Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
...постройку метрополитена в Лондоне. Ведь если за это взяться с умом, то для
каждого из нас такое предприятие могло бы принести неисчислимые выгоды. А
эти люди являются ко мне, не имея ни малейшего представления о том, как я
веду дела. Но ведь вы-то это прекрасно знаете: контроль, полный контроль
должен быть безусловно в моих руках. Я не уверен, что они даже и сейчас
поняли, какой у меня в этом смысле огромный опыт и как бы я мог
развернуться, заполучив такой великолепный подряд. А они воображают, что я
могу польститься на половину прибыли, а контролировать дело будут они со
своими друзьями. Предупреждаю вас, Джеркинс, - тут Каупервуд метнул на
него такой грозный взгляд, что у Джеркинса мороз пошел по коже, - если вы
хотите быть мне полезным, бросьте канителиться без толку с этим дурацким
предложением и потрудитесь представить мне подробные и исчерпывающие
сведения о лондонской подземной сети и о том, какие там имеются
возможности. А всякие ваши личные соображения по поводу меня и моих дел
можете держать при себе. Если бы вы, прежде чем приводить этих людей ко
мне, потрудились прокатиться в Лондон и выяснили на месте все, что о них
требуется знать, вы бы не заставили ни меня, ни их терять даром время.
- Да, сэр! - пробормотал Джеркинс. Это был толстенький рыхлый человечек
лет сорока, одетый с щеголеватой изысканностью, словно модель с витрины,
но сейчас от сильного волнения он весь обливался потом. У него были черные
бегающие глазки, маленький острый носик и мягкие пухлые губы. Он вечно
мечтал о какой-нибудь крупной и удачной афере, которая сразу сделает его
архимиллионером и выдвинет в ряды знаменитостей, привлекающих взоры
избранных посетителей премьер, спортивных матчей, собачьих выставок и
прочих великосветских зрелищ. В Нью-Йорке и в Лондоне у него были весьма
обширные знакомства.
Каупервуд знал это и понимал, что Джеркинс ему еще может пригодиться;
однако сейчас он не находил нужным раскрывать перед ним карты и
ограничивался только намеками, полагая, что этого вполне достаточно, чтобы
побудить Джеркинса броситься вдогонку за Гривсом и Хэншоу и постараться
прийти с ними к соглашению. Пожалуй, он даже способен отправиться в
Лондон, а если так... то в смысле рекламы лучшего агента и желать нечего.
15
И действительно, не прошло и недели со дня отъезда мистера Гривса и
мистера Хэншоу, как Джеркинс уже покатил вслед за ними в Лондон: его била
лихорадка, до такой степени ему не терпелось стать непосредственным
участником этой грандиозной авантюры, которая наконец-то принесет ему
желанные миллионы.
Хотя первый шаг, сделанный Каупервудом на пути к приобретению линии
Чэринг-Кросс, иначе говоря его разговор с Гривсом и Хэншоу, не принес тех
результатов, на которые он, казалось бы, рассчитывал, это отнюдь не
поколебало его намерений; Сиппенс прислал ему достаточное количество
весьма интересных сведений, и Каупервуд твердо решил добиться концессии на
постройку подземной линии в Лондоне, даже в том случае, если у него ничего
не выйдет с линией Чэринг-Кросс. В связи с этим у него дома происходили
совещания, устраивались званые обеды, и у Эйлин создавалось впечатление,
что супруг ее понемножку возвращается к прежнему образу жизни, к той
прежней жизни в Чикаго, о которой у нее сохранились самые счастливые,
самые яркие воспоминания. Она иногда спрашивала себя: а не могло ли так
случиться, - мало ли чудес на свете! - что эта чикагская катастрофа
подействовала на него отрезвляюще и ему захотелось вернуть, хотя бы
внешне, прежние отношения с ней; и даже если она для него уже ровно ничего
не значит, для нее это все-таки утешение.
В действительности же Каупервуд с каждым днем все больше увлекался
Беренис. Он с удивлением открывал в ней новые, неожиданные черты. На нее
иногда находила какая-то шаловливость, когда она становилась способной на
всякие озорные выдумки, а ее здравомыслие не мешало внезапным удивительным
сменам ее прихотливых настроений, и это всякий раз восхищало Каупервуда.
Однажды, еще в Чикаго, они поехали обедать в гостиницу, где они уже
обедали несколько дней тому назад. Когда они вышли из саней, Беренис
предложила ему пройтись в рощу, и там на опушке, среди усыпанных снегом
сосенок и молодых дубков, он вдруг увидел вылепленную из снега фигуру,
которая, когда они подошли ближе, оказалась чуть-чуть карикатурной, но
совершенно точной копией его самого. Беренис нарочно приехала сюда рано
утром и слепила этого снежного человека. Вместо глаз она вставила два
блестящих голубовато-серых камешка, а нос и рот сделала из сосновых шишек,
очень ловко подобрав их по форме и по величине. Еще накануне она стащила у
Каупервуда одну из его шляп, и шляпа эта, лихо сдвинутая на затылок
снежной фигуры, как-то особенно подчеркивала сходство с Каупервудом. Когда
этот двойник внезапно вырос перед ним, среди деревьев, освещенный
закатными лучами огненно красного солнца, Каупервуд даже вздрогнул от
неожиданности.
- Что это, Беви? Как это тебе пришло в голову? Да когда же ты успела
это сделать, плутовка? - И он расхохотался. Снежный Каупервуд смотрел на
него совсем как живой, прищурив глаз, и нос торчал у него необыкновенно
внушительно.
- Сегодня утром, - сказала Беренис. - Приехала сюда одна и вылепила
моего милого человечка.
- А здорово похоже на меня! - с удивлением заметил Каупервуд. - И долго
ты возилась с этим чучелом?
- Час наверно. Не больше.
Она отступила на шаг и с гордостью посмотрела на свое творение. Затем,
выхватив у Каупервуда трость, приставила ее сбоку к снежной фигуре,
набалдашником к карману, который был изображен при помощи мелких камешков.
- Посмотри, какой красавчик! Весь из снега, шишек и каменных пуговок.
Она приподнялась на цыпочки и поцеловала снежное чучело в губы.
- Беви! Если ты хочешь целоваться... - Каупервуд схватил ее в объятья,
и ему казалось, что он держит в руках какого-то лесного эльфа. - Беренис!
Ты меня с ума сводишь! Признайся, ты дух лесной, колдунья или волшебница?
- А ты не знал?
И она откинулась и потянулась к его лицу обеими руками, раздвинув
пальцы.
- Я колдунья, да, да. И я могу обратить тебя в снег и лед.
И, пристально глядя на него, она тянулась к его лицу тонкими пальцами.
- Беренис!.. Что с тобой, брось дурить! А знаешь, мне кажется, ты сама
заколдована. Но ты можешь колдовать надо мной, сколько угодно. Только...
не покидай меня!
И, крепко прижав ее к груди, он поцеловал ее.
Но Беренис вырвалась из его объятий и снова подбежала к снежной фигуре.
- Ну вот! - воскликнула она. - Ты все испортил. Оказывается, он - не
настоящий. А я-то старалась сделать его совсем живым. Он был такой
большой, холодный. И стоял здесь и ждал меня. А теперь надо его
уничтожить, бедняжку, чтобы никто не видел его и не знал, кроме меня.
И, схватив трость Каупервуда, она ударила ею со всего размаха и
развалила фигуру.
- Вот видишь: я тебя сотворила, и я же тебя и уничтожаю.
И она, смеясь, разбрасывала снег своими затянутыми в перчатки ручками.
А Каупервуд смотрел на нее с восхищением.
- Ну, идем, Беви, радость моя! Как ты сказала? Ты меня сотворила, ты и
уничтожаешь? Хорошо, я согласен, только не покидай меня. Ты знаешь, с
тобой я словно переношусь в какие-то неведомые края, точно ты передо мной
новый мир открываешь - чудесный, непонятный, твой собственный! И для меня
это такое счастье - окунуться в него! Ты мне веришь, Беви?
- Конечно, милый, конечно, - отвечала Беренис таким спокойным и
рассудительным тоном, как будто она и не разыгрывала только сейчас этого
представления со снежным чучелом. - Так ведь оно и должно быть. И так
будет.
Она взяла его под руку, и они пошли. У Каупервуда было впечатление,
словно она только сейчас очнулась или вернулась на землю из какого-то
своего, странного мира видений, и ему хотелось расспросить ее об этом
мире, но его как будто что-то удерживало, - он чувствовал, что этого
нельзя делать.
И это чувство, а вместе с тем радостная уверенность, что вот она здесь,
с ним, что он может осязать, видеть, слышать ее, что он в любую минуту
может пойти к ней, вызывали у него чувство какого-то небывалого восторга,
словно ему только теперь наконец-то открылось то, ради чего стоило жить.
Да разве это может быть, чтобы он когда-нибудь захотел расстаться с
ней? Никогда в жизни ему еще не приходилось сталкиваться с таким
удивительно многообразным, таким необычайно изменчивым и вместе с тем
рассудительным и трезвым, словом с таким необыкновенным существом!
Несомненно, это артистическая натура. Мало ли всяких женщин перевидал он
на своем веку, а все-таки ему еще никогда не попадалось такой блестящей,
умной и обаятельной женщины.
И даже в минуты самой интимной близости она неизменно вызывала у него
чувство восхищенного удивления. Она не отдавалась ему безвольно, слабея и
замирая в его объятьях, не подчинялась ему, пассивно уступая неистовству
его мужской страсти, нет, она трепетала и загоралась в ответ и словно сама
держала его в плену, властно завораживая его своими чарами - разметавшимся
золотом огненных волос, влекущим взором синих потемневших глаз, сладостью
поцелуя.
И когда он потом, после бурных свиданий оставшись один, вспоминал эти
чудесные минуты, у него было чувство, что это совсем не похоже на то, что
он когда-либо переживал раньше. Это было не просто удовлетворение некоей
физической потребности и не исступление страсти, а опять какой-то
неведомый мир новых, головокружительных ощущений, который открывала ему
волшебница Беренис.
Предвидя, что ему придется как-то согласовать с Толлифером дальнейший
план действий в отношении Эйлин, Каупервуд решил объявить ей, что он
недели через две предполагает отправиться в Лондон и что если ей хочется,
она может поехать с ним. А затем он сообщит об этом Толлиферу и пусть тот
уж сам придумывает, как лучше занять и развлечь Эйлин, чтобы она не
изводила себя, как это было до сих пор, не огорчалась, непрестанно думая о
том, что муж ее не любит. Каупервуд был сейчас в самом радужном
настроении. Наконец, после стольких лет тягостного разрыва, он нашел
способ облегчить ее жизнь, успокоить ее и создать какую-то видимость
мирных отношений.
Когда он вошел к ней, помахивая тростью, такой цветущий, сияющий,
уверенный, с гарденией в петличке, в серой шляпе, в серых перчатках. Эйлин
пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить невольную радостную
улыбку, которой он, по ее мнению, не заслуживал. Он сразу стал
рассказывать ей о своих делах. А читала она сегодня газеты? Обратила
внимание, что один из его самых заклятых чикагских врагов только что отдал
богу душу? Туда ему и дорога - одной занозой меньше! А что у них сегодня
на обед? Хорошо бы заказать Адриану морской язык под соусом маргери, если,
конечно, не поздно. Да, он ужасно занят, никак не развяжется с делами.
Ездил в Бостон, в Балтимор, а на днях придется ехать в Чикаго. А насчет
этого лондонского дела... он уже кое-что нащупал, и, вероятно, в ближайшем
будущем придется ему плыть в Англию. Не хочет ли она с ним прокатиться?
Конечно, он там будет очень занят, но она может поехать в Париж или в
Биарриц, а под воскресенье он к ней будет приезжать на отдых.
У Эйлин от радости глаза загорелись. Она даже рванулась к нему со
стула, но тут же вспомнила, какие у нее отношения с мужем, и, сдержавшись,
откинулась назад. Она столько натерпелась от него, столько видела всяких
предательств и обмана, что теперь не решалась ему поверить. Но не лучше ли
все-таки сделать вид, что она верит?
- Ну что ж, - сказала она. - А ты правда хочешь, чтобы я поехала с
тобой?
- Зачем бы я стал тебе предлагать, если бы не хотел? Разумеется, хочу.
Мне сейчас, видишь ли, предстоит сделать очень серьезный шаг. И он может
для меня обернуться очень удачно, а может и нет. Но как бы то ни было, -
тут Каупервуд, следуя своему излюбленному правилу, прибегнул к
спасительной лжи, не постыдившись сыграть на самых заветных, самых
сокровенных чувствах Эйлин, - ведь ты была со мной оба раза, когда я
начинал первое и второе свое предприятие, мне кажется, ты должна быть со
мной и на этот раз, когда я задумал третье. Разве не правда?
- О да, Фрэнк! Если это так, как ты говоришь, я хочу быть с тобой. Это
будет просто замечательно. Я буду готова, как только ты скажешь. Когда мы
поедем? Каким пароходом?
- Я скажу Джемисону, он все узнает, что надо, и тогда я дам тебе знать.
Эйлин подошла к двери и позвонила Карру, чтобы распорядиться насчет
обеда. Она точно ожила. На нее вдруг пахнуло прежней жизнью, когда она
делила с Каупервудом его могущество, его успех. Она тут же приказала Карру
достать чемоданы и осмотреть их.
А Каупервуд выразил желание навестить тропических птиц, которых он
привез для оранжереи. И он предложил Эйлин пойти вместе. Эйлин, вся сияя,
направилась с ним в оранжерею и смотрела на него не сводя глаз, пока он
возился с двумя резвыми попугаями с Ориноко и подсвистывал им, стараясь
раззадорить самца, чтобы услышать его пронзительный крик. Внезапно он
обернулся к Эйлин и сказал:
- Видишь ли, Эйлин, я всегда мечтал сделать из этого дома настоящий
музей. Я и сейчас покупаю кое-что и уверен, что когда-нибудь это будет
одна из самых замечательных частных коллекций. Последнее время я много
думал, как бы это мне с тобой уладить, чтобы после моей смерти, - ведь
рано или поздно, а придется все же помереть, - дом этот сохранился не
просто как память обо мне, а доставлял бы какую-то радость людям, которые
любят такие редкости. Я собираюсь составить новое завещание - и вот надо
подумать, как бы это внести туда.
На лице Эйлин выразилось удивление. С чего это ему пришло в голову?
- Мне вот-вот исполнится шестьдесят, - спокойно продолжал он, - и хотя
я еще пока не собираюсь умирать, все-таки нужно как-то привести дела в
порядок. В число моих душеприказчиков - их всего будет пять - я хочу
включить Долэна из Филадельфии, мистера Коула и затем Центральное
акционерное кредитное общество. Долэн и Коул превосходно разбираются в
финансовой и формально-юридической стороне дела, и они сумеют выполнить
все мои распоряжения. Но так как я собираюсь оставить тебе этот дом в
пожизненное пользование, я думаю, не назвать ли мне и тебя вместе с
Долэном и Коулом, и тогда ты сможешь либо сама открыть дом для посещений
публики, либо позаботиться о том, чтобы это было сделано со временем. Мне
приятно сознавать, что он радует своей красотой, и мне хочется, чтобы он
остался таким же и после моей смерти.
Эйлин слушала его, взволнованная, гордая. Чем объяснить такое серьезное
отношение к ней, да еще в таком важном деле? Она была польщена и
обрадована. Может быть, он и правда несколько образумился и стал ко всему
относиться серьезней?
- Ты знаешь, Фрэнк, - сказала она, пытаясь как-то совладать со своими
чувствами, - я всегда очень близко принимаю к сердцу все, что тебя
касается, даже всякую мелочь. У меня, в сущности, никогда не было никакой
жизни помимо тебя - да мне и сейчас без тебя ничего не надо, хотя ты-то,
конечно, теперь чувствуешь совсем по-другому. Так вот, то, что ты говорил
насчет дома, - оставишь ли ты его мне, или сделаешь меня одним из твоих
душеприказчиков, - ты можешь быть совершенно спокоен, я ничего не изменю,
все будет сделано так, как ты хочешь. Я никогда не старалась показать, что
я разбираюсь в таких вещах, что у меня такой вкус, как у тебя, твое
понимание, но ты можешь быть уверен, что твое желание для меня свято.
Каупервуд, слушая это признание Эйлин, тыкал пальцем в
зеленовато-оранжевого попугая макао, который своим пронзительным криком и
яркой пестрой окраской, казалось, потешался над этой глубоко
прочувствованной сценой. Но Каупервуд в самом деле был растроган словами
Эйлин, он повернулся к ней и потрепал ее по плечу.
- Я знаю это, Эйлин. Ведь мне всегда только одного и хотелось, чтобы мы
с тобой могли смотреть на жизнь одинаково, одними глазами. Но так как это
у нас не получается, я, сколько могу, готов пойти тебе навстречу, потому
что я знаю: что бы там ни было, ты все-таки привязана ко мне и будешь
привязана до конца жизни. И мне, веришь ты этому или нет, всегда хочется
отплатить тебе за это всем, чем я могу. И вот отсюда и этот наш
сегодняшний разговор о завещании; есть и еще кое-что, о чем я хотел бы с
тобой поговорить.
За обедом он рассказал Эйлин об одном своем проекте - ему хочется
построить хорошую больницу и оборудовать ее всякими исследовательскими
лабораториями, и вообще он давно подумывает вложить деньги в кое-какие
благотворительные учреждения. Поэтому ему придется частенько наведываться
в Нью-Йорк, и ему было бы удобно, если бы она жила здесь, чтобы он всегда
мог приехать к себе домой. Ну, разумеется, от времени до времени и она
тоже может прокатиться за границу.
И видя Эйлин такой довольной и веселой, Каупервуд мысленно поздравлял
себя со столь благополучным разрешением своих семейных дел. Как ловко ему
удалось уговорить ее. Ну, если у них и дальше так пойдет, тогда, можно
сказать, все превосходно.
Мистер Джеркинс, приехав в Лондон, немедленно отправился к своему
партнеру Клурфейну сообщить ему сногсшибательную новость, что великий
Каупервуд, по-видимому, серьезно интересуется лондонской подземкой - и в
самом широком масштабе. Он подробно пересказал ему все, что говорил
Каупервуд, и сокрушенно покачивал головой, удивляясь, как это они с ним
попали впросак и не сообразили, что для такого крупного воротилы, конечно,
не может быть никакого интереса возиться с какой-то одной маленькой
веткой. И смешно даже и подумать, что Гривс и Хэншоу вообразили, будто его
можно прельстить половинным паем в их предприятии. Да лучше бы они и не
заикались об этом, меньше пятидесяти одного процента пая даже и предлагать
нечего. Ну, а как все-таки полагает Клурфейн, удастся Гривсу и Хэншоу
раздобыть денег в Англии на эту их линию?
Клурфейн, тучный, жирный голландец, весьма пронырливый во всяких мелких
делишках, был абсолютно лишен какого бы то ни было чутья и догадки в
делах, требующих широкого размаха и смелости.
- Да нет! Где им! - отвечал он не задумываясь. - У нас здесь уйма этих
контрактов. Столько всяких компаний грызутся между собой из-за одной
какой-нибудь ничтожной линии. И ни одна не хочет объединиться с другой и
обеспечить публику удобным сквозным транспортом, чтобы люди могли ездить
куда им надо за доступную плату. Я ведь это все на себе испытал. Сколько
уж лет приходится колесить по Лондону из конца в конец. Да вы сами
подумайте, - у нас на весь Лондон всего-навсего две линии - Метрополитен и
Районная. Обе они охватывают только деловой центр... - и он очень подробно
начал объяснять Джеркинсу всю непрактичность и нецелесообразность подобной
системы и все проистекающие отсюда неудобства и убытки. - И ведь вот до
сих пор не могут раскачаться - ни проложить новые линии, ни хотя бы
переоборудовать и электрифицировать старые. Так и ходят эти паровички, где
в туннелях, а где прямо по насыпи. Единственная компания, которая строила
хоть с каким-то соображением, это акционерная компания Сити - Южный
Лондон, - она выстроила линию от центра до Клэфем-Коммон и пустила по ней
электрические поезда с третьим рельсом; светло, чисто, поезда ходят
бесперебойно; но это единственная хорошо обслуживаемая ветка. И опять-таки
она слишком коротка; людям приходится пересаживаться и еще раз платить за
проезд по кольцу. Да, Лондону, конечно, нужен именно такой человек, как
Каупервуд; ну, разумеется, и свои английские капиталисты тоже могли бы
кое-что сделать, если бы они только сговорились между собой, вложили бы
сообща деньги и как следует переоборудовали и расширили сеть.
Ну, а что касается новых линий, на которые Каупервуд мог бы получить
концессию, - вот, к примеру сказать, был такой проект у одного лондонца,
некоего Эбингтона Скэрра. Он получил подряд на постройку подземной линии
от Бейкер-стрит до Ватерлоо, но вот уж прошло что-то около полутора лет, и
ничего до сих пор так и не сделано. Ходят слухи, что Районная тоже
собирается строить новые ветки. Да, как видно, ни там, ни здесь нет
капитала.
- И я так полагаю, - заключил Клурфейн, - что если Каупервуд
действительно захочет получить Чэринг-Кросс, он сможет этого добиться без
особого труда. Электротранспортная компания уже два года назад отказалась
финансировать это дело. Подряд перешел в руки к этим инженерам, но,
насколько мне известно, у них, кроме вот этих переговоров с Каупервудом,
никаких других видов или возможностей нет и не было. Да ведь они, в
сущности говоря, даже и не специалисты по транспорту, и если им не
посчастливится найти подходящего человека, да с таким капиталом, как у
Каупервуда, сомневаюсь, что они когда-нибудь вообще смогут осилить это
дело.
- Так что на этот счет можно пока не беспокоиться? - заметил Джеркинс.
- Да, я полагаю, что так, - важно подтвердил Клурфейн. - Но, пожалуй,
нам следовало бы связаться кой с кем из акционеров, которые владеют двумя
главными кольцевыми линиями - Районной и Метрополитен, - или потолковать
со здешними банкирами на Трэднидл-стрит, может у них что-нибудь и удастся
выведать. Вы знаете Кроушоу, фирму "Кроушоу и Воукс"? Они пытались
раздобыть денег для Гривса и Хэншоу с тех самых пор, как те получили
подряд. Но так, разумеется, ничего из этого и не вышло, так же как и у
Электро-транспортной компании ничего не вышло еще до них. Слишком им много
требуется.
- Электро-транспортная? - переспросил Джеркинс. - Это та самая
компания, которая первой получила концессию на эту линию? А что там за
публика?
Клурфейн, сразу оживившись, стал припоминать все, что он слышал и знал
об этой компании. Это было далеко не все, что уже успел разнюхать Сиппенс,
но тем не менее оказалось весьма интересным для обоих. Клурфейн называл
имена - Стэйна, Райдера, Бэллока и Джонсона. Главную роль играли Джонсон и
Стэйн. Они первые выдвинули проект линии Чэринг-Кросс - Хэмпстед. Стэйн,
крупный акционер в компаниях Районной и Сити - Южный Лондон, принадлежал к
самой верхушке английского аристократического общества. Джонсон,
поверенный Стэйна и вместе с тем юрисконсульт Районной и Метрополитен,
входил пайщиком в ту и в другую компании.
- А почему бы нам не попытаться потолковать с этим Джонсоном? - спросил
Джеркинс, который после жестокой взбучки от Каупервуда старался теперь
вытянуть из Клурфейна все, что можно. - Такой человек должен быть хорошо
осведомлен.
Клурфейн стоял у окна и поглядывал на улицу, но тут он сразу повернулся
и уставился на Джеркинса.
- Блестящая идея! - воскликнул он. - В самом деле? Почему нет? Только
вот... - он запнулся и опасливо покачал головой. - А удобно это будет?
Ведь мы с вами, сколько я понимаю, не имеем полномочий действовать от
имени Каупервуда? Вы же, кажется, сами сказали, что он только потому
согласился выслушать Гривса и Хэншоу, когда они приезжали в Нью-Йорк, что
мы с вами его об этом просили? Ведь он, собственно, нам никаких поручений
в связи с ними не давал?
- А мне думается, все-таки недурно было бы пощупать этого Джонсона, -
возразил Джеркинс. - Мы можем ему от себя сказать, что вот, например,
Каупервуд или там какой-нибудь другой известный американский миллионер
интересуется подземными дорогами и в частности проектом расширения
лондонской подземной сети, и тут можно будет ввернуть и насчет
Чэринг-Кросс - мол если бы их компания взяла эту линию снова полностью в
свои руки, ее можно было бы выгодно перепродать американцу. А мы с вами,
если бы нам удалось их свести, здорово заработали бы, - подумайте-ка,
комиссионные на этаком деле! А если нам еще посчастливится скупить акции,
да перепродать их той же Электро-транспортной компании или Каупервуду,
тогда уж мы совсем закрепимся в этом предприятии в качестве агентов по
покупке и перепродаже. Ну как же упускать такую возможность?
- Н-да, это, конечно, неплохая идея, - заметно оживляясь, подхватил
Клурфейн. - А что, если я сейчас попробую позвонить ему?
Он пошел в смежную комнату и уже совсем было взялся за трубку, но
остановился и вопросительно взглянул на Джеркинса:
- Я думаю, всего проще попросить его принять нас для консультации.
Скажем, что у нас тут такой сложный финансовый вопрос, который нельзя
изложить по телефону. Он подумает, что это платный совет, ну и пусть
думает, пока мы ему не объясним, в чем дело.
- Очень хорошо, - сказал Джеркинс. - Ну, звоните же.
После весьма неопределенного и в высшей степени осторожного разговора
Клурфейн положил трубку и объявил:
- Может принять нас завтра, в одиннадцать.
- Великолепно! - воскликнул Джеркинс. - Полагаю, мы теперь с вами на
верном пути. Во всяком случае это какое-то движение. И даже если он сам не
заинтересуется, он может нам указать, к кому обратиться.
- Правильно. Совершенно правильно, - поддакнул Клурфейн, который в эту
минуту думал только о том, как бы сорвать побольше, ибо ему по заслугам
несомненно п
...Поділитися у соцмережах
