Жанр: Драма
Факультет ненужных вещей
...ным иссиня-черным волосам на зачес. - Значит, дело пойдет." в
районный суд, а он на Ташкентскую аллею в общую тюрьму. Это, очевидно,
сейчас и есть предел его мечтаний.
- А суд? - спросила она.
- А суд будет его судить по УКА. Вы бывали в районных судах? Ну,
понравилось? Там демократия полная. Заседания открытые, с участием сторон.
Адвокат выступает, свидетелей вызывают. Вот он их и вызовет. Директора,
деда, Корнилова, а эту самую его штучку, с которой ездил за рыбкой,
вызовет уж сам суд. И что получится? На работе у него ажур, растрат и
хищений нет. Даже наоборот, имеет Почетную грамоту за проведение
инвентаризации. Выявлены и учтены какие-то ценности. Об этом и в
"Казахстанской правде" было. Все это он, конечно, сразу же выложит на
стол. Свидетели покажут то же: там они бояться не будут, не та
обстановочка! Значит, что же остается? Намеренье? Намеренье незаконно
приобрести у рыбаков рыбу. А он скажет: "Нет, я хотел приобрести через
правление, а ездил узнавать, есть вообще рыба или нет". Да и у кого,
скажет он, индивидуально я хотел ее приобрести? Что это за люди? Где они?
Я их и не видел ни разу. Да их и вообще на свете нет. Вот вы, скажет он,
допрашивали ларечницу, к которой я заходил. Она говорит, я называл ей
какие-то фамилии, но она их не помнит. Граждане судьи, да если бы такие
люди действительно состояли в колхозе, как бы она не помнила их фамилии?
Логично ведь? Ну конечно, вспомнила бы. Это и я вам скажу.
- Так неужели же оправдают? - воскликнула она.
- Не исключено! Будем, конечно, стараться, чтоб лет пять ему все-таки
сунули, но не исключено, что и оправдают. За отсутствием состава
преступления. Или пошлют на доследование - он оттуда уйдет. Ну хорошо, не
оправдают, влепят пять лет. Так он из колонии писать будет, родные его
начнут бегать - дело бытовое - и года через два очутится на воле, а там
вполне может встретиться с вами на улице и раскланяться. А что вы
удивляетесь? Ведь неопровержимы только мы, а все остальное... Демократия
же! - Он махнул рукой и засмеялся. - Так что вполне может и раскланяться.
Он, говорят, человек вежливый, так это?
- Не будет этого! - вскочила она с места. - Головой, честью ручаюсь, не
будет! Разрешите идти?
- Не разрешу! - Он улыбнулся, встал, подошел к ней и слегка
по-давешнему обнял ее за плечи. - Ух! Уже загорелась, закипела, вот она,
кавказская кровь! Сядьте, сядьте, я вам говорю. - Он нажал кнопку, вызвал
секретаршу и заказал два стакана чаю. - Ну и хитрая бестия этот Зыбин! Не
то за ним действительно ничего нет, не то он такое натворил... Не знаю, не
знаю!
- А вы допускаете, что, может быть, и ничего нет?
Он вдруг быстро и строго взглянул на нее.
- Я-то допускаю, а вот вы допускать этого не имеете права. Раз я его
передал вам, значит, он точно виноват. Вот как вы должны думать. И еще:
кто посидел на нашем стульчике, тому уж никогда не сидеть на другом - это
два. И третье - раз вы работаете здесь, то вы не можете допускать мысли об
ошибке.
- А вы для себя допускаете такую мысль?
- Безусловно, - улыбнулся он и снова стал добрым и простым, - а как же
иначе? Как же иначе я могу проверять вашу работу, девочка? Как я буду
знать, кто у меня сколько стоит? Куда кого передвинуть? Без таких сомнений
я и шагу ступить не могу. Я должен знать все. Все, как оно есть на самом
деле.
- Все? - спросила она. И вдруг ей показалось, что Гуляев пьян.
"Неужели?" - подумала она, вглядываясь в его чистые, ясные глаза. Он
поймал ее взгляд и засмеялся.
- Все, все, девочка, все! - сказал он веселой скороговоркой. - На то я
и начальник. А начальство - оно ведь все знает. А вот и чай принесли.
Берите свой стакан, посидим, поговорим и подумаем. Вы кончили на его
признании. Знаете? Давайте-ка попробуем вот как...
- ...Ну вот, - сказала она, - мы кончили на вашем признании. Значит,
так: закон от седьмого восьмого. Десять лет без применения амнистии, - он
молчал и глядел на нее, - так? Смотрите. - Она вынула из папки протокол,
аккуратно сложила его вдвое, потом вчетверо и медленно (он смотрел) со
вкусом разорвала над пепельницей. - А теперь я вас спрошу, - продолжала
она, - не хватит ли, а? Не хватит ли считать, что все вокруг дурачки и
только вы один умник? А? А вот я возьму да, как обещала, действительно и
отправлю вас в карцер. За издевательство над следствием. Вот прямо сейчас.
Как вы на это смотрите?
- Прямо сейчас? - спросил он, что-то соображая.
- Да, прямехонько с этого вот стула. Так суток на пять.
- На пять? - опять спросил он. - Ну что ж. Хоть отосплюсь там.
- За пять-то суток? Конечно, поспите, подумаете, а если ничего не
придумаете, то мы продолжим еще на пять и еще на пять...
- Значит, получается уже на пятнадцать, - подытожил он, - полмесяца.
Да, это впечатляет, но разрешите один вопрос: меня в карцер, а вас куда?
- То есть как? - удивилась она. - Я останусь тут.
- В этом самом кабинете? Вот это уж навряд ли. Что же вы в нем будете
делать-то? Книги читать? Ведь положение-то вот какое: у каждого из вас
только один зек. Только один! На большее вас не хватит. Вы и он почти одно
существо. Вы сидите на нем и выдавливаете из него душу по каплям. Месяц,
два, три! И двух взять на себя никак не можете. Это была бы уже работа в
пол лошадиной силы. А двух лошадок вы через ваш конвейер никак не
протащите. Не та это машинка. Положим, первые пять суток у вас пройдут
легко, начальник вам все подпишет, а вот когда начнутся следующие пять, то
вызовет он вас да и скажет ласково: "Вы что же, девочка, гулять к нам
пришли? Зек в карцере, а вы сидите, романы расчитываете? Зачем же мы тогда
Хрипушина-то сняли? Он хоть работал, а вы что?" Вот и конец вашей
следовательской карьере, лейтенант Долидзе.
- Ну и воображение у вас, - покачала она головой, - что откуда берется.
Просто я возьму маленькое дело, какую-нибудь самогонщицу, и отличнейшим
образом за полмесяца все кончу.
- Да нет у вас маленьких дел! Нет! И самогонщиц у вас тоже нет! А есть
у вас одни мы, враги народа, бешеные псы буржуазии. И нас у вас столько,
что скоро мы у вас будем сидеть друг на друге. Попы говорят, что так сидят
грешники в аду. Так что бездельничать вам не дадут. А я после десяти сразу
же схлопочу еще десять. Просто приду и обложу вас матом прямо при
вертухае. Ну и что вы будете делать? Ну меня, конечно, тут же забьют
сапогами - у вас же все тут рыцари. Но, как говорится в том еврейском
анекдоте, "чем такая жизнь"... А вас пошлют в УСО, к майору Софочке
Якушевой карточки заполнять. Знал я когда-то эту Софочку, еще в одной
школе с ней учился, аккуратная такая девочка, чистюлечка, мамина дочка.
Или в оперативку засунут, это значит на студенческие пикники ездить,
сводки строчить, ну что ж? Наружность у вас подходящая - там женские
привлекательные чуткие кадры вот как нужны! А то набрали шоферюг да
колхозниц! Вот что у нас с вами получится. Хотите, давайте попробуем.
Он говорил спокойно, ровно. Было видно, что все это у него давно
продумано. "Зря я впуталась! Может быть, заболеть?" - подумалось ей, но
именно только подумалось, отказаться она не могла. Но и вспыхнуть,
разозлиться, почувствовать себя хозяйкой положения тоже не могла. Вместо
этого к ней пришло совсем другое - сухая досада, раздражение на себя. Ведь
если у этого прохвоста хватит духа сделать то, что он обещает...
- Неужели вам невдомек, - сказала она досадливо, - что отсюда уже не
выходят. Я человек тут маленький, не было бы меня, так был бы другой. Ни
повредить вам, ни помочь я не могу. Хоть это-то вы должны понять.
- Да, должен, должен, - согласился он, - и, конечно, понимаю. Спасибо,
что хоть тут сказали правду. Только не хочу я понимать и принимать эту
вашу правду, нет, никак не хочу! Вот в чем дело-то, лейтенант Долидзе.
- Правду? - И тут ее вдруг наконец взорвало. Но это была не злость на
него, а какое-то чувство глубокого неуважения к себе, к той роли, которую
ее заставили играть. Что, ему на потеху ее отдали, что ли? Да разве она по
своей вольной воле сказала бы с ним хоть одно слово или хоть бы просто
подошла к нему? На дьявола он был бы ей нужен: А ведь нужен же, нужен!
Больше всех на свете нужен! Он действительно часть ее. Она все время о нем
думает, гадает, старается проникнуть в его мысли, характер, настроение. Ни
обо одном любимом человеке, даже о нем, о нем самом, она так много не
думала, как вот об этом развязном оборванце.
- А что вы знаете о нашей правде? - спросила она. - Да и вообще о
всякой правде, если она не касается вашей шкуры? Что вы знаете? Вот такой,
как вы?
- А какой же я-то? - спросил он очень спокойно. - Шпион? Диверсант?
Приехал с заданием взорвать эту вашу малину? Убить железного чекиста
Хрипушина?
Она поморщилась. Все опять понемногу вставало на свои места. Тоже мне
террорист!
- Да нет, - сказала она, - ну какой же вы террорист? Террорист - это
масштаб, мужество. А вы просто алкоголик, или, как говорят блатные, шобла,
ботало. Интеллигентская шобла, конечно. С простыми-то легче, они честнее,
а вы просто скользкий, юркий, неприятный человечишко. Неряха! Вот штаны у
вас все время спадают, вы их подтянете, а они снова сползут... Знаю, знаю
- пуговицы обрезали?.. Так ведь у всех обрезали, а в таком виде на допрос
что-то ходите только вы один. И эти ваши дурацкие раскопки, пьянка,
бутылки, девка, хохмочки, анекдотики, маринка! Ох, как все это
несимпатично! Во время гражданской таких, как вы, просто ставили к стенке,
а сейчас вот приходится возиться, что-то писать, оформлять, как вы
говорите верно, валять дурака...
Она старалась говорить спокойно, а внутри ее все ходило, и голос тоже
подрагивал. Она взяла папироску и закурила.
- Только я вот одного не понимаю, - продолжала она тоном легким и
разговорным, - зачем вам сейчас дурака валять? Ведь вы этак действительно
ноги протянете. Ну хорошо, вы добились своего - меня сняли. Ну и что
дальше? В этом вот здании шесть этажей, и мы сидим на третьем. А комната
эта - 325. В каждой такой комнате по два человека. Говорит вам это
что-нибудь?
- Да, - ответил он задумчиво, как-то даже печально. - Да, шесть этажей,
комната триста двадцать пять... Говорит, говорит, и очень даже много
говорит, лейтенант Долидзе! В прошлом-то году этажей было пять, в
позапрошлом четыре, а когда я приехал, тут вообще стояло серое длинное
двухэтажное здание. Разносит вас, разносит, как утопленников. Года через
три придется уж небоскребы возводить. Вы же чудесное учреждение. Сами на
себя и сами для себя работаете. И чем больше сделали, тем больше остается
несделанного. - Он усмехнулся. - Есть такая былина, как перевелись
богатыри на святой Руси. Видели, наверно, "Богатырский разъезд" Васнецова.
Ну вот, выехала эта троица в степь. Едут, посвистывают, в седлах
покачиваются. А навстречу по шляху, по обочинке, ковыляет, ковыляет себе
старикашечка - калика перехожий, серенький, старенький, в лапоточках,
сумочка у него за плечами эдакая, идет аккуратно, дорогу посошком пробует.
Как налетела на него эта богатырская силища! Рубанул его Алеша Попович и
развалил до пояса. И стало двое старичков. Ах ты вот так! Ты оборотень!
На! Раз! Раз! И стало четыре старичка, потом дважды четыре, потом
четырежды четыре! Тут уж вся эта сволочь богатырская в дело вступила.
Бьют, рубят, топчут, в крови с ног до головы, а старичков-то все больше и
больше. И наконец как сомкнулась эта несметная рать! Как гаркнула она! Как
двинулась - и побежали богатыри. А те, рубленые, обезглавленные, битые,
потоптанные, за ними гонятся, гикают, хлещут, давят! И догнали их так до
самого Черного моря, а там богатыри в скалы и превратились. Дошел до вас
смысл этой истории? Только скал-то из вас не получится, а так, песочком
рассыплется, перегноем, горсткой пепла.
- Так вы нас ненавидите? - спросила она. Эта единственное, что сейчас
ей пришло в голову.
- Вас? То есть лейтенанта Долидзе? - он слегка развел руками. Она давно
приметила у него этот жест. Он так разводил ладонями, когда искал какое-то
нужное слово и не сразу его находил.
- Нет, вот вас мне, пожалуй, даже жалко. Да, определенно жалко. Ну а
что касается остальных... так что же, пожалуй, тут ненавидеть. Они ведь
даже не существование, а так, нежить. Сами не знают, что творят. А зло от
них расходится кругами по всему миру. Ведь это они вырастили Гитлера.
- Новое дело! - воскликнула она. - Как же так?
- А так, очень просто. При Ленине Гитлер был бы невозможен. При Ленине
он ведь в тюрьме сидел да мемуары сочинял... При Ленине только этот шут
гороховый, Муссолини, мог появиться. Но как явились вы, архангелы,
херувимы и серафимы, как это поется: стальные руки-крылья и вместо сердца
пламенный мотор, - да начали рубить и жечь, так сразу же западный
обыватель испугался до истерики и загородился от вас таким же стальным
фюрером. Конечно, его могли бы обуздать еще рабочие партии. Но вы их тоже
натравили друг на друга, и такая началась среди них собачья свалка, что
они сами же встретили Гитлера как Иисуса Христа. А как он пришел, так и
война пришла. И вот теперь стоит война у порога, стучится в дверь, и
получается: сейчас мы с вами сидим по разным концам кабинета, а придет
Гитлер, и мы будем стоять рядышком у стенки. Если вы, конечно, к тому
времени не переметнетесь, но ох! переметнетесь, очень похоже, что
переметнетесь вы. И еще нашими расстрелами, поди, будете командовать.
- Да как вы смеете! - воскликнула она.
- Да что ж тут не сметь? - спокойно пожал он плечами. - Кто вы вообще
такие? Кто ваши вожди? Чему вы служите? Вот я приду к Гитлеру и спрошу
его: "Адольф, зачем ты людей уничтожаешь? Погромы устраиваешь, жидов
бьешь, половину человечества истребить сулишь, каких-то чистых и нечистых
выдумал". А он ответит мне: "Ты читал мой труд "Майн кампф"? Это же я
обещал народу, когда еще не фюрером был, а узником, и с этим я и пришел в
мир". И что я отвечу? Только одно: "До чего же ты, фюрер, последователен!"
"Да, - скажет он, - и потому я фюрер, а ты шайзе, говнюк, и иди от меня,
говнюк, вон, не мешай мне переделывать мир по-моему". А что ж? Ничего не
поделаешь, пойду - он прав. А теперь я вас спрошу: вот над вами висит
товарищ Сталин, так знает он, что вы тут его сапогами творите или нет? А
может быть, у вас есть от него какая-нибудь специальная инструкция? Может,
он сам велел вам так работать? Может, по его, это сталинский путь к
социализму? Скажете, что да, - я поверю!
- Замолчите! - крикнула она и вскочила с места. - Сейчас же замолчите,
а то... - Она была в самом деле испугана.
Он улыбнулся.
- Слабо, слабо! Мата вам не хватило! Вот Хрипушин нашел бы, что
ответить. Но вообще это то, что и следовало доказать. Вы не можете
ответить ни так, ни этак, ни да, ни нет. Знаете игру: "Барыня вам прислала
сто рублей, что хотите, то купите, "да" и "нет" не говорите, черное с
белым не берите; что вы купите?" Вот в это мы с вами сейчас и играем. "Да"
и "нет" не говорим, боимся. Так вот, с Гитлером все ясно и честно: он
растет из своей людоедской теории, а вы-то откуда взялись? Кто ваши
учителя? Ведь любой, кого вы ни назовете, сразу от вас шарахнется. "Нет, -
скажет, - чур меня, не я вас таких породил". Так опять-таки: кто же вы
такие? Планктон, слизь на поверхности океана? Ну, исторически так и есть -
слизь! Но лично-то, лично - кто вы? Воровская хаза? Шайка червонных
валетов? Просто бандиты? Фашистские наймиты? Вот вы, например, безусловно
не с улицы сюда пришли, а кончили какой-то особый юридический институт.
Конечно, самый лучший в нашей стране. Ведь у вас все самое лучшее. И,
очевидно, там преподавали самые лучшие учителя, профессора, доктора наук,
это значит, что вам четыре или пять лет вдалбливалась наука о праве и о
правде, наука о путях познания истины. А она ведь очень древняя, эта
наука. Ее вырабатывали, проверяли, шлифовали в течение тысячелетий. Небось
вы по ней и всякие курсовые работы писали на кафедре "Теория
доказательств". И вот, все познав, поняв и уразумев, вы приходите сюда,
садитесь на это кресло и кричите: "Если не подпишешь сейчас же на себя
то-то и то-то, то я из тебя лягушку сделаю!" Это еще вы. А ваш мощный
предшественник - тот сразу матом и кулаком по столу: "Рассказывай,
проститутка, пока я из тебя лепешку дерьма не сделал! Ты что, в гости к
теще пришел, курва?" Ну а наука-то, наука куда девалась? Та самая, что вам
пять лет вкладывалась в голову? Не нужна она вам, значит - мат и кулак
нужен! Так что ж, вы и наука несовместимы? Так кто же вы на самом-то деле?
Или это опять ложь, клевета?
Он заметно волновался (она никогда его таким еще не видела), тихонько и
быстро провел рукой по лбу и украдкой обтер руку о пиджак. Это почему-то
вдруг тронуло ее.
- Воды хотите? - спросила она.
Он покачал головой.
- Выпейте, выпейте, - она налила ему полный стакан, вышла из-за стола и
поднесла стакан к его губам. Губы у него были сухие, запекшиеся. Он взял
стакан, пальцы дрожали, и осушил его не отрываясь. Она покачала головой,
налила еще и поднесла ему, но он отвел ее руку, и она, поколебавшись,
поставила стакан на пол рядом со стулом. - Ну что же вы с собой только
делаете, - сказала она, - зачем? Может, отправить вас в камеру? - она
снова покачала головой.
- Нет, нет, я отлично себя чувствую. Поговорим еще, - сказал он бодро.
- Вы говорите, мы изолируем социально опасные элементы. Скажите, вы
девочкой любили играть у моря в камешки?
- В какие еще камешки? - спросила она досадливо.
- В самые обыкновенные: белые, черные, серые, красные. Собирать их,
отбирать, сортировать? Одни в одну кучку, другие в другую?
Она пожала плечами.
- Ну и что? - спросила она, ничего не понимая.
- А вот то, что подошел бы к вам какой-нибудь добрый дяденька и сказал
бы: "Девочка, девочка, можешь мне дать только одни светлые камушки?" -
"Ну, делов-то!" Взяла и отобрала светлые, а темные в море бросила. "Вот,
пожалуйста!" И сказал бы вам добрый дядя: "Умница!" Вот и вы сейчас
отбираете, только людей, а не камушки. Но ведь камень-то - он цвета не
меняет, а человек - он, сволочь, хитрый, переменчивый. Сегодня он светлый,
а завтра он темней осенней ночки. И вот ваши светленькие у вас в руках
сереют, сереют, через месяц-другой совсем станут черными. Но это внутри,
внутри, а снаружи цвет у них все тот же. Даже, поди, они еще посветлеют.
Вы вспомните, как вам свидетели отвечают. Что вы ни спросите, то они и
подтвердят; что ни попросите, то они и выложат: чужую жизнь, так жизнь,
честь, так честь... С превеликим удовольствием даже! От угодливости и
преданности аж по носу пот течет! Подлость по всем прожилкам гуляет! В
голову бьет. Только бы выбраться из этой морилки! Вышел! Боже мой, вот
счастье-то! Жив, жив! Свободен, свободен! Люди ходят, солнце светит, ветер
дует, а я живой и домой иду! А что друга своего лучшего продал - так кто ж
виноват? Государство потребовало - вот и продал. Все это так, но почему
тогда ему же и вас, судей неправедных и бессовестных, не продать, когда
ваш черед подойдет? Да с превеликой радостью он вас продаст кому угодно.
Меня-то он, как свою душу, только по великому страху и горькой нужде
отдал, а вас-то с великим ликованием и облегчением отдаст. Есть все-таки
Бог, сволочи, есть! Вот получайте! В одной римской трагедии муж спрашивает
жену: "В каких меня винишь ты преступленьях?" И жена отвечает: "Во всех,
свершенных мною для тебя!" Вот за эти свои преступленья он вас и продаст.
И будут вас сажать и стрелять, как паршивых псов! И не кто-нибудь, а ваши
собственные коллеги! Пробьет для вас такой час! Обязательно он пробьет! И
вы увидите тогда лицо своего брата. Своего брата Каина! И узнаете, сколько
таких братьев сидело с вами за одним столом! И ждало только часа! Да
только поздно будет. И для вас, и для Каина. Да! Для Каина тоже поздно
будет! Вот в чем настоящая беда! Вы защищаете страну? Эх, вы! Каинов вы
выводите! Вот что вы делаете!
- А вы разве не брат Каин? - спросила она.
- Да нет, - ответил он просто. - Я вообще вам не брат, а потому и не
Каин. Ладно! На других наплевать, вот вас-то мне очень жалко!
- Нас? - спросила она тупо.
- Да нет, черт с вами со всеми! Вас одну жаль! Одну вас, Тамара
Георгиевна! - Он поднял с пола стакан и спокойно выпил его до дна. - Ну
что ж, потешу вас еще одной сказочкой. У персидского царя Камбиза был
судья неправедный. Так царь повелел его казнить, кожу содрать, выдубить и
обить ею судейское кресло, а потом на это кресло посадил сына казненного и
велел ему судить. И, говорят, тот судил уже правильно. Так поинтересуйтесь
когда-нибудь, сколько кож на этом вашем кресле. Ведь нормальная жизнь
следователя вашего толка - пять лет, а потом в собачий ящик. Ну а что еще
делать с уголовником, когда он свое сработал? Шкуру с него долой, и в яму!
И нарком ваш там, и все его помощники там же! И начальники отделов - все,
все смирнехонько рядышком лежат! И вам туда же прямой путь! А мне жаль
вас, молодость вашу, свежесть, а может быть, даже и душу - все, все жаль!
Не такая она у вас уж скверная, как вы себе это внушили, лейтенант
Долидзе! И выглядит она совсем не так, как вам кажется. Взбалмошная она,
глупая, вот беда! Ведь и сейчас вы играете роль, а не ведете следствие.
Артисткой вам бы быть, а не следователем. Эх, девочка! Куда вы полезли?
Зачем? Кто о вас плакать-то будет? Отец-то жив?
"Но как он узнал о ГИТИСе, - подумала она, почувствовав косую тоскливую
дрожь, - как узнал? Но узнал же, значит, значит..."
Она вздохнула и подняла трубку - вызвать конвой, а он поглядел на нее,
хотел что-то сказать еще и вдруг увидел, что ее нет, как нет стола и
комнаты с серо-желтыми обоями, а есть только какая-то мутная пелена,
что-то ровное, подернутое легкой рябью, зеленое и черное. Оно слегка
колебалось, падало и поднималось - над ним мелькали белые пятна, чайки,
что ли?
- "Как бы меня не стошнило, - подумал он, - в углу плевательница,
надо..."
...Когда зека заколотило и затрясло и он стал зеленым, страшным и
мертвым, с вытянувшимся лицом и какими-то перекрученными руками и ногами,
она бросила трубку и кинулась к нему. И тут он встал, постоял с секунду
очень ровно и рухнул во весь рост, не сгибаясь. Тут стоял маленький
столик, и он угодил виском прямо об его угол. Она закричала.
Он лежал недвижно, на его лбу набухала красная груша. Она опустилась на
колени и осторожно подняла его голову. Под ее пальцами все время
по-стрекозиному билась упрямая тонкая жилка, пальцы у нее стали липкими.
В Большом доме по-прежнему стояла тишина, шла ночная смена, никого не
было на этом этаже, кроме них двоих, и она стояла перед ним на коленях,
держала его голову и повторяла сначала тихо, а потом уже громко и
бессмысленно: "Ну что же я... Ну что же я... ну что же я в конце
концов..." А трубка висела, раскачивалась, и в ней уже слышались голоса.
Так их и застал конвой.
- ...И вы так ни разу не болели? - спросил Штерн. - Ну, чудо! Ну просто
чудо, и все... В больнице-то хоть раз лежали?
- Да нет, не лежал, - ответил Каландарашвили и вдруг как-то очень
прямо, с улыбкой поднял на Штерна глаза. "Ты вот мне подыгрываешь, а я с
тобой не играю", - поняла его улыбку Тамара.
Они сидели в отдельном кабинете ресторана НКВД. Помещался этот ресторан
в самом Большом доме, в нижнем этаже его, и поэтому окна их кабинета
выходили на двор - на длинное и низкое здание внутренней тюрьмы. Но сейчас
тюрьмы видно не было. Ее закрывали нежно-золотистые занавески. И от этого
в кабинете стоял тихий, мягкий полусвет, и все выглядело уютным, белым и
спокойным: скатерть, бокалы, фарфор, серебро.
- Да, но тогда вы поистине железный человек, - вздохнул Штерн, - не то
что мы, совслужащие, люди эпохи Москвошвея. У нас и то и се; и гастрит, и
колит, и бронхит, и еще черт знает что. Но я вам вот что скажу: лагерь у
вас тоже был какой-то особенный, не лагерь, а северная здравница! Ну как
бы там ни было - за ваше! За ваше мужество, жизнестойкость,
жизнерадостность, Георгий Матвеевич, за то, что вы с нами. Тамара, а как
вы?
- Я не буду, - ответила она тихо.
- Ну и не надо, дорогая. Не надо! Красивая женщина не должна пить. А
вот мы за вас... Ух, хорошо! Давно такой коньяк не пил. И все-таки,
Георгий Матвеевич, какой же лагерь-то у вас был? Может, инвалидный
какой-нибудь?
- Да нет, - пожал плечами гость, - зачем инвалидный? Лагерь как лагерь.
Как все концлагеря Советского Союза: зона, барак, колючая проволока,
частокол, вышка, часовой на вышке, за вышкой рабочий двор, ночью
прожектора. Подъем в семь, съем в семь. Уходишь - темно, приходишь -
темно. Рабочая пайка - семьсот граммов, инвалидная - пятьсот, штрафная -
триста. Вот и все, пожалуй. Если не касаться эксцессов.
- А если касаться?
Старик поднял бокал из дымчато-рубинового стекла с геральдическим
золотым леопардом в медальоне и посмотрел его на свет. Потом слегка
щелкнул по краю - звук получился нежный, печальный, замирающий.
- Фамильная вещь, - вздохнул старик. - Венецианское стекло. В музей бы
его. Если касаться эксц
...Закладка в соц.сетях
