Жанр: Драма
Факультет ненужных вещей
...ессов. Роман Львович, жизнь там была тяжелая.
Бывали времена, когда утром не знаешь, доживешь ли до вечера. Ну да вы
сами знаете, что было.
Лицо Штерна сразу посуровело.
- Не только знаю, но вот этой рукой, что поднимаю за вас бокал,
подписывал обвинительное заключение. Все эти негодяи прошли по военному
трибуналу. Так что большая часть из них вот... - Он слегка щелкнул себя по
виску.
- Да? - взглянул на него старик. - Хорошо.
- А вот в лагере заключенные небось об этом ничего не знают, -
усмехнулся Штерн. - Думают, что они сейчас домами отдыха командуют. Так?
Старик усмехнулся.
- Да нет, пожалуй, не совсем так. Что их расстреляли - в это верят.
- И что ж говорят об этом?
- Да разное говорят. Одни говорят, что это были японские шпионы и их за
это расстреляли...
- Здорово! Умно! А другие?
- А другие говорят, что это были советские люди и их тоже за это
расстреляли.
Тамара не выдержала и хмыкнула.
- Да, - согласился Штерн и тоже улыбнулся. - Смешно, конечно ("Смешно",
- подтвердил старик), но ведь и печально, Георгий Матвеевич. Неужели
никому из этих здравых взрослых людей не приходит в голову самая простая
мысль, что все эти расстрелы были вражеской диверсией - и не японцев,
конечно, нет, это глупость! - а вот этих бандитов-троцкистов, ягодинцев,
блюмкиных - людей, у которых руки по локоть в крови?! Неужели не приходит?
- Нет, - покачал головой старик, - это в голову никогда не приходило. -
Он вдруг усмехнулся. - Да и как оно может прийти? Ведь все мы были
диверсанты, их люди. Так, значит, диверсанты пробрались в лагерь, чтоб
уничтожить свои же кадры? Зачем? Непонятно.
- Чтоб возмутить народ! - вставила Тамара.
Старик повернулся к ней.
- Да, действительно, очень нужны мы, диверсанты, советскому народу.
Ведь на следствии нам растолковывали, что народ все знает и ненавидит нас
как бешеных псов и наймитов капитала. Поэтому, мол, и дети отрекаются от
отцов, а жены сажают мужей. И разве вы сами не говорите своим
подследственным, что если бы не органы, то народ давно бы разнес нас по
кусочкам ("К счастью, еще не успела", - подумалось Тамаре), нет, мудрено!
Очень это уж мудрено, Роман Львович. Никак эта сложнейшая стратегия не
уместится в наши примитивные зековские головы.
- А что власть может без всякого закона уничтожать своих граждан - это
в примитивные головы легко укладывается? - горько покачал головой Штерн. -
Эх, люди, люди! Граждане великой страны, творцы пятилетки! И легковерны-то
вы, и слабы, и малодушны, и как только прижмет вам палец дверью, готовы
вы... Да что говорить? Сам человек и сам, наверно, такой!
- А бить эта власть может, - сурово перебил его старик, - а отбивать
легкие на следствии она может? Сажать отца за сына она может? А "слушали -
постановили" - это что такое? Мы же юристы, Роман Львович, так скажите мне
- что же это такое? А?
Штерн пожал плечами.
И по кабинету на мгновенье, как призрак, прошла короткая, до предела
напряженная, душная тишина. Тамара привстала, взяла графин, налила себе
половину фужера и выпила. Все молча, отчетливо, резко.
- А вас били? - спросил Штерн обидчиво. Ему испортили его любимейшую
арию, не дали допеть до конца.
- Меня нет, - с каким-то даже сожалением покачал головой старик. - Нет,
меня они что-то не били. Слушайте, Роман Львович, да я отлично знаю, что
это делала не Советская власть.
- Тогда кто же?
- Не знаю. Черт! Дьявол! Сумасшедший! Но только умный сумасшедший!
Такой, который отлично все понимает. Ведь как было? Приезжает...
- Георгий Матвеевич, милый вы мой! - вдруг взмолился Штерн и поднял к
груди обе толстые волосатые руки с золотыми запонками. - Ну зачем нам
опять все это? Пайки, расстрелы, карцеры! Ну к чему они? Вот графинчик,
вот закуска! Я виноват - завел эту бодягу, а дама вон уж соскучилась и
начала без нас. Давайте и мы...
- Нет, я вас очень прошу, продолжайте, - сказала Тамара железным
голосом. - Приезжает...
Старик посмотрел на Штерна, тот вздохнул.
- Да, заставили мы даму ждать, заставили! Вот она и... Нехорошо!
- Приезжает... - повторила Тамара зло, не сводя глаз с Каландарашвили.
- Ну, если вам так уж угодно... - слегка пожал плечами старик. -
Приезжает на рабочую трассу новый начальник. Пять машин, охрана, свита,
женщины в белом, штатские. Их уже неделю ждали. Работают вовсю. Тачки по
доскам так летают, что доски гудят. Бригадир ходит, поглядывает,
покрикивает. Как будто никто никого и не ждал. Обычный бодрый лагерный
денек. И вдруг - "Внимание!" Все застыли. Пять машин. Вылезает из первой
самый главный начальник и подходит к бригадиру. Здоровается. Принимает
рапорт. "Ладно. Одень, одень шапку! Это твои все орлы? Та-ак! А что же ты,
бригадир, с такими орлами план-то не выполняешь, кубики стране не даешь?
Ведь ты у меня в отстающих числишься. А?" - "Да гражданин начальник, да я
бы... Но ведь то-то и то-то..." - "Та-ак! Объективные причины, значит?
Работаешь по силе возможности? Кто ж у тебя главный филон?" - "Да филонов
нет, а вот такой-то, верно, отстает". - "Да? А ну, такой-то, подойди
сюда". Подходит такой-то. "Вот ты какой, значит! Хорош! Слышал я о тебе,
слышал. Какая статья-то? ОСО? Что, КРТД? А! Троцкист, значит? Бывший
партийный работник? Что ж ты, бывший партийный и такой несознательный?
Тебе власть дала полную возможность заслужить перед народом свои
преступленья, а ты все гнешь свою линию? А? А?" - "Да болею я, гражданин
начальник. Сердце у меня! Ноги все в язвах - вот, взгляните!" - "Закрой,
закрой! Не музей! На то врач есть, чтоб глядеть! Врач, ну-ка иди сюда. Так
что ж ты мне больного-то на работу выгнал? Ведь вот он говорит, что еле
ходит, а ты гонишь его на работу! Как же так?" А врач тот же заключенный.
У него зуб на зуб не попадает. Он сразу в крик: "Да какой он больной,
гражданин начальник! Филон он, филон! А на ногах сам наковырял!"
- Да, вот так они и губят друг друга, - солидно вздохнул Штерн. -
Правда, правда.
- Да нет, врач тоже не виноват! У него же норма! Не больше двух
процентов больных. Так те проценты все на блатных уходят. Они к нему на
прием с топором приходят! "Так, значит, говоришь, злостный филон. Как был
врагом, так им и остался? Да? Нехорошо! Ладно! Мы с ним поговорим, убедим
его! Посадите в машину". Все. Походили. Уехали. А через неделю приказ по
ОЛПам: "Такой-то, осужденный ранее за контрреволюционную троцкистскую
деятельность на восемь лет лагерей, расстрелян за саботаж". Вот и все. А
то и еще проще. Тащили двое работяг бревно и один носком зашел за зону, то
есть черточку на земле пересек. Конвоир приложился и положил его. Здесь же
бьют сразу! Снайперы! Конвоиру отпуск на две недели, работяге на вечные
времена. Тоже все. Так что же это, приказ? Закон? Пункт сторожевого
устава? Или сумасшедший из смирительной рубахи выскочил да и начал рубить
направо и налево? Не знаю, да и знать не хочу. Знаю только, что такого
быть не может, а оно есть. Значит, бред, белая горячка. Только не
человека, а чего-то более сложного! Может быть, всего человечества. Может.
Не знаю!
Он говорил спокойно и только под конец немного разволновался, но тоже
не повысил голос, а просто пальцы стали подрагивать, а сам он как-то
странно и натянуто заулыбался.
"Так как же его освобождать? - подумала Тамара. - Ведь он будет ходить
и рассказывать. Тут и расписка о неразглашении ни к чему".
Она не могла сидеть и встала, но Штерн больно сжал ее руку у запястья,
и она села.
- Конечно, все это ужасно, - сказал он, - и я понимаю, что делается с
самой психикой заключенных, но...
Старик вдруг тихо, добродушно засмеялся.
- Да аллах с ними, с заключенными, - сказал он просто. - Они враги
народа, ну и получают свое. Вы знаете, - обернулся он вдруг к Тамаре, -
нигде, наверно, нет столько самоубийств, как в лагерях среди вольнонаемных
или военнообязанных. И все они какие-то беспричинные, сумасшедшие.
- То есть как же это беспричинные? - неприятно осклабился Штерн. -
Совесть их замучила, вот они и вешаются или стреляются. Ведь вы это хотите
сказать нам, Георгий Матвеевич? Совесть. - Он засмеялся. - Вы на их ряшки
посмотрите и увидите, что у них за совесть! Вы знаете, сколько они там
загребают? Здесь не каждый нарком столько в год получает, сколько
какой-нибудь начальник отделения за лето оторвет! А вы - совесть! Идеалист
вы, Георгий Матвеевич, вот что я вам скажу.
- Да нет, я ведь не говорю, что это совесть, - слегка нахмурился
старик. - То есть нет, нет! Это, конечно, совесть, но совесть-то не
человеческая, а волчья, что ли? - Он замолчал, собираясь с мыслями. - Ведь
что получается? - заговорил он снова. - Вот ОЛП - отдельный лагерный
пункт. Он действительно от всего отдельный. Вокруг него тайга или степь, и
он как остров в океане. Люди свободные тут не живут и там не появляются, и
получается две зоны - одна, внешняя, охрана, другая внутренняя, зеки. Два
круга земли. В каждом круге свои законы. Зеки работают весь день, а ночью
спят. У них вся жизнь по квадратикам - подъем, работа, съем, ужин, отбой,
сон, подъем. Вот и все. Но чтоб прожить по этим квадратикам, их еще надо
выгадать. Ежечасно, ежеминутно, на протяжении всего срока выгадывать.
Потому что если не выгадаешь, то пропадешь. Придет к тебе Загиб Иванович -
и все! Смерть тут мужского пола, и зовут ее по имени-отчеству, как
нарядчика. Тосковать, размышлять, грустить, вспоминать тут некогда. Так во
внутреннем круге. А во внешнем другое - там и жизнь. И ее тоже надо
выгадывать на десять лет вперед. И выгадывают - работают. А работа -
пятьсот или тысяча живых трупов: куда их тащат - туда они и волокутся. Но
только это очень хитрые покойнички - это упыри, - они притворяются живыми,
а все от них пропахло мертвечиной, и вот на вольных, гордых, независимых
советских гражданах начинает сказываться трупное отравление. Это очень
мягкий, вялый, обволакивающий яд, поначалу его даже не почувствуешь - так
что-то, ровно подташнивает, мутит, угарно как-то, расслабленно, а в
основном-то все хорошо. Работа - не бей лежачего, баб хватает, тут их
зовут чуть не официально "дешевками", так что заскучаешь - утешат. Денег
навалом. За плитку чая можно любой костюм в зоне получить. Паек военный,
спирт свой - пей, пока не сорвет. Вот и пьют. Сначала стопками, потом
стаканами, а затем поллитровками. Каждый вечер драки. Дерутся молча,
только сопят; а бьют страшно: сапогами по ребрам, втаптывают в снег. И вот
в одну темную ночь - это все больше происходит осенью или зимой - чепе!
Застрелился часовой. Прямо на вышке. Скинул сапог и большим пальцем нажал
спуск. Череп, конечно, вдребезги. Весь потолок в мозгах. Причины
неизвестны. Наутро в красном уголке собрание. Комиссия, выговоры, речи,
покаяния. Недосмотрели. Не учли. Не проявили бдительности. Постановили,
осудили, дали обещание. А через неделю опять чепе. Только теперь
посерьезнее. Пустил себе пулю в висок старший лейтенант, и такую он
записку на столе оставил, что ее сразу же на спичке сожгли. Опять
комиссия. Теперь уже московская. Старший же лейтенант! Вызывают по одному,
спрашивают, и опять ничего никто понять не может. Человек был как человек,
работал добросовестно, по-советски. Имел благодарности, копил деньги,
сберкнижку показывал. Фото в бумажнике носил. Домик беленький на Черном
море. Это он себе присмотрел. Ему уж и срок выходил. Пил? Ну а кто здесь
не пьет? Много не пил. Значит, видимых причин нет. А невидимые... Чужая
душа потемки. Но вот в этих самых потемках он и запутался, и затосковал, и
заискал выхода. И нашел его. Вот как это бывает. Непонятно? Непонятно,
конечно! Но я же и говорю - бред! Угар! Белая горячка! Отравление трупным
ядом!
Тамара сидела и накручивала на палец кончик скатерти, рвануть - и все
посыплется на пол.
- Да! - Штерн крякнул и поднялся с места. - Пойду потороплю официанта.
Что-то они хотят, я вижу, нас голодом заморить.
Он пошел и вдруг, проходя, наклонился над Каландарашвили.
- Спасибо вам за это, Георгий Матвеевич, большое спасибо! Образно
говорите! Очень образно. Заблудился в собственной душе. Хорошо. Вот нашим
бы писателям такой образ найти! Да, вы правы, плохо получается. Жаль наших
солдат. Очень их жаль, бедняг. Спасибо вам за вашу жестокую человечную
правду. Но пусть теперь эти вопросы вас больше не волнуют. Мы подумаем. А
вы свободный человек! Тамара, моя хорошая, а что вы ровно затуманились? А
ну-ка налейте нам скорее по полной! Вот так, вот так! Ура, Георгий
Матвеевич! - Он опять пошел и опять задержался. - А сына вы не огорчайте
такими вот вопросами, ладно? Зачем? Наша вина, наш и ответ. Мы сами
справимся. А за вашу правду спасибо, большое спасибо. Она вот как нам
нужна! Ладно, иду за официантом [Звали его по-настоящему Бибинеишвили. Он
умер через несколько дней после освобождения. (Рассказал писатель Чабук
Амирэджиби.)].
Нейман вернулся из командировки на следующий день на попутной машине. И
сразу же, не заезжая домой, подъехал в Большой дом. Его гнали неясные
предчувствия. И недаром. Его вдруг посетил нарком. Такого еще, кажется, не
бывало. Нарком ниже шестого этажа (там помещался его секретариат) вообще
не спускался, а если надо - вызывал к себе, на седьмое небо, так работники
Большого дома окрестили надстройку, где помещался личный кабинет и
крохотный зал заседаний.
Стоял ясный осенний вечер. Нарком постучался, вошел и поздоровался. Был
он тихий, благожелательный, в сиреневом костюме со светлым галстуком.
- Сидите, сидите, - милостиво приказал он Нейману, - а я вот... - Он
подошел к полуоткрытому окну, распахнул его и вдохнул всей грудью воздух.
- Благодать, - сказал он, - нет, надо, надо и мне к вам сюда перебраться,
а то у нас такая вверху парилка, - он опять втянул воздух. - Хорошо! Морем
пахнет. Сосна, сосна! - Он еще постоял, поглядел на деревья, на красные,
зеленые и синие гирлянды огня в аллеях, послушал детский крик, скрип
каруселей, потом подошел к столу и сел сбоку. - Что это вы подписываете?
А-а! Ох уж эти бумажки! Одна с ними морока!
Это были запросы второго секретно-политического отдела. По этим
запросам оперуполномоченному лагеря надлежало вызвать такого-то зека,
находящегося там-то, и снять с него свидетельские показания. Чаще всего
человек, о котором запрашивали, ходил еще по воле и был не просто знакомым
опрашиваемого, а либо его недругом, либо другом, давшим "уличающие"
показания на суде или на очной ставке. Поэтому и предполагалось, что
сейчас, когда зеку наконец разрешили, он охотно сведет счеты с другом или
врагом. (В этом случае и в этих стенах и друг и враг звучат примерно
одинаково.)
- Так, - сказал нарком, выслушав Неймана о том, что запросов посылается
много, а выполняют их медленно и спустя рукава, - но вот тут, я вижу, вы
получили полный отказ. И даже, я бы сказал, отказ с ехидцей: "Знаю его как
советского человека и патриота". А кто снимал показания? Лейтенант Лапшин!
Ну и дубина же этот лейтенант! Наверно, из только что мобилизованных. И
часто вы получаете вот такие цидули?
Нейман пожал плечами.
- Да бывают.
- Не надо, чтоб бывали. Скажите, вы думали, почему приходят такие
ответы? Ну хотя бы в данном случае? Вот почему заключенный так ответил?
Или тот тоже на него не стал показывать? Но если так, то и запрашивать его
не стоило.
"А что его так заело? - подумал Нейман. - Ведь обычное же дело,
Формальность! Тот так и так будет сидеть! И зачем он вообще пришел? В
штатском. В желтых ботинках. Галстук! А ведь все в форме ходил. С женой
поругался, что ли?"
- Да нет, показывать-то показывал, - ответил он, - но ничего
существенного, правда, не сказал, да и повредить ему он уже не мог. Но
вообще-то вы правы, товарищ нарком. Этот свидетель - повторник, наглый,
хитрый тип, в карцере у нас сидел два раза, можно было предвидеть, как он
ответит.
- Значит, все дело в характере, - усмехнулся нарком и слегка двинул
стулом. - Сидите, сидите! Характер, конечно, следует учитывать, но главное
не это. Главное, кто допрашивает. Понимаете? Нет? Зря! Вот поступает ваш
запрос к такому недавно мобилизованному Лапшину. Вызывает он зека. Сажает
на стул, и что тот скажет - слово в слово записывает. Так ведь, а?
Нейман слегка развел ладонями. Он все-таки не понимал, что от него
хотят.
- Так? Ну а как же иначе? Во-первых, он действительно там, в лагере,
ничего не знает о деле, а во-вторых, ну на кой дьявол ему, откровенно
говоря, это дело нужно? Вот вы следователь управления, вы живете в
столице, получаете хороший оклад, у вас прекрасная квартира, ну а он что?
Он же ничего этого не имеет! И обязанность у него совсем другая - собачья,
- и оклад другой, отсюда и психология такая: "А не пошли бы вы все..."
Нет, я в эти заочные бумажки совсем не верю. - Он встал. - Тут путь один:
если что нужно, поезжай сам. Приезжай в управление лагеря, садись в
кабинет, вытребуй заключенного, обязательно со спецконвоем, продержи его
денек в одиночке, пусть он там посидит, подумает что и как, а потом
вызови, усади на кончик стула у стены и допрашивай. Но по-нашему, с
ветерком, не так, как они там. "Знаю как советского патриота!" Ах ты...
Если бы не наша теперешняя загруженность, я бы вообще всю эту бумажную
самодеятельность давно запретил бы.
- Да, - солидно вздохнул Нейман, - загруженность у нас страшная. Мы-то,
старые кадры, еще держимся, а молодые... Двоих мы уже отправили в нервную
клинику, одного прямо на "скорой помощи" из кабинета.
- Ну вот, вот! - воскликнул радостно нарком. - Людей у нас уносят с
работы на носилках, а они там думают: сидят столичные штучки, бездельники
- и строчат. И все у них в кармане! Театр! Первые экраны! Квартиры! Душ!
Дача! Рестораны! А мы тут сидим в степи с заключенными и собаками да спирт
глушим! Только у нас и радости! Да они рады любую пакость нам подложить, -
он поймал взгляд Неймана и хмуро окончил, - ну не все, конечно. Ничтожное
меньшинство, но все равно...
"Нет, с ним определенно что-то случилось, - решил Нейман. - Но что?
Что?"
Был нарком штучкой столичной - приближенный, взысканный милостями,
украшенный всяческими чекистскими добродетелями и орденами, вхожий в
Кремль, въезжий в Кунцево, в "Ближнее", в "Дальнее", и то, что очутился он
вдруг в Алма-Ате, вызывало разные толки. То есть формально-то то, что он,
начальник областного управления, стал наркомом большой республики,
выглядело даже, пожалуй, как повышение, но люди-то понимали: Москву на
Алма-Ату такие тузы так не меняют! Значит, что-то есть. Впрочем,
рассуждали и иначе. Просто-напросто из столицы прислали новую метлу -
работали мы плохо, вот и приехал на нас новый "Всех давишь". И если бы
этот "Всех давишь" стал бы сажать с места в карьер, снимать и перемещать,
то все было бы просто и ясно. Но в том-то и дело, что он" оставил все как
было и даже тронную речь на общем собрании произнес не больно грозную.
Тогда заговорили о наркомше - волоокой, полной, стареющей даме
восточного типа. Она была младшей сестрой той, не то скоропостижно
скончавшейся, не то (но тес! Только вам! А вы об этом, пожалуйста, никому)
- застрелившейся. (Застреленной! застреленной! конечно же застреленной!)
Так вот, может, чтоб не вызывать ненужные ассоциации, и решили его из
Москвы - сюда?! Что ж? Может быть, и так. А наркомша с первых же дней
стала показывать себя: прежде всего она погнала всех вохровцев из прихожей
в их сторожевые будки на улицу. Румяные полнощекие парни, конечно, взвыли.
Наркомше попытались доказать, что это неразумно, не по правилам. Но она
очень коротко спросила: а что ж, собственно, значит ВОХР? Внешняя охрана?
Ну и пусть охраняют с улицы.
И вот вохровцы сидели в будках с окошечками, а наркомша вместе с
девушкой Дашей и бородатым мордвином-садовником ходила по саду, обрезала
розы и высаживала тюльпаны. За эти вот тюльпаны ее и возненавидели пуще
всего. И, конечно, особенно те сошки и мошки, которые об наркомовской
прихожей даже и помышлять не смели. Но помилуйте, так ли должна вести себя
передовая советская женщина, жена наркома, члена самого демократичного
правительства в мире? Пример-то, пример!
Но скоро все успокоились. Как-то внезапно выяснилось, что вместе с
новым наркомом в Большой дом впорхнул и целый женский рой гурий - личные
секретарши (их звали секретутками и боялись пуще огня), секретные
машинистки, буфетчицы, официантки в наколочках и с белыми крылышками за
плечами. Словом, такие валькирии и девы гор зареяли по всем семи этажам,
что у солдат и молодых следователей при одном взгляде становилось тесно в
брюках. А на седьмом небе, в башенке, где царил вечный сумрак и покой
(висели золотистые занавески), заработала новая стойка и голубая комната
отдыха. Наркомша там не показывалась, и это очень всех утешало. Это тебе,
мадам, не тюльпаны сажать! Но опять-таки снятые такое себе не разрешают.
Снятых истерика бьет, они благим матом орут, они громыхают на собраниях,
они гайки завинчивают так, что резьба с них срывается к дьяволу. Одним
словом, вокруг наркома - тяжелого и широкоплечего человека с жесткими
черными прямыми волосами и сизым сильным подбородком - все время стоял
легкий туман недосказанности и недоуменья.
А работал он споро и четко. Все читал сам, каждую неделю выслушивал
отчеты начальников отделов. "А бумаги оставьте, - говорил он после
доклада, - я посмотрю". И действительно смотрел, потому что возвращал с
пометками. В Москве с ним считались. Быстро, без всяких дополнительных
объяснений, утвердили дополнительную смету на расширение штатов, а ОСО
перестало возвращать дела на доследование. Областных прокуроров по
спецделам новый нарком не жаловал и принимал туго, на ходу. Но прокурора
республики, высокого, рябоватого, патлатого доброго пьяницу любил и каждый
сезон выезжал с ним в балхашские камыши на кабанов. Милосердия или даже
простой справедливости новый нарком не знал и не понимал точно так же, как
и все его предшественники, и до сути дела никогда не докапывался. На одном
совещании он высказался даже так: есть правда житейская и есть правда
высшая, идейная, в данном случае следственная. Для каждого работника
органов строго обязательна только она. Однако лишнего накручиванья и
усложненья тоже не любил, и когда, например, Нейман задумал устроить
большой политический процесс с речами, адвокатами и покаяньем, это могло
бы кончиться для него совсем скверно. Но помог братец - подоспел вовремя и
все уладил. И, однако ж, все равно сердце начальника второго СПО было не
на месте. И вдруг этот простой дружеский визит.
- А дело этого музейщика дайте-ка мне, - вдруг приказал нарком. -
Кстати, его ведет ваша племянница? Так откуда у него на лбу такой рог?
("Этого еще не хватало! Значит, он и в тюрьме был", - ошалело подумал
Нейман.)
- Не знаю, - ответил он поспешно, - я еще домой не заезжал. Только
поверьте, племянница моя тут ни при чем. Он же десять дней голодовку
держал. Наверно, упал и об стенку как-нибудь...
- А-а! Может быть! - согласился нарком. - Теперь вот что: я
просматривал материал об этом золоте. Знаете, все как-то очень туманно.
Вот поездка Зыбина на Или. Он заходил в правление колхоза, разговаривал с
ларечницей, называл ей какие-то фамилии. Какие? Неизвестно? Ларечницу даже
не вызывали. Почему? К кому он приезжал? Зачем? Девчонка из музея ровно
ничего не знает (ах, значит, он и до девчонки добрался - ну, ну дела!).
Как это все получается?
- Фамилии ларечница не помнит, - угрюмо ответил Нейман. - Я сам с ней
говорил.
- Ах, не помнит, - нахмурился нарком, и лоб у него вдруг прорезала
прямая львиная складка. - В камеру ее тогда без всякого разговора, пусть
сидит - вспомнит. Поезжайте туда и доведите дело до конца. Завтра же и
поезжайте. Доложите мне лично! Стыд! Позор! Она не помнит!
- Слушаю, товарищ нарком, - слегка наклонил голову Нейман.
Теперь нарком говорил резко, жестко, и даже глаза его блестели, как у
вздыбившегося кота.
- Не слушайте, а делайте! - повысил он голос. - Чем фантазировать, вы
бы лучше... У нас еще, дорогой товарищ начальник второго СПО, и Дома
Советов для таких зрелищ, какие вы предлагаете, не выстроено! Колонного
зала нет!.. Каяться преступнику негде - вот беда-то! - Он махнул рукой,
подошел к окну и повернулся спиной ("Но что все-таки с ним произошло?" -
подумал Нейман). И тут вдруг Нейман услышал, как нарком быстро и неясно
пробормотал "плохо, плохо", и раздался странный, не похожий ни на что звук
- это нарком скрипнул зубами. Несколько секунд он еще простоял так,
прямой, страшный, со сжатыми кулаками, и спина у него тоже была страшная и
прямая. А затем он вдруг вздохнул и опал, как проткнутый мяч.
- Так поезжайте, поезжайте, - сказал он уже мягко, отходя от окна, и
вздохнул. - Нажмите на эту чертову ларечницу. Пусть, пусть вспомнит. У
этих баб память бесовская. Я еще в царское время одной пятак не отдал, так
она мне после Октября вспоминала. А то фамилии она забыла... Вспомнит!
Зазвонила вертушка. Личная секретарша по всем кабинетам искала наркома.
Срочно вызывает Москва. Из личного секретариата Николая Ивановича. Нарком
осторожно опустил трубку на рычаг и
...Закладка в соц.сетях
