Жанр: Драма
Тяжелые времена
...ы нулю;
но он далеко не был убежден, что если бы ему потребовалось включить ее в
парламентский отчет, он знал бы наверняка, по каким графам ее разнести.
Бывает пора, когда обработка человеческого материала на машинах Времени
идет ускоренным ходом. Юный Томас и Сесси были именно в такой поре, и потому
выделка их совершилась года за два; между тем мистер Грэдграйнд, казалось,
застыл на месте, и никаких перемен в нем не наблюдалось.
Кроме, впрочем, одной, - но эта перемена произошла помимо его
неотвратимого прохождения через машины Времени. На сей раз оно сунуло его в
маленький, трескучий и довольно грязный механизм, приткнутый в глухом углу,
в итоге чего получился член парламента от Кокстауна, пополнивший собой ряды
уважаемых членов - представителей таблицы умножения, великих мастеров по
части крохоборства, достопочтенных глухих джентльменов, слепых джентльменов,
безгласных, безруких и бесчувственных ко всему, что не подсчитано и не
взвешено на аптекарских весах. Недаром же мы живем в христианской стране,
через тысячу восемьсот с лишним лет после нашего Учителя!
Минувшие годы изменили и Луизу, но она росла такая молчаливая и
замкнутая, так тихо в сумерках сидела у камина, глядя, как падают и гаснут
тлеющие угольки, что ее отец, который не бросил лишнего взгляда в ее сторону
с той поры - казалось, это произошло только вчера, - когда он сказал: "Луиза
уже почти взрослая девица", был весьма удивлен, увидев перед собой девицу
совсем взрослую.
- Совсем взрослая девица, - озабоченно сказал мистер Грэдграйнд. -
Ай-ай-ай!
Сделав это открытие, он несколько дней ходил еще более сосредоточенный,
чем обычно, явно обдумывая какое-то важное решение. Наконец, однажды
вечером, когда Луиза пришла пожелать ему доброй ночи, так как он уходил из
дому с тем, чтобы воротиться поздно, - и следовательно, они расставались до
утра, - он обнял ее, ласково посмотрел ей в лицо и сказал:
- Дорогая моя Луиза, ты совсем взрослая!
Она ответила ему быстрым, пытливым взглядом, как в тот давний вечер,
когда он застал ее у цирка; и тотчас потупилась.
- Да, отец.
- Дорогая, - продолжал мистер Грэдграинд, - мне нужно поговорить с
тобой с глазу на глаз об очень важном деле. Приходи в мой кабинет завтра
утром после завтрака - хорошо?
- Да, отец.
- Почему у тебя такие холодные руки, Луиза? Тебе нездоровится?
- Я здорова, отец.
- И весела?
Она опять взглянула на него и улыбнулась своей сдержанной улыбкой.
- Я такая же веселая, отец, какой бываю всегда, вернее, была до сих
пор.
- Вот и отлично, - сказал мистер Грэдграйнд. - Он поцеловал ее и ушел;
а Луиза возвратилась в тихую комнату, похожую на цирюльню, и, подперев
голову рукой, опять стала глядеть на скоротечные искры, столь быстро
обращавшиеся в пепел.
- Ты здесь, Лу? - окликнул ее Том, просунув голову в приоткрытую дверь,
и вошел в комнату. Теперь это был законченный повеса, из самых настоящих, но
далеко не из самых приятных.
- Том, милый, - оказала Луиза, поднимаясь с места и обнимая брата, -
как долго ты не приходил навестить меня!
- Да вот, понимаешь ли, все вечера заняты. А днем старик Баундерби
вздохнуть не дает. Но когда он уж очень разойдется, я умею образумить его,
напомнив о тебе, и мы неплохо ладим. Скажи, Лу, отец ничего такого тебе не
говорил сегодня или вчера?
- Пока нет, Том. Но он только что предупредил меня, что хочет
поговорить со мной завтра утром.
- Ага! Так я и думал, - сказал Том. - Ты знаешь, где он сейчас? -
спросил он тоном заговорщика.
- Нет.
- Так я тебе скажу. Он сидит со стариком Баундерби. Совещаются, и
знаешь где? В банке. А почему в банке, как по-твоему? И это я тебе скажу.
Чтобы уши миссис Спарсит были подальше.
Положив руку на плечо брата, Луиза все еще смотрела в огонь. Томас
взглянул ей в лицо с большим вниманием, чем обычно, и, обняв ее одной рукой,
ласкательно привлек к себе.
- Ты меня очень любишь, Лу?
- Очень, хоть ты и слишком редко навещаешь меня.
- Ну вот, дорогая сестрица, мысли наши сходятся. Мы ведь могли бы
гораздо чаще видеться, правда? Почти что не расставаться, правда? Если бы ты
решилась на... уж я знаю, на что, - для меня это было бы просто чудесно.
Лучшего и желать нельзя. То-то зажили бы!
Не зная, как истолковать ее задумчивое молчание, он глядел на нее
хитрым, испытующим взглядом; но ничего не мог прочесть на ее лице. Тогда он
крепко обнял сестру и поцеловал ее в щеку. Она ответила на его поцелуй,
по-прежнему не сводя глаз с огня.
- Ну так, Лу! Я только забежал сообщить тебе, что происходит; хоть я и
думал, что ты уже знаешь, а если нет, то догадалась. А теперь мне пора, меня
ждут к одной компании. Ты не забудешь, что очень любишь меня?
- Нет, Том, не забуду.
- Ты у меня умница, - сказал Том. - Прощай, Лу.
Она сердечно простилась с ним и проводила его на крыльцо, откуда видны
были бледные отсветы далеких огней Кокстауна. Устремив взор в ту сторону,
она прислушивалась к удаляющимся шагам брата. Шаги были частые, быстрые -
казалось, они радовались тому, что уходят прочь от Каменного Приюта; и еще
долго после того, как Том ушел, она стояла неподвижно среди наступившей
тишины. Словно она не только в огне камина внутри дома, но и в огнистой мгле
вне его стен пыталась разглядеть, какой добротности тканье изготовит
величайший и древнейший мастер - седое Время - из кудели, уже спряденной им
в женщину. Но ткальня его - потаенное место, работа ее не слышна, а рабочие
руки безгласны.
ГЛАВА XV
Отец и дочь
Сам мистер Грэдграйнд ничем не походил на Синюю бороду, однако кабинет
его с полным основанием можно было назвать синей комнатой, ввиду обилия в
нем Синих книг. Что бы им ни надлежало доказать (а доказать они, как
правило, могут, что угодно), доказывала здесь вся многотомная армия их,
неуклонно пополняемая новобранцами. В этом заколдованном покое самые сложные
социальные вопросы вычислялись, подытоживались и благополучно улаживались, -
но, к сожалению, те, кого они касались, лишены были возможности узнать об
этом. Подобно астроному, который сидел бы в обсерватории без окон и устроил
звездную вселенную единственно при помощи пера, чернил и бумаги, мистер
Грэдграйнд в своей обсерватории (а таких очень много) мог не приглядываться
к мириадам человеческих существ, кишевших вокруг него, а потому вершил их
судьбы на грифельной доске, утирая им слезы грязным огрызком губки.
В эту-то обсерваторию - мрачноватую комнату, украшенную убийственно
точными часами, которые каждую отмеренную секунду сопровождали зловещим
стуком, словно приколачивали крышку гроба, - и пришла на другое утро Луиза.
Одно из окон выходило на Кокстаун; и когда она села подле письменного стола
мистера Грэдграйнда, взору ее открылись высокие трубы и длинные спирали
дыма, угрюмо поднимавшиеся вдали.
- Дорогая Луиза, - начал ее отец, - я вчера вечером предупредил тебя о
предстоящем серьезном разговоре между нами и просил тебя отнестись
внимательно к тому, что я имею сказать тебе. Ты получила столь образцовое
воспитание и - я счастлив, что могу засвидетельствовать это, - так блестяще
оправдала мои надежды, что я вполне полагаюсь на твой здравый смысл. Ты не
мечтательница, не горячая голова; ты привыкла судить обо всем трезво,
бесстрастно, руководствуясь разумом и расчетом. И я знаю, что именно так ты
взглянешь на то, что я намерен сообщить тебе.
Он помолчал, словно надеясь услышать что-нибудь в ответ. Но Луиза не
проронила ни слова.
- Луиза, дорогая моя, у меня просят твоей руки.
Опять он помолчал, и опять она не сказала ни слова. Это так удивило
его, что он счел нужным повторить: "Просят твоей руки, дорогая". На что она
отвечала, видимо, без малейшего волнения:
- Я слышу, отец. Я очень внимательно слушаю, уверяю вас.
- Отлично! - Мистер Грэдграйнд, успокоенный, одобрительно улыбнулся. -
Ты даже более рассудительна, чем я ожидал, Луиза. Или, быть может, ты уже
приуготовлена к тому, что мне поручено объявить тебе?
- Не могу ответить вам, отец, пока не узнаю, о чем идет речь. Но
приуготовлена или нет, я хочу все услышать из ваших уст.
Странное дело - мистер Грэдграйнд в эту минуту далеко не был так
невозмутимо спокоен, как его дочь. Он взял в руки разрезальный нож, повертел
его, положил обратно, опять взял в руки и даже, прищурив один глаз,
посмотрел вдоль лезвия, обдумывая, что сказать.
- Твои слова, дорогая Луиза, вполне разумны. Так вот, я согласился
уведомить тебя о том, что... короче говоря, мистер Баундерби сообщил мне,
что он много лет с особенным интересом и радостью следил за твоим развитием
и много лет питал надежду, что, наконец, наступит час, когда он сделает тебе
предложение. Этот час, которого он так долго и с таким упорным постоянством
дожидался, теперь настал. Мистер Баундерби через меня просит твоей руки и
поручил мне поставить тебя об этом в известность и выразить от его имени
надежду, что ты отнесешься к его просьбе благосклонно.
Молчание. Глухое тиканье убийственно точных часов. Черный, густой дым
вдалеке.
- Отец, - сказала Луиза, - вы думаете, что я люблю мистера Баундерби?
Этот неожиданный вопрос крайне расстроил мистера Грэдграйнда.
- Дитя мое, - отвечал он, - я... право же... не берусь судить об этом.
- Отец, - продолжала Луиза все тем же ровным, невозмутимым тоном, - вы
требуете, чтобы я любила мистера Баундерби?
- Нет, дорогая моя, нет. Я ничего не требую.
- Отец, - так же спокойно продолжала она, - мистер Баундерби требует,
чтобы я любила его?
- Право же, дорогая, очень трудно ответить на твой вопрос...
- Трудно ответить "да" или "нет", отец?
- Разумеется, дорогая. Ибо, - тут можно было пуститься в теоретические
выкладки, и мистер Грэдграйнд воспрянул духом, - ибо ответ в данном случае
существенно зависит от того, какое значение мы вкладываем в это слово.
Мистер Баундерби вполне отдает справедливость тебе, равно как и себе самому,
и поэтому всякие притязания на какие-либо фантазии, химеры или романтические
бредни (все это синонимы) исключаются. Недаром ты росла на глазах у мистера
Баундерби. Он слишком уважает твой здравый смысл, не говоря уже о
собственном, чтобы ему пришло в голову обращаться к тебе с подобными
причудами. Посему, само по себе это слово - я, дорогая, только высказываю
свое мнение, - быть может, не вполне уместно.
- Каким словом вы советуете заменить его, отец?
- Дорогая Луиза, - отвечал мистер Грэдграйнд, окончательно оправившись
от овладевшего им было смущения, - я бы советовал тебе (поскольку ты об этом
просишь) рассмотреть этот вопрос в точности так же, как ты привыкла
рассматривать любой другой вопрос, а именно - обратиться к фактам. Люди
невежественные и взбалмошные склонны усложнять такого рода случаи разными не
относящимися к делу фантазиями и другими нелепостями, кои, ежели
разобраться, вообще не существуют в природе; мне незачем говорить тебе, что
ты на это не способна. Каковы же в данном случае факты? Тебе, круглым
счетом, двадцать лет; мистеру Баундерби, круглым счетом, пятьдесят.
Следовательно, имеется некоторое несоответствие возрастов; что касается
средств и положения, то тут не только нет несоответствия, а напротив, налицо
полное отсутствие такового. Отсюда вытекает вопрос: может ли сие одно
несоответствие служить препятствием к вступлению в подобный брак? Разбирая
этот вопрос, не следует пренебрегать статистическими данными, коими мы в
настоящее время располагаем касательно браков, заключаемых в Англии и
Уэльсе. Цифры показывают, что число неравных по возрасту браков весьма
велико, причем свыше трех четвертей этого числа приходится на случаи, когда
старший из брачующихся именно жених. Небезынтересно отметить, что
повсеместное преобладание этого закона подтверждается теми подсчетами,
которые мы произвели на основании сведений, собранных среди туземцев
путешественниками по Британским владениям в Индии, а также в значительной
части Китая и среди калмыков, населяющих Татарию. Итак - несоответствие, о
котором я упомянул, можно почти не считать таковым, и (собственно говоря)
оно все равно что не существует.
- Чем вы предлагаете заменить то слово, которое я употребила и которое
вы нашли неуместным? - спросила Луиза все так же сдержанно и холодно,
вопреки обнадеживающим выводам, к которым пришел ее отец.
- Мне кажется, Луиза, - отвечал мистер Грэдграйнд, - что это яснее
ясного. Строго придерживаясь фактов, ты задаешь себе вопрос: фактически -
мистер Баундерби сделал мне предложение? Да, сделал. Остается
один-единственный вопрос: принять ли его предложение? Что может быть яснее?
- Принять ли его предложение? - медленно, с расстановкой повторила
Луиза.
- Вот именно. И мне, твоему отцу, Луиза, отрадно сознавать, что на твое
решение не могут повлиять ни образ мыслей, ни образ жизни, свойственные
многим молодым девушкам.
- Нет, отец, - подтвердила она, - не могут.
- Теперь предоставляю тебе самой судить, - сказал мистер Грэдграйнд. -
Я изложил тебе обстоятельства дела так, как они обычно понимаются людьми
практическими; так в свое время обстояло дело между мной и твоей матерью. В
остальном, дорогая моя Луиза, слово за тобой.
С самого начала разговора она пристально смотрела ему в лицо. Теперь и
он, откинувшись на спинку кресла, в свою очередь устремил на нее взгляд
глубоко посаженных глаз, - и, быть может, то была минута, когда он мог бы
угадать ее смятение, почувствовать, что она готова броситься к нему на грудь
и излить перед ним душу. Но чтобы понять ее порыв, ему пришлось бы одним
прыжком перескочить через искусственные преграды, которые он долгие годы
воздвигал между собой и человеческим естеством, чья сокровенная сущность не
поддается тончайшим ухищрениям алгебры и не поддастся до самого того дня,
когда в последний раз на земле возгласит труба архангела и даже алгебра
будет развеяна в прах *. Для такого прыжка преграды были слишком
многочисленны и высоки. Не прочтя в его взгляде ничего кроме черствой,
бездушной деловитости, она снова замкнулась в себе: и минута канула в
бездонные глубины прошлого, где исчезают все упущенные мгновения.
Она отвела глаза и так долго молчала, глядя в окно, выходящее на
Кокстаун, что отец в конце концов спросил ее:
- Ты ищешь совета у фабричных труб, Луиза?
- Сейчас там только дым, скучный, медлительный дым. Но когда приходит
ночь, огонь вырывается наружу, отец! - отвечала она, бросив на него быстрый
взгляд.
- Разумеется, Луиза, это известно. Я не совсем понимаю, какое это имеет
отношение... - Надо отдать ему справедливость - он в самом деле ничего не
понял.
Она небрежно повела рукой, словно отмахиваясь от его вопроса, и, снова
посмотрев ему прямо в глаза, сказала:
- Я часто думаю о том, что жизнь очень коротка. Это замечание имело
столь явное касательство к его излюбленному предмету, что он тотчас прервал
ее:
- Несомненно, дорогая, жизнь коротка. Однако доказано, что в последние
годы продолжительность человеческой жизни возрастает. Подсчеты различных
обществ по страхованию жизни и выплате ренты, наряду с другими бесспорными
данными, установили этот факт.
- Я говорю о своей жизни, отец.
- Ах, вот оно что! Тем не менее, - сказал мистер Грэдграйнд, - мне
незачем объяснять тебе, Луиза, что она подчинена тем же законам, что и все
жизни в совокупности.
- Пока она длится, я хотела бы совершить то малое, что в моих силах и
на что я способна. Так не все ли равно?
Мистер Грэдграйнд. сбитый с толку этим неожиданным выводом, переспросил
с недоумением:
- Почему все равно? Что именно все равно, дорогая?
- Мистер Баундерби, - не ответив отцу, продолжала она, отчеканивая
каждое слово, - сделал мне предложение. Вопрос, который я должна задать
себе, гласит: принять ли его предложение? Так ведь, отец? Вы так объяснили
мне. Так или нет?
- Именно так, дорогая.
- Пусть так и будет. Если мистер Баундерби согласен взять меня в жены
на таких условиях, я принимаю его предложение. Передайте ему мой ответ хоть
сегодня, отец. Повторите его по возможности слово в слово, - я хочу, чтобы
он знал все, что я сказала.
- Это очень хорошо, дорогая, что ты стоишь за точность, - похвалил
мистер Грэдграйнд. - Я непременно исполню твою просьбу. Нет ли у тебя особых
пожеланий относительно того, на когда назначить свадьбу?
- Никаких, отец. Не все ли равно?
К концу разговора он придвинулся поближе к дочери и взял ее руку в
свои. Но когда она повторила этот странный вопрос, он насторожился, словно
его слух поразил какой-то диссонанс. Он помолчал, внимательно посмотрел на
дочь и, не выпуская ее руки, сказал:
- Луиза, я не счел нужным задать тебе один вопрос, ибо я мысли не
допускал, что на него возможны два ответа. Но, пожалуй, лучше спросить тебя
для верности. Скажи, ты втайне никому другому не давала слова?
- Отец, - почти с гневом возразила она, - кому другому могла я дать
слово? Кого я видела? Где бывала? Какие чувства знало мое сердце?
- Дорогая моя Луиза, - сказал мистер Грэдграйнд, успокоенный и весьма
довольный, - я заслужил твой упрек. Но я хотел только исполнить свой долг.
- Что знаю я, отец, о самой себе? - негромко сказала Луиза. - О своих
склонностях и вкусах, стремлениях и чувствах, о всем том, что могло бы
зародиться во мне? Могла ли я вырваться из круга доказуемых истин и
осязаемых явлений? - Она безотчетно сжала руку, как будто держала в ней
какой-то твердый предмет, потом медленно разогнула пальцы, словно высыпая
горсть золы или праха.
- Дорогая моя, - подтвердил ее в высшей степени практический родитель,
- ты права, ты совершенно права.
- Как могли вы, отец, задать подобный вопрос мне? Невинные прихоти,
столь свойственные детям - о чем даже я знаю понаслышке, - никогда не
находили приюта в моей душе. Вы так заботливо берегли меня, что сердце мое
никогда не было сердцем ребенка. Вы так образцово воспитывали меня, что мне
никогда не снились детские сны. Вы так мудро растили меня, отец, от колыбели
до сего часа, что я никогда не знала ни детской веры, ни детского страха.
Мистер Грэдграйнд даже растрогался, услышав такое признание своего
успеха.
- Моя дорогая Луиза, - проговорил он, - ты сторицей вознаграждаешь мои
труды. Поцелуй меня, дочка.
И дочь поцеловала его. Не выпуская ее из своих объятий, он продолжал:
- Теперь я могу сказать тебе, любимое дитя мое, что я счастлив здравым
решением, к которому ты пришла. Мистер Баундерби человек весьма
замечательный, а что касается маленького - я бы сказал, едва уловимого -
несоответствия между вами, то ты с самого начала так настроила свои мысли,
что его как бы и не существует. Это именно та цель, которую я всегда видел
перед собой: воспитать тебя так, чтобы ты, будучи еще очень молодой, имела
(если можно так выразиться) почти любой возраст. Поцелуй меня еще раз,
Луиза. А теперь пойдем к твоей матушке.
Они направились в гостиную, где почтенная леди, не склонная ни к каким
фокусам, как обычно, возлежала на диване, а подле нее сидела Сесси с работой
в руках. Когда они вошли, она подала кое-какие слабые признаки жизни, и
немного погодя бледный транспарант занял сидячее положение.
- Миссис Грэдграйнд, - провозгласил ее супруг, с явным нетерпением
дожидавшийся конца этого подвига, - позвольте представить вам миссис
Баундерби.
- Вот как? - сказала миссис Грэдграйнд. - Я вижу, дело сладилось! Ну
что ж, Луиза, надеюсь, здоровье твое выдержит, но ежели у тебя станет болеть
голова с первого дня замужества, как случилось со мной, то, по совести
говоря, ничего завидного тут нет, хотя ты, конечно, уверена, что очень даже
есть, все девушки так думают. Впрочем, поздравляю тебя, дорогая, и желаю
тебе, чтобы твои ологические науки пошли тебе впрок, от души желаю! Обними
меня, Луиза, только не задень за правое плечо, оно мозжит у меня с самого
утра. А теперь, - захныкала миссис Грэдграйнд, снова натягивая на себя все
свои шали после состоявшегося материнского объятия, - я день-деньской буду
мучиться, потому что как же мне называть его?
- Миссис Грэдграйнд, - грозно вопросил ее супруг, - о чем вы говорите?
- О том, мистер Грэдграйнд, как мне называть его, когда он женится на
Луизе! Как-то я же должна буду называть его. Ведь немыслимо, - сказала
миссис Грэдграйнд, не то с обидой, не то озабоченная соблюдением правил
вежливости, - постоянно обращаться к нему, никак его не называя. Я не могу
звать его Джосайя, потому что не выношу этого имени. Звать его Джо вы
никогда мне не позволите, вы сами отлично это знаете. Так что же? Своего
собственного зятя я должна называть "мистер"? Думается мне, что нет, ежели
только мое семейство не решило, что пришла пора, когда бедную больную можно
топтать ногами. Ну, так как же мне все-таки звать его?
Поскольку никто из присутствующих не предложил выхода из столь
затруднительного положения, миссис Грэдграйнд на время переселилась в лучший
мир, успев, однако, присовокупить к своей духовной такой пункт:
- А относительно свадьбы, Луиза, я прошу только одного - и прошу с
дрожью в сердце, которая, верь не верь, пробирает меня до самых пяток, -
пусть она будет поскорей. Иначе, я уже знаю, и, минуты покою мне не будет.
Когда мистер Грэдграйнд произнес "миссис Баундерби", Сесси резко
повернула голову и устремила на Луизу взгляд, полный тревоги, и удивления, и
жалости, и горя, и еще многого другого. Луиза знала это, видела, хоть и не
глядела на Сесси. С той минуты Луиза круто переменилась к Сесси - была с ней
холодна, высокомерна и не допускала ее до себя.
Муж и жена
Мистер Баундерби, узнав о своем счастье, прежде всего со страхом
подумал о том, что радостную весть необходимо сообщить миссис Спарсит. Он
решительно не знал, как за это взяться и каковы могут быть последствия
такого шага. Соберет ли она немедля свои пожитки и укатит к леди Скэджерс,
или наотрез откажется покинуть его дом; разразится слезами или бранью; будет
просить или требовать; разобьет ли новость ее сердце, или она разобьет
зеркало - об этом мистер Баундерби мог только гадать. Однако выбора у него
не было, - как ни верти, а сделать дело нужно; поэтому, после нескольких
неудачных попыток изъясниться на бумаге, он решил прибегнуть к помощи устной
речи.
По дороге домой, в тот вечер, который он отвел для сей знаменательной
беседы, он предосторожности ради зашел в аптеку и приобрел пузырек самых
крепких нюхательных солей. "Ей-ей! - сказал себе мистер Баундерби. - Ежели
она вздумает падать в обморок, я уж, во всяком случае, сдеру всю кожу с ее
носа". Но даже оснащенный столь действенным оружием, он вошел в собственный
дом далеко не героем и явился перед предметом своих опасений с виноватым
видом собаки, только что побывавшей в кладовой.
- Добрый вечер, мистер Баундерби!
- Добрый вечер, сударыня, добрый вечер. - Он пододвинул к огню свое
кресло, а миссис Спарсит свое отодвинула, словно говоря: "Ваш камин, сэр. Я
вполне признаю это - можете занять его весь, ежели считаете, что так надо".
- Не удаляйтесь на Северный полюс, сударыня! - сказал мистер Баундерби.
- Благодарю вас, сэр, - отвечала миссис Спарсит и передвинула кресло
обратно, хотя и не совсем на старое место.
Мистер Баундерби молча смотрел, как она острыми кончиками ножниц
протыкала в куске батиста дырки, кои, судя по всему, каким-то загадочным
образом должны были служить ему украшением, и это ее занятие, вкупе с
густыми бровями и римским носом, сильно напоминало работу коршуна над
глазами неподатливой пичужки. Она была так поглощена своим делом, что прошло
довольно много времени, прежде чем она взглянула на него; но как только это
произошло, он заручился ее вниманием, многозначительно тряхнув головой.
- Миссис Спарсит, сударыня, - начал мистер Баундерби, засовывая руки в
карманы и ощупывая правой рукой пробку купленного им пузырька, дабы
убедиться, что ее легко вынуть. - Мне незачем говорить вам, что вы не только
высокородная и высокопросвещенная особа, но и дьявольски разумная женщина.
- Сэр, - отвечала сия особа, - не в первый раз я удостоена чести
слышать от вас похвалу мне в подобных выражениях.
- Миссис Спарсит, сударыня, - объявил мистер Ба-ундерби, - я намерен
удивить вас.
- Да, сэр? - сказала миссис Спарсит вопросительно, но с полным
спокойствием. Отложив рукоделье, она стала разглаживать свои митенки,
которые носила почти не снимая.
- Я, сударыня, намерен жениться на дочери Тома Грэдграйнда.
- Да, сэр, - отвечала миссис Спарсит. - Надеюсь, вы будете счастливы,
мистер Баундерби. О, я очень надеюсь, что вы будете счастливы, сэр! - Она
сказала это столь покровительственно и вместе с тем участливо, что
Баундерби, который меньше растерялся бы, если бы она запустила в зеркало
свою рабочую шкатулку или грохнулась без чувств на коврик перед камином,
плотно всадил пробку в пузырек с нюхательными солями и подумал: "Ах, чтоб
ей! Кто бы мог предвидеть, что она так отнесется к делу?"
- От всего сердца, сэр, - сказала миссис Спарсит не без высокомерия, -
с самой этой минуты она явно присвоила себе право всегда и неизменно жалеть
его, - желаю вам полного счастья.
- Сударыня, - отвечал Баундерби несколько обижен
...Закладка в соц.сетях
