Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
...из его жизни ушли все,
кого связывали с ним воспоминания молодости. Прелестная Беренис - венец
всех его желаний - продолжала его чуждаться. Правда, за последние дни она
как будто стала выказывать ему чуть-чуть больше сердечности, но что было
тому причиной? Снисходительное сочувствие, быть может? Или
признательность? Едва ли другие более нежные чувства могли пробудиться в
ней, с горечью думал Каупервуд. Заглядывая в будущее, он мрачно говорил
себе, что должен бороться, бороться до конца, что бы ни случилось, а
потом...
Так он сидел в одиночестве своей огромной библиотеки, и только звонки
телефона нарушали время от времени безрадостное течение его дум. Но вот
кто-то позвонил у парадного входа, и слуга, подавая Каупервуду визитную
карточку, доложил, что какая-то молодая особа ожидает его внизу и не
сомневается, что будет немедленно принята. Каупервуд взглянул на карточку,
вскочил и бросился вниз по лестнице, спеша к той, что была ему сейчас
нужнее всех на свете.
Трудно бывает порой проследить весь сложный и запутанный ход тончайших,
едва уловимых перемен, которые постепенно совершаются в сознании человека
и приводят его в конце концов к душевному компромиссу. Когда Беренис
Флеминг впервые увидела Каупервуда, она сразу почувствовала исходящую от
него силу и поняла, что имеет дело с личностью незаурядной. С тех пор
мало-помалу ему удалось привить ей взгляды довольно рискованные и опасные
с точки зрения тех условностей, в которых она была воспитана, - стремление
к свободе поступков и презрение к общепринятым нормам поведения и морали.
Затем, мысленно следуя за ним во всех перипетиях чикагской борьбы, Беренис
невольно была захвачена грандиозностью его замысла: она видела, что
Каупервуд был на пути к тому, чтобы стать одним из финансовых гигантов
мира. Во время его последних наездов в Нью-Йорк он, казалось, весь был во
власти своей честолюбивой мечты, но Беренис читала в его глазах, что
венцом всех его стремлений является она сама. Так он уверял ее однажды. И,
наконец, Каупервуд всегда был щедр, покорен ей, предан и терпелив.
И вот Беренис приехала под вечер в Чикаго, остановилась у своих друзей
в отеле Ришелье и теперь предстала перед Каупервудом.
- Так это вы, Беренис! - воскликнул Каупервуд, широким сердечным жестом
протягивая ей руку. - Когда вы приехали в город и что привело вас сюда? -
Он вспомнил вдруг, как молил ее однажды - тотчас, любым путем, дать ему
знать, если в ее отношении к нему произойдет перемена. И вот она здесь,
перед ним - с какой целью? Ему бросился в глаза туалет Беренис -
коричневый шелковый костюм, отделанный бархатом. Как он подчеркивает ее
мягкую кошачью грацию!
- Вы привели меня сюда, - сказала Беренис. В словах ее прозвучал и едва
уловимый вызов и признание себя побежденной. - Я прочла вечерние газеты и
подумала, что, быть может, я и в самом деле нужна вам сейчас.
- Вы хотите сказать?.. - начал Каупервуд и умолк. Глаза его загорелись.
- Да, я согласна. К тому же, рано или поздно, мне ведь придется
расплачиваться с вами.
- Беренис! - воскликнул он с упреком.
- Нет, нет, я не то сказала, - поспешно поправилась Беренис. - Не
сердитесь! Мне кажется, я теперь лучше понимаю вас. Ну, словом, - весело
добавила она, словно стараясь себя подбодрить, и голос ее зазвенел, - я
теперь сама так хочу.
- Беренис! Это правда?
- Разве вы не видите? - спросила она.
- Что ж, тогда... - сказал он, улыбаясь и протягивая к ней руки, и, к
его изумлению, она сделала шаг вперед.
- Я сама не понимаю, что со мной, - проговорила она скороговоркой,
приглушенным голосом, с трудом подавляя волнение. - Но я не могла больше
оставаться вдали от вас. Мне все казалось, что вы на этот раз можете
потерпеть поражение. И, если это случится, я хочу, чтобы вы уехали отсюда
куда-нибудь - в Лондон или в Париж... В свете нас не поймут, конечно, но
теперь я смотрю на все иначе.
- Беренис! - Он нежно гладил ее щеки и волосы.
- Нет, повремените еще. И вам придется теперь позабыть о других дамах,
иначе я возьму свое слово обратно.
- Никто, никто мне теперь не нужен, кроме вас. Вы должны разделить со
мной все, что я имею...
В ответ Беренис...
Как странно выглядят мечты, когда они претворяются в действительность!
ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД
Человечество одурманено религией, тогда как жить нужно учиться у жизни,
и профессиональный моралист в лучшем случае фабрикует фальшивые ценности.
В конечном итоге бог или созидательная сила - не что иное, как стремление
к равновесию, которое для человечества находит свое приблизительное
выражение в общественном договоре. Примечательность этой силы заключается
в том, что она порождает отдельные личности во всем их бесконечном и
ослепительном многообразии, а также порождает массы с присущими им
проблемами. Но и тут рано или поздно неизбежно наступает равновесие, когда
массы подчиняют себе отдельную личность или отдельная личность - массы...
на какой-то срок. Ибо океан вечно кипит, вечно движется.
Тем временем рождаются на свет социальные понятия, слова, выражающие
потребность в равновесии. Право, справедливость, истина, нравственность,
чистота души и честность ума - все они гласят одно: равновесие должно быть
достигнуто. Сильный не должен быть слишком силен, слабый - слишком слаб.
Но ведь прежде чем прийти в равновесие, чаши весов должны колебаться!
Нирвана! Нирвана! Конечный покой, равновесие.
Подобно метеору, который, прочертив небо, оставляет за собой огненный
след, Каупервуд на какой-то краткий срок явил взорам людей свое "я" -
удивительное и страшное. Но и ему диктует свою волю все тот же закон
вечного равновесия, и "ему суждено сделать трагическое открытие, что даже
гиганты - всего лишь пигмеи, и что вечное равновесие будет достигнуто. А
что сказать о растерянности, испуге, муках, о душевном смятении тех, кто,
попав в орбиту его полета, был выбит из привычной колеи обыденного? Кто
они? Члены законодательного собрания, числом около ста, изгнанные с арены
политической деятельности, затравленные и сошедшие в могилу. Члены
муниципальных советов различных созывов, числом около пятидесяти,
возвращенные, невзирая на их негодующие или жалобные вопли, к унылому,
безрадостному существованию и преданные забвению. Величественный
губернатор, грезивший идеалами и уступивший материальной необходимости,
истязая себя сомнениями и клеймя того, кто пришел ему на помощь. Еще один
губернатор, более сговорчивый, которому выпало на долю быть освистанным
народом, удалиться от дел и, после мрачных и недоуменных размышлений,
наложить на себя руки. Шрайхарт и Хэнд, проникнутые мстительной злобой, не
в силах понять, удалось ли им восторжествовать над Каупервудом, так и
умерли, не разрешив вопроса. Мэр, насладившийся своим триумфом,
разрушивший планы того, кто так его презирал, всю жизнь потом твердил:
"Это загадка. Это удивительный человек". Огромный город, много лет подряд
пытавшийся распутать то, что никому и никогда не удавалось распутать, -
гордиев узел.
Сам же титан, вечная жертва своих страстей, по-прежнему бросается из
одной схватки в другую, преодолевает новые препятствия, новые трудности в
другой стране с более древней историей, но не может обрести покоя, не
может достичь истинного познания жизни. Только алчность - алчность и
жадное любопытство толкают его вперед. Деньги, деньги, деньги! Снова
гигантские авантюры, снова борьба за их осуществление. Снова прежняя
беспокойная жажда ощущений и новизны, которую ему никогда не утолить до
конца. В Дрездене - дворец для некоей дамы, в Риме - еще один, для другой.
В Лондоне - третий дворец, для его возлюбленной Беренис, чья красота не
перестает прельщать его. Двум женщинам непоправимо исковеркана жизнь,
десятки других жертв оплакивают свою с ним встречу. Сама Беренис все еще
ослепительно хороша, но сердце ее увяло; ей нечем вознаградить себя за
бесплодно растраченную юность. А он и мирится с этим и нет - любя,
сомневаясь, сочувствуя, - околдованный этой женщиной, первой и
единственной, которой он не может противостоять.
Подводя итог, что же нам сказать о жизни? "Покоя, покоя,
отдохновения..."? Решим ли мы упорно бороться за то равновесие, которое,
как мы знаем, должно наступить и - будем мы бороться за него, или нет -
все равно наступит, чтобы сильный не мог стать слишком сильным и слабый
слишком слабым? Или, быть может, пресытившись тусклой обыденщиной, скажем:
"Хватит. Мы хотим достичь или умереть!" И умрем? Или будем жить?
Каждый действует согласно своему темпераменту, которым он не сам себя
наделил и потому не всегда умеет им управлять и которым не всегда умеют за
него управлять другие. Кто указывает нам путь, то вознося нас к
ослепительным вершинам славы и почестей, то ломая, калеча, наделяя темной,
отталкивающей, противоречивой или трагической судьбой? Душа, что внутри
нас? А чье же она порождение? Бога?
Во мраке неведомого зреют зародыши бесконечных горестей... и
бесконечных радостей. Можешь ты обратить пламенем стены Трои? Что
предопределило плач Андромахи? На каком ведьмовском шабаше решилась участь
Гамлета? И почему вещие сестры предрекли гибель кровавому шотландцу?
Кипи, котел! Шипи! Бурли!
Огонь, гори! Вари! Вари!
Во мраке неведомого зреют зародыши бесконечных горестей... и
бесконечных радостей. Можешь ты обратить свой взор к восходящему солнцу?
Тогда радуйся. И если в конце концов оно ослепит тебя - все равно радуйся!
Ибо ты жил.
Теодор Драйзер.
Стоик
-----------------------------------------------------------------------
"Трилогия желания", книга третья.
Theodore Dreiser. The Stoic (1947).
Пер. - Л.Богословская, Т.Кудрявцева.
Киев, Государственное издательство художественной литературы, 1959.
OCR & spellcheck by HarryFan, 27 December 2000
-----------------------------------------------------------------------
1
Фрэнк Каупервуд во время своей длительной борьбы в Чикаго за
возобновление концессий, которая, несмотря на все его усилия, кончилась
для него полным крахом, обнаружил на своем пути два трудно преодолимых
препятствия.
Первым препятствием был возраст. Каупервуду было без малого шестьдесят.
И хотя он по-прежнему чувствовал себя полным сил, он понимал, что ему
будет нелегко конкурировать с более молодыми и не менее ловкими
финансистами и приумножить за короткое время свой капитал, который
безусловно достиг бы желанной цифры, если бы ему удалось заполучить эти
концессии. А цифра эта равнялась пятидесяти миллионам долларов.
Второе препятствие, которое по его трезвому суждению представлялось ему
более серьезным, заключалось в том, что он до сего времени не завел
никаких более или менее солидных связей, иными словами не имел никакого
престижа в обществе. Разумеется, тут играло роль и то, что он когда-то в
молодости сидел в филадельфийской тюрьме, и его собственное непостоянство,
и его неудачная женитьба на Эйлин, не сумевшей оказать ему никакой
поддержки в обществе, и, наконец, просто его независимый характер, и
какой-то чересчур подчеркнутый эгоизм - все это оттолкнуло от него немало
полезных людей, которые, пожалуй, могли бы стать его друзьями.
Ибо Каупервуд был не такой человек, чтобы вступать в дружбу с людьми
менее сильными, менее деловыми и изворотливыми, чем он сам. Это казалось
ему бессмысленным самоунижением или уж во всяком случае пустой тратой
времени. С другой стороны, он по опыту знал, что с людьми сильными,
хитрыми и действительно имеющими вес отнюдь не всегда легко завязать
дружеские отношения. В особенности здесь, в Чикаго, где ему пришлось
бороться со многими из них за власть и за положение. Они предпочли
объединиться против него не потому, что он держался иных правил либо
действовал иными методами, - они и сами были не прочь действовать так же,
- но скорее потому, что он, чужак, забрался в их огород, в их собственную
финансовую область и сумел приобрести значительно большее влияние и
капитал, и притом в значительно более короткое время. Мало того, он
совратил жен и дочерей тех самых людей, которые особенно яростно
соперничали с ним, и, разумеется, они приложили все старания, чтобы
изгнать его из чикагского общества, и действительно преуспели в этом.
Каупервуд в своих отношениях с женщинами всегда стремился обеспечить
себе полную свободу, и до сих пор ничто не могло его заставить поступиться
этим. Но вместе с тем он всю жизнь мечтал встретить такую женщину, которая
сумела бы привязать его к себе - конечно, не в том смысле, чтобы заставить
его хранить полную верность, об этом он даже и думать не хотел, - но чтобы
это была настоящая сердечная привязанность, духовная близость и
взаимопонимание. И вот уже восемь лет его не покидало чувство, что он
действительно нашел такой идеал в Беренис Флеминг. Она, по-видимому,
ничуть не была ослеплена ни им самим, ни его славой, и его искусство
очаровывать женщин отнюдь на нее не действовало. Может быть, это, а также
постоянно пронизывающее его при виде нее чувство прекрасного, смешанное с
любовным волнением, и привело его к мысли, что она, с ее молодостью,
красотой, тактом и уверенностью в себе, могла бы создать для него
необходимый общественный фон, достойный его могущества и его капитала; но
для этого, разумеется, ему надо добиться свободы, чтобы иметь возможность
жениться на ней.
К сожалению, несмотря на всю свою непоколебимость в отношении Эйлин, он
все еще был не в состоянии освободиться от нее. Она твердо решила не
уступать его никому. А воевать с ней из-за развода, в то время как все
силы его были поглощены жестокой борьбой за железнодорожные концессии в
Чикаго, - это было бы уж слишком тяжелым бременем. Тем более что и со
стороны Беренис он не видел ни малейшего поощрения. По-видимому, ее
привлекали люди не только помоложе его, но и с некоторым привилегированным
общественным положением, чего он при своей репутации был не в состоянии ей
предложить. Итак, он впервые изведал горечь любовной неудачи; он часами
сидел один у себя в кабинете, погруженный в мрачные размышления. Он был
совершенно убежден, что на этот раз он потерпел полный крах и в борьбе за
увеличение капитала и в попытках завоевать любовь Беренис.
И вдруг однажды, когда он менее всего ожидал этого, Беренис пришла и
объявила, что она принадлежит ему. И он сразу точно весь переродился,
почувствовал себя молодым и бодрым, полным энергии и сил. Наконец-то он
обрел то, о чем мечтал: любовь женщины, которая поистине будет ему опорой
в его борьбе за могущество, славу и прочное положение в свете.
Но как бы откровенно и чистосердечно ни объясняла Беренис, почему она
пришла к Каупервуду ("Я подумала, что теперь, может быть, я вам
действительно нужна... и вот решилась!"), в ней все же чувствовался
какой-то надлом - она была уязвлена жизнью, обществом, и это и толкало ее
взять реванш, расквитаться так или иначе за все те жестокие обиды, которые
ей пришлось испытать в ранней юности. И то, что она на самом деле думала и
чего Каупервуд, восхищенный ее неожиданной близостью, не понимал, можно
было формулировать так: "Ты парий - и я тоже. Мир пытался сокрушить тебя,
а меня он пытался выкинуть из той сферы, к которой я по природе своей и по
всем чувствам своим должна принадлежать. Ты негодуешь - и я тоже. Так
давай заключим союз: союз красоты, смелости и ума, но союз равноправный,
чтобы в нем не было господства ни с той, ни с другой стороны. Потому что,
если мы не будем относиться друг к другу честно, наш союз распадется;
между нами не должно быть обмана". Таков, в сущности, был ход ее
рассуждений, которые столь неожиданно для Каупервуда привели ее к нему.
Но если Каупервуд и угадывал сильную, сложную натуру Беренис, он все же
не мог угадать течение ее мыслей. И в этот зимний вечер, когда она
внезапно вошла к нему (цветущая и румяная с мороза), он, глядя на нее,
никогда бы не сказал, что она все продумала, взвесила и отдает себе полный
отчет в своем решении. Да и как можно было заподозрить в этом такое юное,
веселое, улыбающееся, очаровательное существо? И, однако, это было так.
Она стояла перед ним, смело откинув голову, чуточку волнуясь втайне. В ее
отношении к нему не было никакого коварства, скорее уж это была любовь,
если только желание принадлежать ему и быть с ним до конца его дней, - но
только на таких вот определенных условиях, - можно назвать любовью. С его
помощью, рука об руку с ним, она достигнет желанной победы, и оба они
чистосердечно и любовно будут поддерживать друг друга.
Итак, в этот самый вечер Каупервуд, глядя на нее, сказал:
- Но мне все-таки хотелось бы знать, Беви, как это вы вдруг пришли к
такому неожиданному решению? Как это могло случиться, что вы решились на
такой шаг сейчас, когда я только что потерпел второе и действительно
крупное поражение?
Она спокойно смотрела на него, и сиянье ее синих глаз окутывало его
словно каким-то теплым туманом, пронизанным солнечными лучами.
- Я думала о вас... и читала о вас в прессе - все эти годы. Вот только
прошлое воскресенье в Нью-Йорке я прочла о вас целые две страницы в "Сан".
И они, кажется, помогли мне понять вас немножко лучше.
- Газеты?.. Нет, правда?
- И да и нет. Не руганью, конечно, которою они осыпают вас, но фактами
- если то, что они собрали и выдают за вашу биографию, это действительно
факты. А вы правда никогда не любили вашу первую жену?
- Не знаю. Вначале мне казалось, что любил. Но, конечно, я был еще
совсем мальчишкой, когда женился на ней.
- А теперешнюю вашу жену, миссис Каупервуд?
- Ах, Эйлин? Да! Когда-то я был очень привязан к ней... - неожиданно
признался он. - Она для меня много сделала, очень много. А я не такой,
чтобы забывать добро, Беви! И в то время я был влюблен в нее. Сильно
влюблен. Но, конечно, я был еще очень молод. И в духовном отношении не так
требователен. Виновата в этом не Эйлин: просто это была ошибка неопытного
человека.
- Мне становится немного легче, когда я слышу это от вас. Вы вовсе не
такой уж безжалостный, каким вас изображают. Но все-таки я намного моложе
Эйлин. И мне кажется, если бы я была уродом, вряд ли мои духовные качества
сколько-нибудь заинтересовали бы вас.
Каупервуд усмехнулся.
- Верно! - сказал он. - Не стану оправдываться в том, что я таков,
какой я есть. Умно уж там или глупо, но я в жизни руковожусь только
эгоистическими соображениями. Потому что, как мне кажется, человеку, в
сущности, больше и нечем руководствоваться. Может быть, я ошибаюсь, но мне
сдается, что большинство из нас поступает именно так. Возможно, что
существуют какие-то другие интересы, которые стоят выше своих, личных, но
когда человек действует на пользу себе, он тем самым, как правило,
приносит пользу и другим.
- Я, кажется, согласна с этой точкой зрения, - отвечала Беренис.
- Мне хотелось бы, чтобы вы поняли хорошенько одно, Беви, - ласково
улыбнувшись, продолжал Каупервуд, - это то, что я ничуть не пытаюсь ни
преуменьшать, ни скрывать ни единой обиды, которую я кому-нибудь причинил.
Жизнь идет, человек меняется, и огорчения при этом неизбежны. Мне просто
хочется рассказать вам, как, на мой взгляд, обстоит дело со мной, чтобы вы
в самом деле поняли меня.
- Благодарю, - рассмеялась Беренис, - но вам вовсе незачем чувствовать
себя так, точно вы стоите перед судьей и даете свидетельские показания.
- Да, вот именно, так примерно я себя и чувствую сейчас. Но позвольте
мне еще немножко рассказать вам об Эйлин. Это существо любящее,
эмоциональное, но в духовном отношении она никогда не была и не может быть
тем, что мне нужно. Я знаю ее хорошо и понимаю ее. И я всегда буду
благодарен ей за все, что она делала для меня в Филадельфии. Она не
покинула меня и поддерживала меня в ущерб своей собственной репутации. И
вот поэтому и я не покидаю ее, хоть и не могу любить ее так, как любил
когда-то. Она носит мое имя, живет в моем доме. Она считает себя вправе
владеть и тем и другим.
Он выжидательно посмотрел на Беренис.
- Вы, конечно, понимаете это? - спросил он.
- Да, да! - воскликнула Беренис. - Конечно, понимаю. И, пожалуйста, не
думайте, я не собираюсь доставлять ей никаких огорчений. Я пришла к вам
совсем не за этим.
- Вы очень великодушны, Беви, но вы несправедливы к себе! - сказал
Каупервуд. - Я хочу, чтобы вы знали, как много вы значите для всего моего
будущего. Вы, может быть, еще не понимаете этого, но я хочу сказать вам об
этом вот сейчас, здесь. Не зря я мечтал о вас и не упускал вас из виду в
течение восьми лет. Это значит, что я люблю вас и люблю крепко.
- Я знаю... - мягко ответила она, глубоко тронутая этим признаньем.
- Все эти восемь лет я видел перед собой идеал. Это были вы.
Он замолчал. Ему хотелось сжать ее в своих объятьях, но что-то словно
предостерегало его: сейчас этого нельзя. Он сунул руку в карман жилета и
вытащил тоненький золотой медальон, величиной в серебряный доллар. Он
открыл медальон и протянул ей. На внутренней стороне был маленький портрет
Беренис - двенадцатилетняя девочка, тоненькая, хрупкая, высокомерная,
сдержанная, серьезная - такой же она осталась и теперь.
Беренис взглянула и сразу вспомнила - ведь этот снимок еще того
времени, когда они жили с матерью в Луисвиле и мать ее была женщиной с
положением и со средствами. Как это не похоже на то, что сталось с ними
теперь! И сколько пришлось ей вынести из-за этой перемены! Она смотрела на
свою карточку, и светлые воспоминания проносились перед ней.
- Откуда у вас эта карточка? - спросила она наконец.
- Я увидел ее на письменном столе у вашей матушки в Луисвиле и взял ее
себе. Только она, конечно, была не в этой оправе. Это уж я сам сделал
потом. - Он бережно закрыл крышку медальона и спрятал его в карман. - Вот
я и не расстаюсь с ней с тех пор. Всегда и везде она со мной!
Беренис улыбнулась.
- Надеюсь, вы ее никому не показываете! Ведь я там совсем еще дитя.
- И дитя это стало моим идеалом. А теперь более чем когда-либо.
Конечно, я знал немало женщин на своем веку, и мои отношения с ними
складывались по-разному. Но независимо от этого у меня всегда было более
или менее определенное представление о том, что мне на самом деле нужно; я
всегда мечтал вот о такой сильной, отзывчивой, возвышенной девушке, как
вы. Думайте обо мне что угодно, но судите меня отныне по моим поступкам, а
не по словам. Вы сказали: "Я пришла к вам, потому что мне кажется, что я
вам нужна". И это правда. Да, вы мне нужны.
Она положила руку ему на плечо.
- Я решила, - спокойно промолвила она. - Самое лучшее, что я могу
сделать в моей жизни, это помочь вам. Но ведь мы... я... никто из нас не
имеет возможности поступать именно так, как нам хочется. Вы и сами это
знаете.
- Еще бы! Но я хочу, чтобы вам было хорошо со мной, и хочу, чтобы и мне
было хорошо с вами. И, конечно, мне не может быть хорошо, если вы будете
расстраиваться. Здесь, в Чикаго, особенно теперь, мне нужно быть крайне
осторожным. И вам тоже. Поэтому нам сейчас надо будет расстаться, и вы
вернетесь к себе в отель. Но завтра, так около одиннадцати, я надеюсь, вы
позвоните мне. И тогда мы встретимся и сможем обо всем как следует
поговорить. Но подождите минутку.
Он взял ее за руку и повел в свою спальню. Закрыв дверь, он подошел к
красивому кованому сундуку, который стоял в углу комнаты. Подняв крышку,
он вынул оттуда три небольших подноса с коллекцией древних греческих и
финикийских колец и поставил их перед Беренис.
- Ну выбирайте! Каким кольцом вы обручитесь со мной? - сказал он.
Снисходительно и немножко небрежно, как все, что она ни делала, - ибо
она была из тех, кого нужно упрашивать, а не из тех, кто умеет просить, -
Беренис стала разглядывать и перебирать кольца, восклицая невольно, когда
ей попадалось какое-нибудь, особенно поразившее ее.
- Цирцея, наверно, выбрала бы вот эту свернувшуюся серебряную змейку, -
промолвила она. - А Елена - вот эту гирлянду цветов из зеленой бронзы. Я
думаю, что Афродите, наверно, понравилась бы эта согнутая рука и пальчики,
крепко сжавшие камень. Но я хочу выбрать не просто самое красивое. Я
возьму себе вот эту потускневшую серебряную ленту. В ней чувствуется и
сила и красота.
- Всегда что-нибудь придумает, чего никак не ожидаешь! - воскликнул
Каупервуд. - Ах, Беви! Вы бесподобны.
Он нежно поцеловал ее и надел кольцо ей на палец.
Как много сделала Беренис для Каупервуда, явившись к нему в момент его
поражения, можно судить по тому, что она возродила в нем веру в
неожиданное и, более того - веру в свою счастливую звезду. Ибо Каупервуд
угадывал в ней существо эгоистическое, уравновешенное, скептическое, но,
конечно, не столь грубое, а много более возвышенное, чем он сам. Если он
жаждал денег ради того, что они могут дать, - то есть ради власти, дабы
пользоваться ею, как ему вздумается, - Беренис жаждала получить с их
помощью возможность выразить свою одаренную натуру и удовлетворить тем
самым свои эстетические запросы. Ей хотелось достичь этого не столько в
той или иной форме искусства, сколько в самой жизни, так, чтобы и о
...Поділитися у соцмережах
