Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
...оба они были хорошо обеспечены и занимали видное общественное
положение; их жены и дети не одобряли поведения Эйлин, поэтому и братья
редко навещали ее. Обычно они приезжали к обеду или к завтраку и даже
случалось иной раз оставались переночевать, когда дела задерживали их в
Нью-Йорке, но никогда никто из домашних не бывал с ними. А затем они снова
исчезали надолго. Эйлин отлично понимала, как они к ней относятся, и они
также хорошо знали, что ей это известно.
Никаких сколько-нибудь интересных знакомых у нее не было. От времени до
времени собиралась какая-нибудь шумная компания - актеры и с ними какие-то
распущенные молодые люди; они приходили, конечно, главным образом для
того, чтобы покутить на ее счет, а ухаживать предпочитали за молоденькими
девчонками. Да разве могла бы она после Каупервуда влюбиться в кого-нибудь
из этих ничтожеств, жалких искателей приключений? Поддаться минутному
влечению - да. После долгих часов одиночества и мучительных мыслей, стоит
ей выпить несколько бокалов вина, она способна броситься в объятья кому
угодно, лишь бы забыться, чувствуя себя желанной, слушая нежную любовную
болтовню. Ах, это одиночество! Старость! Пустая жизнь, из которой
безвозвратно ушло все, что когда-то ее наполняло и красило!
Какая насмешка - этот великолепный дворец, со всеми этими картинными
галереями, скульптурами, гобеленами. А Каупервуд, ее муж, так редко
заглядывает теперь. А когда он здесь, как он осторожен и холоден, хотя и
разыгрывает перед слугами заботливого супруга. А они пресмыкаются перед
ним, потому что ведь он здесь хозяин, он распоряжается всем и все
подчиняются ему. Когда же она, не выдержав, пыталась высказать ему свое
негодование, он сразу становился таким предупредительным, вкрадчивым, так
ласково гладил ее по руке и говорил: "Послушай, Эйлин! Ты не должна
забывать: ты всегда была и будешь миссис Фрэнк Каупервуд. А следовательно,
ты должна помнить наш уговор". И если она в негодовании начинала кричать
или выбегала из комнаты, вся в слезах, с трясущимися губами, он шел следом
за ней и уговаривал так мягко и убедительно, что она в конце концов
соглашалась на все. А когда ему этого не удавалось добиться, он присылал
ей цветы, предлагал ей пойти с ним вечером в оперу - и против этого она
никак не могла устоять, а он пользовался ее слабостью и тщеславием. Потому
что появляться с ним на людях - это все-таки означало, что она, как-никак,
его жена, хозяйка его дома.
11
Де Сото Сиппенс отправился в Лондон, прихватив с собой нескольких
расторопных помощников. Он снял дом в Найтсбридже и, оглядевшись, начал
осторожно собирать разные сведения и данные, которые, по его мнению, могли
пригодиться для Каупервуда.
Он сразу же сделал одно весьма ценное открытие, касающееся двух старых
подземных лондонских линий - Метрополитен и Районной: эти линии
образовывали собою большую петлю - обстоятельство, которым так выгодно для
себя воспользовался Каупервуд при постройке городской уличной сети в
Чикаго и которое нанесло такой ущерб его конкурентам и заставило их
ополчиться против него. Эти лондонские линии первой подземной железной
дороги в мире, очень скверно оборудованные и до сих пор пользующиеся
паровой тягой, фактически охватывали и включали в свою сеть все главные
деловые центры. Таким образом, они представляли собой ключ ко всей сети
подземных железных дорог в Лондоне. Они шли параллельно друг другу
примерно на расстоянии мили, смыкаясь концами, чтобы поезда той и другой
линии могли совершать сквозные рейсы, и обслуживали весь район, начиная с
Кэнсингтона и Пэдингтонского вокзала на западе, вплоть до Олдгэйта близ
Английского банка на востоке. Таким образом, все главные улицы, деловой
центр, кварталы, где находились магазины, театры, самые крупные и
роскошные отели, вокзалы и здания парламента - все было охвачено этими
линиями.
Сиппенс очень быстро выяснил, что эти линии при существующем ныне
скверном оборудовании и неумелой эксплуатации едва окупают расходы на их
Спустя некоторое время после того как все было переговорено и
достигнуто полное взаимопонимание и согласие, Каупервуд и Беренис с
матерью отправились в Нью-Йорк. Дамы поехали вперед, а следом за ними дня
через два выехал и Каупервуд. В Нью-Йорке он намеревался пощупать почву и
выяснить, кто среди американских предпринимателей мог бы заинтересоваться
крупным капиталовложением, а кроме того, предполагал связаться с
какой-нибудь международной маклерской фирмой, которая позаботилась бы о
том, чтобы эти лондонские дельцы с их предложением насчет линии
Чэринг-Кросс снова обратились к нему; для него важно было, чтобы никто не
был осведомлен, что он интересуется этим.
Конечно, у него были и свои нью-йоркские и лондонские маклеры и
комиссионеры: Джеркинс, Клурфейн и Рэндолф, но в таком важном и
многообещающем деле он не мог на них вполне положиться. Джеркинс, главная
фигура в американском отделении фирмы, хоть и очень ловкий и весьма
полезный субъект, слишком уж заботился о собственных интересах, а кроме
того, не всегда умел держать язык за зубами. Однако обращаться в
незнакомую маклерскую контору тоже было небезопасно. Могло, пожалуй, выйти
еще хуже. В конце концов он решил, что самое разумное - подослать
какого-нибудь верного человека к Джеркинсу и намекнуть ему, что недурно
было бы, если бы Гривс и Хэншоу попытались еще раз обратиться к
Каупервуду.
И тут он вспомнил, что среди рекомендательных писем, которые Гривс и
Хэншоу вручили ему при первом свидании, было письмо от некоего Рафаэля
Коула, когда-то довольно крупного нью-йоркского банкира, который теперь
отошел от дел. Несколько лет тому назад Коул пытался заинтересовать его
нью-йоркским транспортом, но Каупервуд в то время был так поглощен своими
делами, что не имел возможности подумать об этом предложении. Тем не менее
у него сохранились дружеские отношения с Коулом, и тот впоследствии вошел
пайщиком в кое-какие из его чикагских предприятий.
Хорошо бы привлечь Коула с его капиталом к этому лондонскому
предприятию, да, пожалуй, через него можно будет подтолкнуть и Джеркинса и
заставить тем самым Гривса и Хэншоу повторить свое предложение. Он решил
пригласить Коула пообедать к себе на Пятую авеню, кстати и Эйлин
представится случай выступить в роли хозяйки. Таким образом, он и Эйлин
доставит удовольствие и на Коула произведет впечатление примерного супруга
- Коул человек респектабельный, строгих правил. Ведь для того чтобы
преуспеть в этой лондонской затее, нужно непременно заранее создать такой
респектабельный фон, чтобы предупредить всяческие нападки. Вот и Беренис
тоже перед самым отъездом в Нью-Йорк сказала ему: "Не забудь, Фрэнк, чем
больше ты будешь проявлять внимания и предупредительности к Эйлин на
людях, тем лучше будет для всех нас!.." И она так посмотрела на него
своими невозмутимыми синими глазами, что ему показалось, словно в этом
взоре скрывается вся извечная женская мудрость.
Поэтому по дороге в Нью-Йорк Каупервуд, помня наставления Беренис,
послал Эйлин телеграмму, извещая ее о приезде. И тут же в связи с Эйлин он
вспомнило некоем Эдварде Бингхэме, агенте по распространению акций,
который когда-то часто к нему наведывался, - у него обширный круг
знакомых, и, наверно, через него можно будет раздобыть кой-какие сведения
об этом субъекте Толлифере.
Таким образом, составив себе дорогой полную программу действий и
приехав в Нью-Йорк, Каупервуд прежде всего позвонил Беренис, на Парк
авеню, в тот самый особняк, который он когда-то подарил для нее ее матери.
Условившись, что он приедет попозже, он позвонил Коулу, а затем к себе в
контору, в отель "Нэзерлэндс", где, справившись о разных делах, узнал
между прочим, что Бингхэм уже интересовался, когда ему можно будет
повидать Каупервуда. Вслед за этим он отправился к себе домой в весьма
приподнятом настроении. Теперь это был совсем не тот человек, которого
видела Эйлин несколько месяцев тому назад.
Когда он вошел к ней в спальню, она сразу по его походке, по его глазам
почувствовала, что он чем-то очень доволен и готовит ей приятный сюрприз.
- Ну, как ты тут поживаешь, моя дорогая? - приветствовал он ее таким
дружелюбным тоном, какого она уж давно от него не слышала. - Надеюсь, ты
получила мою телеграмму?
- Да... - спокойно, но в то же время несколько насторожившись, отвечала
Эйлин. И тут же украдкой поглядела на него с любопытством, ибо в ее
чувстве к Каупервуду было столько же любви, сколько и ненависти.
- А! Детективные романы почитываешь! - шутливо заметил он, заглядывая в
книжку на столике у ее кровати и мысленно сравнивая ее ограниченные
интересы с кругозором Беренис.
- Да! - с раздражением отрезала Эйлин. - А по-твоему, мне что читать?
Библию? Или, может, твои балансовые отчеты? Или каталоги музейные?
Она была возмущена и оскорблена до глубины души: за все время своих
чикагских передряг он не удосужился написать ей ни слова.
- Сказать тебе по правде, дорогая, - продолжал он все так же мягко и
невозмутимо, - я столько раз собирался написать тебе, но просто руки не
поднимались, до такой степени я был всем этим замучен. Я правду тебе
говорю. А потом я думал, ты ведь читаешь газеты. Ну а там все это со всеми
подробностями было расписано. Да! Я получил твою телеграмму. И очень был
тронут. Чрезвычайно. Мне казалось, что я ответил. Я хорошо помню, что
собирался ответить.
Он говорил о сочувственной и ободряющей телеграмме Эйлин, телеграмме,
которую она послала ему на другой день после его скандального провала с
концессией.
- Очень хорошо, - сухо перебила Эйлин. - Допустим, ты собирался, ну что
еще ты можешь сказать? - Было одиннадцать утра, а она только принималась
за свой туалет.
Он обратил внимание на ее белоснежный кружевной капот - это был ее
излюбленный цвет, он так хорошо оттенял ее пышные рыжие волосы, которыми
Каупервуд когда-то восхищался. Он заметил, что она густо напудрена. И с
грустью подумал, что ей без этого теперь уж нельзя обойтись и что ей,
наверно, это еще более грустно. Время! время! Это его безостановочная
разрушительная работа. Она стареет, стареет, стареет! И она ничего не
может сделать, только огорчаться, потому что она прекрасно знает, как он
ненавидит эти страшные признаки старости у женщин, хотя он никогда не
говорил ей об этом и даже делал вид, что не замечает их.
Ему было ужасно жаль ее, и он старался говорить с ней поласковей. Глядя
на нее, он думал, что ведь Беренис, в сущности, относится к ней без всяких
предрассудков, так почему бы ему не поддержать видимость примирения с
Эйлин и не повезти ее за границу. Конечно, не обязательно, чтобы она ехала
с ним, но примерно в это же время, так, чтобы создалось впечатление, что
его супружеская жизнь течет вполне благополучно. Ну, пусть даже она и
поедет с ним, на одном пароходе, - может быть, к тому времени удастся
заполучить этого Толлифера или еще кого-нибудь и в какой-то мере сбыть ее
с рук. И, пожалуй, было бы даже желательно, чтобы этот человек, который
возьмется развлекать ее, был бы при ней не только здесь, но и последовал
за ней за границу, чтобы она там не мешала ему с Беренис.
- А что ты сегодня думаешь делать вечером? - любезно осведомился он.
- Ничего особенного, - холодно ответила она, чувствуя по его
вкрадчивому тону, что он чего-то от нее домогается, но чего именно, она не
могла догадаться. - А ты что, думаешь здесь пожить некоторое время?
- Да, поживу немножко. Во всяком случае буду наезжать. У меня тут
кое-какие планы. Может быть, мне придется съездить за границу ненадолго; я
вот и хотел с тобой об этом поговорить.
Он замолчал, не зная, как продолжать этот разговор. Все это было так
сложно и трудно.
- И потом, мне, может быть, придется кой-кого пригласить к себе, пока я
здесь, и я бы хотел, чтобы ты мне помогла принять гостей. Ты ничего не
имеешь против?
- Нет, - коротко отвечала она, чувствуя, что все это не имеет никакого
отношения к ней лично. Мысли его где-то далеко, он вовсе не думает о ней,
- даже и сейчас, после того как они столько времени не виделись. И вдруг
ее охватила страшная, усталость, - что толку говорить с ним, упрекать его.
- Может быть, мы бы пошли сегодня вечером в оперу? - спросил он.
- Ну что ж. Если ты хочешь... - Как бы то ни было, а все-таки это
утешение, что вот он, хоть и ненадолго, здесь, с нею.
- Конечно, хочу... И именно с тобой! - отвечал он. - В конце концов,
ведь ты моя жена. И ты здесь хозяйка. И как бы ты ко мне ни относилась, мы
все-таки должны держать себя так, чтобы люди думали, что у нас все
благополучно. Повредить это никому из нас не повредит. А помочь может
обоим. Видишь ли. Эйлин, - дружески продолжал он, - после всех этих
историй в Чикаго мне теперь остается одно из двух: либо я должен бросить
все дела в наших краях и удалиться на покой, что мне, по правде сказать,
вовсе не улыбается, либо мне надо попробовать заняться чем-то совсем в
другом роде и где-нибудь подальше отсюда. Мне, знаешь, что-то совсем не
хочется умирать заживо.
- Это ты-то - умирать заживо? - глядя на него с изумлением, воскликнула
Эйлин. - Действительно, похоже на тебя! По-моему, ты любого мертвеца на
ноги поставишь! Вот тоже выдумал!
Каупервуд улыбнулся.
- Ну, так или иначе, - продолжал он, - пока что я не вижу перед собой
никаких возможностей. Единственное, о чем, может быть, стоило бы подумать,
это предполагаемая постройка метрополитена в Париже, но это меня что-то не
очень привлекает, - и затем...
Тут он замолчал и задумался. А Эйлин смотрела на него не сводя глаз,
стараясь по его лицу догадаться, правду он говорит или...
- ...и нечто в этом же роде в Лондоне... Так вот я и думаю: хорошо бы
туда поехать да посмотреть на месте, как у них там обстоит дело с
подземкой.
Не успел он еще договорить, как Эйлин, сама не зная почему, - может
быть, тут было нечто вроде внушения или гипноза, - внезапно оживилась и
просияла, словно почувствовав что-то неожиданно интересное для себя.
- Ну что ж! - сказала она. - Мне кажется, это довольно заманчивая
перспектива. Но если ты действительно собираешься заняться новым делом,
надеюсь, на этот раз ты постараешься оградить себя заранее от всяких
неприятностей и скандалов. А то ведь, за что бы ты ни взялся, сейчас же
впутываешься в какую-нибудь ужасную историю, - то ли ты сам их заводишь,
то ли они возникают сами собой.
- Н-да, - продолжал Каупервуд, не обращая внимания на ее последние
слова, - так вот я думаю, если мне ничего более заманчивого не
подвернется, я, пожалуй, попробую пощупать почву в Лондоне. Одно только
неприятно: я слышал, что англичане очень недоброжелательно относятся ко
всяким американским предприятиям. А если это так, то вряд ли мне удастся
там зацепиться, особенно после этого дурацкого скандала в Чикаго.
- Ну! Чикаго! - пренебрежительно воскликнула Эйлин, сразу готовая
встать на защиту Каупервуда. - Стоит на это обращать внимание! Да всякий
здравомыслящий человек прекрасно знает, что эти чикагские дельцы сущие
шакалы, готовые разорвать кого угодно. По-моему, Лондон - самое подходящее
место, если ты действительно думаешь взяться за что-то новое. Только ты
непременно должен обо всем договориться заранее, чтобы не было потом таких
неожиданностей, как с этой концессией в Чикаго. Мне всегда казалось,
Фрэнк, - продолжала Эйлин, решившись высказаться откровенно (не для того,
чтобы подольститься к нему, а потому что ее долголетняя жизнь с-ним давала
ей на это право), - что ты чересчур пренебрегаешь мнением других людей.
Кто бы они ни были - неважно, - для тебя они просто не существуют! И вот
отсюда-то и возникают все ссоры. И они у тебя всегда будут, если ты не
пересилишь себя и не будешь повнимательнее к людям. Конечно, я не знаю,
какие у тебя там планы, но я уверена, что если ты сейчас предпримешь
какое-то новое дело и будешь хоть немного считаться с людьми, тебе с твоей
изобретательностью, твоим уменьем убедить всякого, когда ты захочешь,
нечего бояться никаких препятствий, ты можешь горы свернуть, вот что я
тебе скажу.
И она замолчала, выжидая, что он ей на это ответит.
- Очень признателен тебе, - промолвил он. - Может быть, ты и права. Не
знаю. Во всяком случае я всерьез подумываю об этой лондонской подземке.
Эйлин, чувствуя, что он уже несомненно что-то решил, заговорила снова:
- Конечно, что касается наших с тобой отношений, я прекрасно вижу, что
я тебе совершенно не нужна, и не буду нужна, это дело конченное. И я это
отлично знаю. Но я также хорошо знаю и чувствую, что я все-таки что-то
значила в твоей жизни, и хотя бы из-за одного этого - вспомнить только,
что мне пришлось перенести с тобой в Филадельфии и в Чикаго! - ты не
можешь так просто выкинуть меня вон, выбросить, как какую-то ненужную
рухлядь. Это было бы слишком несправедливо! И вряд ли ты от этого
что-нибудь выиграл бы. Я всегда считала и считаю, что хотя бы для виду ты
должен относиться ко мне прилично. Разве ты не мог бы оказывать мне хоть
немножко внимания и не оставлять меня здесь в полном одиночестве? Подумать
только, день за днем совершенно одна, а от тебя целые недели, месяцы ни
слова, ни одного письма...
И тут он опять - в который раз - увидел, как глаза ее наливаются
слезами и она, задыхаясь, стискивает губы, стараясь подавить рыданья. Она
отвернулась, не в силах больше говорить. И в ту же минуту Каупервуд понял:
Эйлин готова пойти на уступки, - ведь это то, о чем он мечтал с тех самых
пор, как к нему пришла Беренис. Да, несомненно. Эйлин сдается, но на каких
условиях с ней можно будет сговориться, это он еще не совсем ясно себе
представлял.
- Мне сейчас надо подыскать для себя не только новое поле деятельности,
- сказал он, - но и найти для этого капитал... Поэтому я и думаю пожить
здесь некоторое время, возобновить кой-какие связи; и для меня важно,
чтобы люди видели, что у нас с тобой все идет мирно, как полагается. Это
произведет хорошее впечатление. Ты знаешь, было время, когда я серьезно
подумывал о разводе. Но если ты в самом деле способна поставить крест на
наших с тобой прежних отношениях, которые все равно не вернешь, и
удовлетвориться тем, что я тебе предлагаю, и не пререкаться со мной из-за
моей личной жизни, мае кажется, мы отлично могли бы с тобой поладить.
Уверен, что могли бы. Я теперь уже не так молод, и если я даже и хочу
сохранить за собой право распоряжаться своей личной жизнью, я, признаться,
не вижу, чем, собственно, это мешает нам с тобой жить мирно; мы могли бы
даже постараться сделать наши отношения лучше, чем они были до сих пор.
Разве ты не согласна со мной?
И поскольку Эйлин ни о чем другом уж и мечтать не могла, как остаться
до конца жизни его женой, и так как, несмотря на все его жестокосердие и
бесчисленные измены, она всегда от всего сердца желала ему успеха в делах,
- она не задумываясь ответила:
- А что же мне остается, как не согласиться? У тебя все карты в руках.
А у меня что? Скажи, что у меня есть?
И тут Каупервуд решился заговорить о путешествии. Он сказал, что если
Эйлин хочется прокатиться с ним, он охотно возьмет ее с собой и даже
ничего не будет иметь против заметок в прессе - пусть раззвонят повсюду о
поездке супругов Каупервуд, но только, разумеется, Эйлин не должна
настаивать на своих супружеских правах и вмешиваться в его личную жизнь.
- Ну что ж, если ты так на этом настаиваешь... Во всяком случае я
ничего от этого не теряю, - холодно ответила Эйлин, а про себя подумала: а
что, если он ее обманывает и за всем этим опять скрывается какая-то
женщина, и скорей всего, эта девчонка Беренис Флеминг? Ах, если так... ну
нет, тогда она ни на какие уступки не пойдет! Ни за что! Чтобы он с этой
Беренис!.. Нет, нет, она никогда не допустит такого позора, чтобы он
открыто связался с этой нахальной и хитрой выскочкой.
И в то время как Каупервуд поздравлял себя с таким быстрым успехом и
радовался, что все так хорошо вышло, Эйлин тоже не без торжества думала о
том, что она все-таки кое-что выиграла: как ни тяжело ей подавлять свои
чувства, но чем больше будет Каупервуд оказывать ей публично внимания, тем
очевиднее будет для всех, что он принадлежит ей, и тем больше она может
гордиться этим, если не про себя, так на людях.
Заинтересовать Коула лондонским предприятием не стоило Каупервуду
никакого труда. Посидели за обедом, выпили, поговорили - и Коул сам
вызвался подтолкнуть это дело и надоумить Гривса и Хэншоу еще раз
обратиться к Каупервуду. Лондон, по мнению Коула, для человека с широким
размахом, такого, как Каупервуд, несомненно может предоставить гораздо
больше возможностей, чем Чикаго. И он, конечно, не прочь вложить деньги в
настоящее дело, если Каупервуду удастся отхватить концессию в Англии.
Каупервуд остался очень доволен и своим разговором с Эдвардом
Бингхэмом; он узнал от него все, что ему было нужно, о Брюсе Толлифере.
- Толлиферу сейчас приходится очень туго, - рассказывал Бингхэм. -
Когда-то это был человек с хорошими связями и деньги у него водились, а
потом все растерял. Красивый был малый, и сейчас недурен собой, ну,
конечно, уж не то, опустился. Попал в дурную компанию, спутался с
какими-то темными личностями; карты, пьянство, - все прежние его знакомые
и приятели давно отвернулись от него, махнули рукой.
Однако последнее время он, кажется, взялся за ум и как-то пытается
выправиться. Живет сейчас один, в недорогом холостяцком пансионе "Альков"
на Пятьдесят третьей улице. Появляется иногда в самых шикарных ресторанах.
Наверно ищет случая как-то пристроиться - подцепить дамочку с деньгами,
которая рада будет оплатить его услуги, - или поступить агентом в
какую-нибудь маклерскую фирму, которая, принимая во внимание его прежние
связи, может предложить ему приличное жалованье.
Это ироническое заключение Бингхэма заставило Каупервуда улыбнуться.
Толлифер хочет пристроиться - а ему это как раз и на руку.
Каупервуд поблагодарил Бингхэма и после его ухода тотчас позвонил
Толлиферу в "Альков". Сей джентльмен лежал полуодетый у себя в номере, в
мрачном унынье, не зная, как убить время до пяти часов, когда можно будет
снова пуститься в поход. Так называл он свои хожденья по ресторанам,
клубам, театрам и барам, где он толкался теперь изо дня в день, изредка
раскланиваясь с кем-нибудь из старых знакомых и всячески пытаясь
возобновить прежние связи, а при случае завязать новые.
В окно глядел хмурый, серый февральский день. Часы только что пробили
три. Толлифера позвали к телефону. Он лениво поднялся и, шаркая
стоптанными ночными туфлями, всклокоченный, с папироской в зубах, нехотя
сошел в вестибюль.
"Говорит Фрэнк Каупервуд..." - Толлифер весь как-то сразу подтянулся.
Это имя так часто мелькало жирным шрифтом на страницах газет.
- Да, да! К вашим услугам, мистер Каупервуд! Чем я могу быть вам
полезен? - с величайшей предупредительностью отвечал он, и в голосе его
слышалась стремительная готовность сделать все, о чем бы его ни попросили.
- У меня к вам есть деловое предложение, которое, я думаю, вас
заинтересует, мистер Толлифер. Я буду рад вас видеть, если вы заглянете ко
мне в контору завтра в половине одиннадцатого. Могу я ждать вас к этому
часу?
В голосе Каупервуда, как тотчас же отметил про себя Толлифер, не было
того покровительственно-пренебрежительного оттенка, который неизменно
проскальзывает у сильных мира сего в их отношениях с низшими, но в нем
было что-то необыкновенно внушительное, властное. Толлифер, при всем своем
исключительном самомнении, не мог не разволноваться, до такой степени он
был заинтригован.
- Разумеется, мистер Каупервуд. Я буду совершенно точен, - ни секунды
не раздумывая, отвечал он.
Что бы это такое могло быть?.. Наверно, срочное распространенье
каких-нибудь акций? Да он с восторгом ухватится за такое дело. Сидя у себя
в номере, Толлифер раздумывал об этом неожиданном телефонном звонке и
старался припомнить, что он такое недавно читал про Каупервуда. Много о
нем писали в газетах, целые столбцы; да, что-то насчет того, как чета
Каупервудов пыталась втереться в высшее нью-йоркское общество и как у них
это не вышло... в чем-то его там изобличили. Но мысли Толлифера сами собой
возвращались к загадочному звонку, к тем необыкновенным возможностям и
новым знакомствам, которые могут за ним воспоследовать, и его охватывало
чувство радостного волнения и подъема. Он подходил к зеркалу и внимательно
разглядывал свою физиономию и всего себя; затем открыл шкап и так же
внимательно осмотрел свои костюмы. Побриться надо будет в парикмахерской,
да кстати уж и костюм надо будет отдать почистить и отутюжить. Пожалуй,
сегодня вечером уж не стоит выходить. Лучше отдохнуть хорошенько, чтобы
завтра утром выглядеть посвежее.
В половине одиннадцатого он явился к Каупервуду в контору выбритый,
выглаженный, освеженный, словом, такой, каким он уже давно не бывал. Ведь,
может статься, это - поворот в жизни! Так по крайней мере он надея
...Поділитися у соцмережах
