир с билетом в ужасе глядели друг на
друга. Один лишь я, чудом спасенный от неожиданного
извержения, стоял, словно Христос среди грешников, и дико
хохотал.
— Ах ты, мерзавец! — взвизгнул "топор" и, сорвав с плеч
свой поруганный башлык, вышвырнул его в окно.
— Стащите его вниз, свинью этакую! — зарычал "индюшиное
яйцо".
— Представляете, какой ужас! Что же мне теперь делать?
Главное — не моя! — стонал пассажир с билетом, вытирая
платком сорочку.
— Завяжите ему рот полотенцем,- посоветовал кто-то из
соседнего купе.
— В чем дело, товарищи? Неужели лопнул бочонок? --
раздался вдруг тихий голос блондина. С верхней полки, из
полумрака, выглянуло его сконфуженное, бледное, словно мел,
лицо.
— Ты еще издеваешься над нами, подлец?! "Лопнул бочонок"!
У тебя что, винегрет в бочонке?! А?! Вот я тебе!.. --
Разъяренный Амбако ринулся на полумертвого от страха блондина.
Его с трудом удержали.
...Спустя полчаса тосты возобновились. Вскоре за трапезой
остались лишь я и Амбако.
— Я хочу, чтобы ты, дядя Амбако, познакомился со мной
ближе,попросил я.
— Кто ты такой?
— Я — Зурикела Вашаломидзе!
— Что ж, фамилия у тебя хорошая, и выпить ты, видать, не
дурак. А чей ты сын?
— Я сын моей бабушки, Иллариона и Илико. Амбако вытаращил
глаза.
— Может, еще чей-нибудь? — спросил он наконец.
— Больше ничей. Только троих. Я петь хочу.
— И потому едешь в Тбилиси?
— Нет, в Тбилиси я еду учиться. Ведь у меня есть аттестат
зрелости. А у тебя есть? Нету? Ты и знать не знаешь, что такое
аттестат зрелости. Да здравствует учение! — сказал я и
опорожнил стакан.
— Я вот что тебе скажу... Ты, видать, неплохой парень...
Ты слушаешь меня? Да перестань же смеяться как дурак! Слушай! Я
— Амбако Горделадзе и тоже еду учиться. "Куда тебе, старый
хрыч, учиться!" — скажешь ты. Вот и напрасно. Учиться, брат,
никогда не поздно... Вот когда царя Николая с престола
свергли... Да ты держись, не падай! .. Когда Николая, говорю,
свергли с престола, я был таким же, как ты, молокососом. И
думал я, что сидел царь на большой тахте, а потом пришли к нему
рабочие и крестьяне, взяли его за ноги и стащили с той тахты...
Так я тогда думал. А почему я так думал, знаешь? Неучем был,
вот почему! Зато сыновья у меня ученые. Понял? Да здравствует
учение! ..
— Да здравствует дядя Илларион!
— Амбако мое имя!
— Нет, Илико!
— Амбако!
— Говорю тебе — Илико! Но когда у тебя вырос второй
глаз?
— Слышь, сынок, меня зовут Амбако!
— Дядя Илларион, дай-ка я тебя поцелую!
— Черт с тобой, Илларион — так Илларион, но если, бог
даст, протрезвишься, зови меня Амбако!
— Не хочешь меня поцеловать?
— Чудак ты! Отчего не поцеловать хорошего парня? Амбако
вытер губы рукавом и громко чмокнул меня. Я положил голову на
плечо Амбако и закрыл глаза.
— Помнишь, Илларион, как ты подстрелил бедного Мураду?
— Помню, сынок, как же не помнить!
— А помнишь, что ты тогда сказал?
— А ну-ка напомни!
— Утешал меня: не плачь, мол, Зурикела}
— Да, да, вспомнил!
— А ты? Ты ведь тоже плакал!
— Я плакал? Ну да, конечно, плакал!
— А табак помнишь? Тот, которым нас угощал Илико?
— Как же, отличный был табак!
— Да нет, я спрашиваю про наперченный табак!
— Помню и про наперченный.
— Ты ведь знаешь: ты и Илико для меня дороже всех на
свете!
— Знаю, знаю, сынок... А теперь засни!
— Бабушка уже спит... Нет, не спит... Думает обо мне...
— Конечно, думает, а как же? Ведь любит тебя...
Мчится поезд, плавно покачиваются вагоны, качается земля и
все вокруг... Как бы поезд не сошел с рельсов... Впрочем, мне
бояться нечего — я сплю на груди Иллариона... Мозолистая
шершавая рука его нежно гладит меня по влажному лбу...
Постукивают на стыках колеса... Поезд мчится, гудит.
— Аа-у-у, Зурикела, куда ты, ау-у-y!
— Иду, иду, бабушка! — кричу я и бегу сквозь легкий
туман.
— Спи, сынок... — успокаивает меня кто-то.
ЧТО ТАКОЕ ДОМ
Я уже студент экономического факультета. Богатство мое
по-прежнему состоит из одной пары брюк и одного "хвоста" — по
политической экономии. Пока я учился на первом курсе, мою
стипендию аккуратно получала моя домохозяйка, причем при каждой
получке она упрекала меня:
— Мог бы, лентяй, стать отличником... Теперь в связи с
"хвостом" домохозяйку лишили стипендии, и поэтому к
политэкономии мы готовимся вместе.
— Ну как, когда сдаешь? — спрашивает она каждое утро.
— Отвяжись, ради бога, тетя Марта! — злюсь я. — Что ты
пристала, точно моя бабушка!
— Пропадите вы оба пропадом! — кричит хозяйка.- Нужны вы
мне... Ты думаешь расплатиться со мной или нет? Или забыл про
управдома? Сегодня опять он меня предупредил — держишь,
говорит, непрописанного жильца, а про благодарность забыла.
— Ну и поблагодарила бы его! Жалко тебе хороших слов, что
ли!
— Не скаль зубы, дурак! Садись и занимайся! Если тебе
через два дня не восстановят стипендию, выгоню из дому!
— А может, аспирантуру закончить за два дня? Подумаешь,
дом! Мышеловка какая-то...
— Каков поп, таков и приход! Может, ты желал комнату с
горячей ванной?
— Да, кстати, принеси-ка, пожалуйста, стакан горячего
чаю!
— Гроб тебе принесу дубовый!
— И не забудь положить сахару!
Хозяйка уходит. А я грустно смотрю на свои конспекты. Тетя
Марта живет в крохотном двухкомнатном домишке в конце
Варазис-Хеви. Моя хозяйка — некрасивая, сварливая, но добрая
женщина. У нее всего один жилец, да и тот — я. Я занимаю одну
комнату, в которой, кроме меня, помещаются одна кушетка, один
стол, Софья и вышитая женщина с рыбьим хвостом на стене. У
Софьи — зеленые глаза. Утром после моего ухода она старательно
чистит и вытирает мою единственную тарелку, потом весь день
сидит на подоконнике и глядит на старое тутовое дерево и
прыгающих на нем воробьев. Это дерево и тетя Марта,
оказывается, ровесники, но еще никто не видел его плодоносящим.
Софья — очень хитрая и себялюбивая. Вечерами она терпеливо
ждет, когда я лягу и согрею постель. Лишь после этого она
сходит с подоконника и осторожно лезет ко мне под одеяло. Я
очень люблю Софью, нет, не то что люблю, просто очень привык к
ней,- наверное, это и есть любовь. Откуда она пришла к нам,-
этого не знаем ни я, ни моя хозяйка..Было это вечером. Она
молча вошла в мою комнату, задрала хвост, потерлась боком о
ножку кушетки и вопросительно взглянула на меня, словно
спрашивала: "Я нравлюсь тебе?" Она была похожа на соседскую
девушку, и поэтому понравилась мне. "Софья, Софья! " — позвал
я ее. Она повернулась ко мне спиной и не спеша направилась к
двери. "Куда ты, Софья, останься, пожалуйста!" — попросил я.
И Софья осталась. С тех пор мы живем вместе...
Софья чувствует, что дела мои обстоят неважно, и всячески
старается поддержать меня. Я в десятый раз перечитываю
конспект и в отчаянии кладу его под подушку. Вчера вечером
тетя Марта сказала мне, что я отъявленный безбожник, отсюда и
все мои беды. Я ответил, что, по-моему, самый безбожный
безбожник — это сам бог, который лишил меня покоя, а ее --
стипендии. Тетя Марта заявила, что господь не простит мне
подобного богохульства. Я сказал, что чихал я на этого бога.
Тогда тетя Марта потребовала, чтобы я немедленно пал на колени
и вымолил у всевышнего прощения, иначе он лишит меня дара речи.
На это я ответил, что всевышний уже лишил меня языка,- второй
раз выхожу на экзамен и ни разу не могу вымолвить ни слова!
Тогда тетя Марта испуганно перекрестилась, плюнула и с шумом
захлопнула за собой дверь...
...Сегодня утром я снова иду на экзамен. На всякий случай я
решаю последовать совету тети Марты, становлюсь на колени перед
кушеткой, воздеваю руки к потолку и молю бога:
— Боже, прежде всего прошу тебя, сделай так, чтобы этот
прогнивший потолок не обрушился мне на голову... Потом, боже
всемогущий, сегодня, в десять часов утра, у меня экзамен по
политэкономии. Ты знаешь, что такое товар? Корова, свинья и
козел — это не товар, как я думал раньше. Но, с другой
стороны, корова, свинья и козел могут стать товаром. Не
понимаешь? Я тоже не понимаю. Потому и прошу тебя — помоги мне
сдать этот предмет! Не позорь меня перед Илико, Илларионом и
бабушкой! Только не говори, что в мои годы ты учился на круглые
пятерки! Это ты брось! Илларион тоже так говорит! Вы, старики,
только и умеете, что читать молодым нравоучения!.. Если уж ты
такой умный, забудь про вчерашнее и помоги мне на экзамене! Вот
это будет по-божески! Нет, в самом деле, что тебе стоит
подбросить мне одну захудалую тройку?!. Ну как, боже, ты
слышишь меня?!
— Эй, кто ты такой?! — раздался вдруг громкий окрик.
У меня со страха кровь застыла в жилах, во рту пересохло.
— Тебя спрашивают! — повторил голос.
— Я... Я... Я — Зурико...
— Вашаломидзе?
— Да, Вашаломидзе!
— И не стыдно тебе жить без прописки?
— Что?
— Ступай немедленно за мной в милицию! Там я тебе покажу
"что"! Кровь снова потекла по моим жилам.
— А кто ты такой? — спросил теперь я и обернулся, Передо
мной стоял высокий, тощий мужчина в видавшей виды шляпе, с
истертым портфелем под мышкой,- наш управдом Доментий.
— Дядя Доментий! — состроил я гримасу.
— Черт тебе дядя! — состроил гримасу Доментий.
— Товарищ Доментий! — поправился я.
— Какой я тебе товарищ? — оборвал меня Доментий.
— Ну, тогда мне все равно, кто ты,- взорвался я,- отстань
от меня, я спешу на экзамен!
— Придержи-ка язык! Одевайся поживее и марш со мной! --
рявкнул Доментий и засунул руку в карман.
— Вынь руку из кармана, а потом разговаривай со мной! --
повысил голос я.
Доментий даже застонал от удивления.
— Да ты!.. Да как!.. Как ты смеешь! Молокосос!..
— Говорю тебе по-человечески: оставь меня в покое,
сегодня у меня экзамен! Завтра я сам пойду в милицию!
— Нет. Ты пойдешь сегодня, иначе завтра тебя поведут
силой! Я понял, что Доментий не шутил. Софья догадалась, что я
оказался в безвыходном положении, и начала истошно мяукать.
— Заткни ей глотку, не то вышвырну в окно! — сказал
Доментий. Софья испугалась и замолчала. Я оделся. Через пять
минут мы уже спускались по Варазис-Хеви.
— Нет у тебя сердца и жалости! Человек собирался на
экзамен, а ты его тащишь в милицию, — сказал я.
— Это у меня нет сердца? — обиделся он.
— У тебя! У кого же еще?
— А у тебя оно есть? Вот ты живешь без прописки и не
думаешь о том, что отвечать-то за тебя придется мне! Скажут --
Доментий покрывает непрописанных, Доментий с них... А ты мне
что-нибудь давал? Ну, скажи, давал ты мне хоть одну копейку?
— Нет!
— То-то! А то — Доментий взяточник, Доментий грабитель,
Доментий обманщик... А кто вор и мошенник?
— Кто?
— Сколько ты платишь за комнату? — спросил вдруг
Доментий.
— Двести пятьдесят в месяц, — ответил я.
— Откуда у тебя такие деньги?
— Бабушка присылает.
— А у бабушки откуда?
— Занимает у Иллариона.
— А Илларион где достает?
— Если урожай хороший — продает вино, а нет — занимает
у Илико.
— А где достает Илико?
— Да что ты ко мне пристал? ! А тебе-то самому кто их
дает?
— Никто. Потому и веду тебя в милицию!
— Говори прямо: что тебе от меня нужно?
— Мне — ничего. Отведу тебя в участок, сдам по всем
правилам правительству и доложу. вот гражданин... Какая у тебя
профессия?
— Пока никакой.
— Прекрасно!.. Вот гражданин без определенной профессии,
без прописки, провалившийся на экзамене... Ты по какому
предмету провалился?
— По политэкономии...
— Тем хуже для тебя... Политически неграмотный,
верующий... Ведь молился богу?
— Молился.
— Замечательно!.. Сдам тебя правительству, и... ты в
тюрьме сидел?
— Нет...
— Ну, так пожалей же себя! В два счета оформлю тебе
прописку — комар носа не подточит,- сказал Доментий и
остановился около закусочной.- Понял?
— Нет...
— Болван! О чем с тобой говорить, когда ты даже не
понимаешь, что значит дом и прописка! .. Ну, что ты на меня
уста
...Закладка в соц.сетях
