Жанр: Драма
Тяжелые времена
...енной заботы о нем... еще раз
простите меня, я опять отвлекся от своего предмета. Я принимаю участие в
вашем брате ради него самого.
Она уже сделала было едва заметное движение, словно хотела вскочить с
места и уйти. Но он успел вовремя переменить тон, и она осталась.
- Миссис Баундерби, - продолжал он с напускной непринужденностью,
давая, однако, понять, каких это стоит ему усилий, так что теперешний тон
его был еще выразительней прежнего, - нет ничего предосудительного в том,
если молодой человек в возрасте вашего брата проявляет легкомыслие,
беспечность, мотает деньги - словом, ведет беспутную жизнь, как принято
говорить. Это верно?
- Да.
- Разрешите мне быть откровенным. Как вы думаете, он игрок?
- Кажется, он играет на скачках. - Так как мистер Хартхаус молчал,
видимо считая ее ответ неполным, она добавила: - Я знаю, что он играет.
- И, конечно, проигрывает?
- Да.
- Скачки - это всегда проигрыш. Вы мне позволите высказать
предположение, что вы иногда ссужаете его деньгами для этой цели?
До сих пор она слушала его, опустив глаза, но в ответ на последний
вопрос посмотрела на него испытующе и с некоторой обидой.
- Не сердитесь, дорогая миссис Баундерби, это не дерзость и не праздное
любопытство. Я предвижу, что Том рано или поздно попадет в беду, и,
умудренный собственным печальным опытом, хотел бы протянуть ему руку помощи.
Угодно вам, чтобы я повторил - ради него? Нужно ли это?
Она, видимо, силилась ответить ему, но не произнесла ни слова.
- Если уж говорить начистоту обо всем, что мне приходит в голову, -
сказал Джеймс Хартхаус, снова с нарочитым усилием переходя на более легкий
тон, - я поделюсь с вами моими мыслями; я сомневаюсь, чтобы он развивался в
благоприятных условиях. Сомневаюсь - простите за откровенность, - могла ли
установиться хоть какая-нибудь близость между ним и его глубокоуважаемым
отцом.
- Не думаю, - сказала Луиза, вспыхнув при воспоминании о том, что она
сама испытала, - чтобы это могло быть.
- Или между ним и... я уверен, что вы не поймете меня превратно... и
его достойным зятем.
Она еще гуще покраснела, и щеки ее ярко пылали, когда она ответила
тихим голосом:
- И этого не думаю.
- Миссис Баундерби, - помолчав, сказал Хартхаус, - не следует ли нам
больше доверять друг другу? Скажите, Том занял у вас большую сумму?
- Вы должны понять, мистер Хартхаус, - отвечала она после некоторого
колебания - с самого начала разговора она была несколько смущена и
растеряна, однако обычная сдержанность не покидала ее, - вы должны понять,
что, если я сообщу вам то, о чем вы так настойчиво спрашиваете, я сделаю это
не потому, что хочу пожаловаться или выразить сожаление. На жалобы я вообще
не способна, и я ни о чем не сожалею.
"И красива и с характером!" - подумал Джеймс Хартхаус.
- Когда я вышла замуж, я сразу обнаружила, что брат задолжал крупную
сумму. Крупную, понятно, для него. И достаточно крупную, чтобы мне пришлось
продать кое-какие побрякушки. Это не было жертвой с моей стороны. Я с ними
очень охотно рассталась. Я не дорожила ими. В моих глазах они не имели
никакой цены.
Не то она прочитала на его лице, что он знает, о каких вещах идет речь,
не то ее испугала мысль, что, быть может, он догадается, - но она умолкла и
опять покраснела. Если бы он не знал заранее, что она говорит о подарках
своего мужа, и то он догадался бы об этом сейчас, будь он даже много глупее,
чем был на самом деле.
- С тех пор я мало-помалу отдала брату все, что могла ему уделить,
короче говоря, все, что имела. Я верю, что вы принимаете в нем участие, и
потому не хочу быть откровенной только наполовину. Уже после того, как вы
стали наезжать сюда, он потребовал сразу большую сумму - сто фунтов. Мне
пришлось отказать ему. Я очень встревожена тем, что он так сильно запутался
в долгах, но до сих пор держала все это в тайне, и только сейчас вверяюсь
вашей чести. Я ни с кем не говорила об этом, потому что... но вы и так
знаете, по какой причине, - резко оборвала она.
Он был человек находчивый и, усмотрев удобный случай показать ей самое
себя, не преминул воспользоваться им, говоря об ее брате.
- Миссис Баундерби, хоть я и повеса, погрязший в мирской суете, но,
верьте мне, ваши слова вызывают во мне живейшее сочувствие. Я не могу
безоговорочно обвинять вашего брата. Мне понятна снисходительность, с какой
вы относитесь к его ошибкам, и я склоняюсь к тому же. При всем моем
безграничном уважении к мистеру Грэдграйнду и мистеру Баундерби, я не могу
отделаться от мысли, что детство его не было счастливым. Не подготовленный
воспитанием к той роли, какую ему предстояло играть в обществе, он на
собственный риск и страх ударился из одной крайности, которую так долго - и
несомненно с лучшими намерениями - навязывали ему, в другую. Чисто
английская, столь независимая прямота мистера Баундерби безусловно
привлекательнейшая черта его характера, но она - в этом мы с вами согласны -
не располагает к доверию. Если вы позволите мне выразить свое мнение, то я
сказал бы, что этой прямоте, пусть в самой малой степени, не хватает той
чуткости, в которой юное существо, с ложно истолкованным складом души, с
задатками, направленными по ложному пути, могло бы искать утешения и опоры.
Он посмотрел ей в лицо и прочел в ее взоре, устремленном в густую тень
деревьев по ту сторону испещренной солнечными бликами лужайки, что его с
ударением произнесенные слова она относит к себе.
- Поэтому многое в его поведении простительно, - продолжал он. - Но
одного я ему простить не могу, и в моих глазах это тяжкая вина.
Луиза перевела взгляд на его лицо и спросила, о какой вине он говорит?
- Быть может, я и так сказал предостаточно. Быть может, вообще было бы
лучше, если бы этот намек не сорвался у меня с языка.
- Вы пугаете меня, мистер Хартхаус. Прошу вас, говорите.
- Чтобы понапрасну не томить вас и потому, что между нами установилось
теперь полное доверие касательно судьбы вашего брата, доверие, которое,
клянусь вам, мне дороже всего на свете, - я повинуюсь. Вина его в том, что
нет у него той глубокой признательности за любовь к нему его лучшего друга,
за преданность его лучшего друга, за ее самоотвержение, за жертвы,
принесенные ею, которая должна бы сквозить в каждом его слове, в каждом
взгляде и поступке. Насколько я могу судить, воздает он ей за все весьма
скудно. То, что она для него сделала, заслуживает неустанной заботы, а не
ворчливого своенравия. Я сам довольно пустой малый, миссис Баундерби, но я
не столь бессердечен, чтобы отнестись равнодушно к непростительной на мой
взгляд неблагодарности вашего брата.
Очертания рощи расплывались перед ее полными слез глазами. Эти слезы
поднялись со дна глубокого, долго скрываемого родника, но они не утоляли
жестокой боли, терзавшей ее сердце.
- Словом, миссис Баундерби, я хочу заставить вашего брата иначе
относиться к вам. Более полная осведомленность об обстоятельствах, в которых
он очутился, и мое руководство, мои советы, как из них выпутаться - советы
весьма ценные, надеюсь, ибо они будут исходить от шалопая и мота куда
большего размаха, - позволят мне оказывать некоторое влияние на него, чем я,
разумеется, воспользуюсь для своей цели. Но довольно, я и так наговорил
слишком много. Я словно стараюсь выставить себя каким-то добряком, а между
тем, честное слово, у меня и в мыслях этого нет, я, напротив, открыто
заявляю, что нисколько на добряка не похож. Вот там, среди деревьев, -
добавил он, подняв глаза и оглядевшись, тогда как до сих пор он не сводил
глаз с ее лица, - легок на помине, ваш брат. Очевидно, он только что
приехал. Так как он идет в нашу сторону, не пойти ли нам ему навстречу и
перехватить его? В последнее время он очень молчалив и грустен. Быть может,
совесть корит его за сестру - если такая вещь как совесть вообще существует.
Но, честное слово, я слишком часто слышу разговоры о ней, чтобы в нее
верить.
Он помог ей встать, она взяла его под руку, и они пошли навстречу
щенку. Он лениво брел по лесу, похлопывая тростью по веткам, или вдруг
нагибался и со злостью сдирал ею мох со стволов. Он вздрогнул, когда они
застали его врасплох за этим занятием, и кровь бросилась ему в лицо.
- Это вы? - пробормотал он. - Я не знал, что вы здесь.
- Ну, Том, - сказал мистер Хартхаус, после того как он повернул его,
взяв за плечо, так что теперь все трое шли в сторону дома, - чье имя
вырезали вы на дереве?
- Чье имя? - переспросил Том. - А-а, вы спрашиваете про женское имя?
- У вас очень подозрительный вид, Том. Так и кажется, что вы начертали
на коре имя какой-нибудь красотки.
- Это маловероятно, мистер Хартхаус. Вот если бы я приглянулся красотке
с огромным личным состоянием - тогда другое дело. И будь она не красотка, а
страшна, как смертный грех, я тоже не отказался бы от нее. Я вырезал бы ее
имя хоть сто раз, чтобы доставить ей удовольствие.
- Боюсь, что вы корыстолюбивы, Том.
- Корыстолюбив? - повторил Том. - А кто не корыстолюбив? Спросите мою
сестрицу.
- Ты так уверен в этом моем недостатке, Том? - спросила Луиза, словно
не замечая его грубого тона.
- Сама можешь рассудить, Лу, так это или не так, - хмуро отвечал Том. -
Я этого не говорил.
- Том сегодня в мизантропическом настроении, - сказал мистер Хартхаус.
- Это иногда бывает с людьми, когда им очень скучно. Не верьте ему, миссис
Баундерби. Он знает, что это неправда. Если он не повеселеет хоть немного, я
сообщу вам его мнение о вас, которое он с глазу на глаз выражал мне.
- Во всяком случае, мистер Хартхаус, - сказал Том, более приветливым
тоном обращаясь к своему покровителю, которым безмерно восхищался, но с
прежним упрямством качая головой, - вы не можете сообщить ей, что я хвалил
ее за корыстолюбие. Я, вероятно, хвалил ее за обратное, и опять похвалил бы,
будь у меня на то основание. Однако оставим это. Вам наши дела мало
интересны, а я сыт по горло такими разговорами.
Когда они приблизились к крыльцу, Луиза выпустила руку своего гостя и
вошла в дом. Он постоял, глядя ей вслед, пока она, поднявшись по ступенькам,
не исчезла в полутемном проеме дверей, потом опять взял ее брата за плечо и
дружеским кивком головы пригласил его погулять по саду.
- Том, друг мой, я хотел бы поговорить с вами.
Они остановились среди полуразоренного цветника - в своем чванном
смирении мистер Баундерби решил сохранить розы Никитса, уменьшив их число, -
и Том, сидя на низкой ограде, сердито рвал бутоны и ломал их, а его
неотразимый демон-искуситель склонился над ним, поставив одну ногу на
парапет и легко опираясь рукой о колено. Цветник был разбит под самым ее
окном. Быть может, она видела их.
- Том, что с вами?
- Ах, мистер Хартхаус, - со стоном сказал Том, - я так запутался, что
просто не знаю, как быть.
- Дорогой мой, и я не в лучшем положении.
- Вы! - воскликнул Том. - Да вы воплощенная независимость. А мне,
мистер Хартхаус, хоть удавиться. Вы и представить себе не можете, в какие
тиски я попал, а сестра могла бы меня вызволить, но не захотела.
Дрожащей, точно у дряхлого старца, рукой он совал розовые бутоны в рот,
впивался в них зубами и снова с ожесточением вырывал изо рта. Посмотрев на
него долгим испытующим взглядом, его собеседник заговорил непринужденно и
даже не без игривости.
- Том, будьте благоразумны - вы слишком многого требуете от сестры. Вы
ведь получали от нее деньги, шалун вы этакий!
- Ну и что же, что получал, мистер Хартхаус. А где еще я мог их
доставать? Старик Баундерби вечно хвалится, что в мои годы он жил на два
пенса в месяц или вроде того. Отец мой постоянно "кладет предел", как он
выражается, и с самого детства я не имел права переступать его. У моей
родительницы нет ничего своего - одни болезни. Что же остается человеку
делать? Куда мне обращаться за деньгами, если не к сестре?
Он чуть не плакал и десятками разбрасывал вокруг себя бутоны. Мистер
Хартхаус, стараясь урезонить его, взял его за лацкан.
- Но, милый Том, если у вашей сестры нет денег...
- Нет денег, мистер Хартхаус? Я и не говорю, что есть. По всей
вероятности, столько, сколько мне нужно, у нее и быть не может. Но она
должна была достать их. И могла достать. После всего, что я уже рассказал
вам, нет смысла делать из этого тайну: вы знаете, что она вышла за старика
Баундерби не ради себя и не ради него, а ради меня. А если ради меня, то
почему же она не выжимает из него то, что мне нужно? Она вовсе не обязана
сообщать ему, что она сделает с его деньгами. У нее ума хватит, она отлично
сумела бы выманить их у него, лишь бы пожелала. Почему же она не желает,
когда я говорю ей, что для меня это страшно важно? Так нет же. Сидит возле
него точно каменная, а стоило бы ей полюбезничать с ним - он сразу бы
выложил деньги. Не знаю, как на ваш взгляд, но, по-моему, сестры так не
поступают.
Под самой оградой, по другую сторону ее, был искусственный пруд, и
мистеру Джеймсу Хартхаусу очень хотелось выбросить туда Томаса
Грэдграйнда-младшего - не хуже обиженных кокстаунцев, грозивших выбросить
свою собственность в Атлантический океан. Но он устоял перед искушением, и
через каменный парапет полетели только нежные бутоны роз, образовав
маленький плавучий островок.
- Дорогой мой Том, - сказал мистер Хартхаус, - позвольте мне быть вашим
банкиром.
- Ради бога, - выкрикнул Том, - не говорите о банкирах! - И вдруг лицо
его побелело - по сравнению с розами оно казалось очень, очень белым.
Мистер Хартхаус, как человек безукоризненно воспитанный, привыкший
вращаться в высшем обществе, не способен был недоумевать - с таким же
успехом можно было бы предположить, что он способен растрогаться, - но все
же веки его чуть приподнялись, словно их тронула тень удивления. Хотя
склонность удивляться и раздумывать столь же противоречила его собственным
правилам, как и принципам грэдграйндской школы.
- Какая сумма нужна вам сейчас, Том? Трехзначная? Признавайтесь.
Назовите точную цифру.
- Поздно, мистер Хартхаус, - отвечал Том, и слезы потекли по его лицу,
что куда больше шло к нему, чем брань, хотя вид у него был достаточно
жалкий. - Теперь деньги мне не помогут. Вот если бы они раньше у меня были.
Но я очень признателен вам, вы истинный друг.
Истинный друг! "Ах ты щенок! - лениво подумал мистер Хартхаус. - Ты еще
и осел!"
- И это очень великодушно с вашей стороны, - сказал Том, сжимая его
руку, - очень великодушно, мистер Хартхаус.
- Ну что ж, - отвечал тот, - может быть, в другой раз пригодится. И
впредь, милый мой, если сядете на мель, лучше откройтесь мне, потому что я
лучше вас знаю, как в таких случаях находить выход.
- Спасибо, - сказал Том, уныло покачивая головой и жуя бутоны, - жаль,
что я не узнал вас раньше.
- Так вот, Том, - заключил мистер Хартхаус, тоже бросая в пруд
несколько роз, как бы для того, чтобы внести и свой вклад в образование
островка, который упорно устремлялся к ограде, словно хотел слиться с
материком, - каждый человек, что бы он ни делал, блюдет свою выгоду, и я
ничем не отличаюсь от своих ближних. Я просто жажду, - в его жажде
чувствовалась прямо-таки тропическая истома, - чтобы вы мягче обращались с
сестрой, и вообще были бы для нее любящим и нежным братом, как она того
заслуживает.
- Будет исполнено, мистер Хартхаус.
- И чем скорее, тем лучше. Не откладывайте.
- Хорошо, мистер Хартхаус. И Лу сама вам это подтвердит.
- Стало быть, по рукам, - сказал Хартхаус, хлопнув Тома по плечу с
таким видом, что тот вполне мог поверить - и поверил, дурень несчастный! -
будто Хартхаус лишь по доброте своей и от чистого сердца навязал ему
условие, дабы он меньше чувствовал себя обязанным за предложенную помощь, -
а теперь нам суждена разлука... до самого обеда.
Когда Том пришел в столовую, мысли у него, видимо, были тяжелые, зато
ноги проворные - он пришел раньше, чем явился мистер Баундерби.
- Я не хотел обидеть тебя, Лу, - сказал он, протягивая сестре руку и
целуя ее. - Я знаю, что ты меня любишь, и ты знаешь, что я тебя люблю.
В тот вечер на лице Луизы сияла улыбка, предназначенная не только для
брата. Увы, не только для брата!
"Итак, щенок не единственное существо на свете, которое ей дорого, -
подумал Джеймс Хартхаус, переиначивая мысль, мелькнувшую у него в тот день,
когда он впервые увидел ее прелестное лицо. - Нет, не единственное !"
ГЛАВА VIII
Взрыв
Летнее утро выдалось такое чудесное, что жаль было тратить его на сон,
и Джеймс Хартхаус, поднявшись спозаранку, расположился в уютной оконной нише
своей комнаты, дабы насладиться редким сортом табака, некогда оказавшим
столь благотворное действие на его юного друга. Греясь в лучах солнца,
вдыхая восточный аромат своей трубки, следя за прозрачными струйками дыма,
медленно таявшими в мягком, насыщенном летними Запахами воздухе, он подводил
итог своим успехам, точно картежник, подсчитывающий вчерашний выигрыш.
Против обыкновения он не испытывал ни малейшей скуки, и мысль его работала
усердно.
Он завоевал ее доверие, узнал тайну, которую она скрывала от мужа. Он
завоевал ее доверие потому, что, вне всяких сомнений, она не питала никаких
чувств к своему мужу и между ними никогда не было и тени духовного сродства.
Он искусно, но недвусмысленно дал ей понять, что знает все тончайшие изгибы
ее души; он стал так близок ей, через ее самую нежную привязанность; он
пристегнул себя к этой привязанности; и преграда, за которой она жила,
растаяла. Все это очень удивительно и очень недурно!
А между тем и сейчас еще он не замышлял ничего дурного. Куда лучше было
бы для века, в котором он жил, если бы он и легион ему подобных наносили
вред семье и обществу преднамеренно, а не по равнодушию и беспечности.
Именно о дрейфующие айсберги, которые уносит любое течение, разбиваются
корабли.
Когда дьявол ходит среди нас аки лев рыкающий, он ходит во образе,
который, кроме дикарей и охотников, может соблазнить лишь немногих. Но когда
он принаряжен, отутюжен, вылощен по последней моде; когда он пресыщен
пороком, пресыщен добродетелью и до такой степени истаскан, что ни для ада,
ни для рая не годится; вот тогда - занимается ли он волокитой или
волокитством, - тогда он сущий дьявол.
Итак, Джеймс Хартхаус сидел в оконной нише, лениво посасывая трубку, и
подсчитывал каждый шаг, сделанный им на пути, по которому, волею судеб, он
следовал. Куда это заведет его, он видел с достаточной ясностью, но конечная
цель пути его не тревожила. Что будет, то будет.
Так как ему предстояла долгая поездка верхом, - в нескольких милях от
усадьбы ожидалось публичное собрание, где он намеревался, придравшись к
случаю, поратовать за партию Грэдграйнда, - то он рано совершил туалет и
спустился вниз к завтраку. Ему не терпелось проверить - а что, если она за
ночь опять отдалилась от него? Нет. Он мог продолжать свой путь с того
места, где остановился накануне, - она снова подарила его приветливым
взглядом.
Проведя день более или менее (скорее менее) приятно, насколько это было
возможно при столь утомительных обстоятельствах, он в шесть часов пополудни
возвращался обратно. От ворот усадьбы до дома было с полмили, и он ехал
шагом по ровной, посыпанной гравием дорожке, когда-то проложенной Никитсом,
как вдруг из-за кустов выскочил мистер Баундерби, да так стремительно, что
лошадь Хартхауса шарахнулась.
- Хартхаус! - крикнул мистер Баундерби. - Вы слышали?
- Что именно? - спросил Хартхаус, оглаживая свою лошадь и мысленно
отнюдь не желая мистеру Баундерби всех благ.
- Стало быть, вы не слышали!
- Я слышал вас, и не только я, но и моя лошадь. Больше ничего.
Мистер Баундерби, потный и красный, стал посреди дороги перед мордой
лошади, дабы его бомба разорвалась с наибольшим эффектом.
- Банк ограбили!
- Не может быть!
- Ограбили этой ночью, сэр. Ограбили очень странным образом. Ограбили с
помощью подделанного ключа.
- И много унесли?
Мистер Баундерби так сильно желал изобразить случившееся событием
необычайной важности, что отвечал даже с некоторой обидой:
- Да нет. Не так чтобы очень много. Но ведь могли бы и много.
- Сколько же?
- Ежели вам так уж непременно хочется узнать сумму, то она не превышает
ста пятидесяти фунтов, - с досадой сказал Баундерби. - Но дело не в
украденной сумме, а в самом факте. Важен факт - произошло ограбление банка.
Удивляюсь вам, что вы этого не понимаете.
- Дорогой мистер Баундерби, - сказал Джеймс, спешиваясь и отдавая
поводья своему слуге, - я отлично это понимаю и до такой степени потрясен
картиной, которая открылась моему внутреннему взору, что лучшего вы и
пожелать не можете. Тем не менее, надеюсь, вы позволите мне поздравить вас -
и, поверьте, от всей души, - что понесенный вами убыток не столь уж велик.
- Благодарствуйте, - сухо обронил Баундерби. - Но вот что я вам скажу -
могли бы унести и двадцать тысяч фунтов.
- Вероятно.
- Вероятно! Еще как, черт возьми, вероятно! - воскликнул мистер
Баундерби, свирепо мотая и тряся головой. - Ведь могли унести и дважды
двадцать тысяч. Даже и вообразить нельзя, что могло бы случиться, ежели бы
грабителям не помешали.
Тут к ним подошла Луиза, а также миссис Спарсит и Битцер.
- Вот дочь Тома Грэдграйнда, не в пример вам, отлично понимает, что
могло бы быть, - похвастался Баундерби. - Упала как подкошенная, когда я
сказал ей! В жизни с ней этого не бывало. Но ведь и случай-то какой! Я так
считаю, что это делает ей честь, да-с!
Она все еще была бледна и едва держалась на ногах. Джеймс Хартхаус
настоял, чтобы она оперлась на его руку, и медленно повел ее к дому; по
дороге он спросил, как произошло ограбление.
- А я вам сейчас скажу, - вмешался Баундерби, сердито подавая руку
миссис Спарсит. - Ежели бы вас так страшно не занимала украденная сумма, я
уже давно сообщил бы вам подробности. Вы знакомы с этой леди (слышите,
леди!), миссис Спарсит?
- Я уже имел удовольствие...
- Отлично. И этого молодого человека, Битцера, вы тоже видели в тот
раз? - Мистер Хартхаус утвердительно наклонил голову, а Битцер стукнул себя
по лбу костяшками пальцев.
- Отлично. Они живут при банке. Может быть, вам известно, что они живут
при банке? Отлично. Вчера вечером, перед закрытием, все было убрано, как
всегда. В кладовой, возле которой спит этот малый, лежало... неважно,
сколько. В маленьком сейфе, в комнате Тома, где хранятся деньги на мелкие
расходы, лежало около ста пятидесяти фунтов.
- Сто пятьдесят четыре фунта семь шиллингов один пенс, - подсказал
Битцер.
- Ну-ну! - оборвал его Баундерби, круто поворачиваясь к нему. -
Потрудитесь не прерывать меня. Хватит того, что меня ограбили, пока вы
изволили храпеть - уж больно вам сладко живется. Так уж не лезьте со своими
семь шиллингов один пенс. Я-то сам не храпел в ваши годы, могу вас уверить.
На пустое брюхо не захрапишь. И не совался никого поправлять, а помалкивал,
хоть был не глупее других.
Битцер угодливо стукнул себя по лбу, всем своим видом показывая, что
такое стоическое воздержание мистера Баундерби одновременно и поразило и
сразило его.
- Около ста пятидесяти фунтов, - повторил мистер Баундерби. -
Том-младший запер деньги в свой сейф, - не очень надежный сейф, но не в этом
дело. Все было оставлено в полном порядке. А ночью, пока этот малый
храпел... миссис Спарсит, сударыня, вы говорите, что слышали, как он храпел?
- Сэр, - отвечала миссис Спарсит, - я не могу сказать с уверенностью,
что слышала именно храп, и следовательно, не берусь утверждать это. Но
зимними вечерами, когда ему случалось уснуть за своим столом, я иногда
слышала хрипы, похожие на те, какие издает человек, страдающий удушьем. И
еще я слышала шип, который позволю себе уподобить звукам, нередко исходящим
от стенных часов. Однако, - продолжала миссис Спарсит с горделивым
сознанием, что она добросовестно исполняет свой долг беспристрастной
свидетельницы, - я отнюдь не хочу бросить тень на его нравственность.
Напротив, я всегда считала Битцера молодым человеком самых высоких моральных
правил; прошу учесть эти мои слова.
- Короче говоря, - едва сдерживая ярость, сказал Баундерби, - пока он
храпел, или хрипел, или шипел, или уж не знаю что еще делал, - словом, пока
он спал, какие-то люди пробрались к сейфу Тома - спрятались ли они заранее в
банке, или проникли туда ночью, еще не установлено, - взломали его и унесли
все деньги. Тут им помешали, и они пустились наутек; открыли главный вход
(дверь была заперта на два поворота, а ключ лежал у миссис Спарсит под
подушкой) и вышли, снова заперев ее на два поворота подделанным ключом; его
нашли сегодня около полудня на улице неподалеку от банка. Спохватились
только утром, когда этот самый Битцер поднялся и начал прибирать помещение.
И вот, посмотрев на сейф Тома, он видит, что дверца приотворена, замок
сломан, а деньги исчезли.
- Кстати, где же Том? - спросил Хартхаус, озираясь.
- Он помогает полиции. - отвечал Баундерби, - и потому остался в банке.
Попробовали бы эти жулики ограбить меня, когда я был в его годах! Ежели бы
они всего восемнадцать пенсов вложили в это дело, и то остались бы в
...Закладка в соц.сетях
