Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
...е отец получил место пономаря. Люди
почтенные признали его человеком столь хорошего поведения, что решили
оказать ему покровительство. "Будь смиренным, Урия, - учил меня отец, - и ты
далеко пойдешь. Это всегда твердили и мне и тебе в школе, и так оно будет
лучше. Будь смиренным, и ты добьешься своего". И в самом деле, вышло
неплохо.
Тут я впервые узнал, что отвратительное, лицемерное, показное смирение
было наследственным в семье Хипа. Я видел жатву, но никогда не думал о
посеве.
- Когда я был совсем мальчишкой, я понял, чего можно добиться
смирением, и с тех пор от смирения не отступал. Я ел мой кусок хлеба с
аппетитом, но смиренно. Смиренно я покончил с учением и сказал себе:
"Держись крепче". Вы предложили обучать меня латыни, но я лучше знал, что
мне нужно. "Людям нравится быть выше тебя, - говаривал мой отец, - вот ты и
пригибайся". Я и теперь, мистер Копперфилд, полон смирения, но все-таки
какая-то власть у меня уже есть.
Говорил он все это, - я был уверен, ибо видел освещенное луной его
лицо, - ради того, чтобы я знал о его решении вознаградить себя и
воспользоваться своей властью. Я никогда не сомневался в его низости,
хитрости и озлобленности, но тут впервые я понял, какой неумолимой,
мстительной и подлой может стать натура человека, которую так долго, с самых
ранних лет подавляли.
Этот рассказ был приятен мне хотя бы тем, что Урия отпустил мою руку,
чтобы снова обеими руками погладить подбородок. Освободившись от него, я
решил этим воспользоваться, и дальше мы шли рядом, но уже не под руку, и
весь остальной путь до дому почти не разговаривали.
То ли мое сообщение оказало благотворное действие на его расположение
духа, то ли ему доставили удовольствие размышления о прошлом, - не могу
сказать, но, во всяком случае, расположение духа у него улучшилось. За
обедом он говорил больше, чем обычно, спросил свою мать (которая была
освобождена от своих обязанностей с того момента, как мы возвратились
домой), не слишком ли он стар, чтобы оставаться холостяком, а однажды бросил
такой взгляд на Агнес, что я готов был отдать все на свете за удовольствие
сбить его с ног.
Когда мы, трое мужчин, остались одни после обеда, он еще больше
осмелел. Вина он почти не пил, и эта смелость, мне кажется, вызвана была его
торжеством и усугублялась искушением сделать меня свидетелем того, что
происходит.
Накануне я заметил, что он старался подпоить мистера Уикфилда, и,
уловив взгляд, брошенный на меня Агнес, когда она уходила, я ограничился
одной-единственной рюмкой и предложил последовать за Агнес. И теперь я хотел
поступить точно так же, но Урия меня опередил.
- Мы редко видим нашего гостя, сэр, - обратился он к мистеру Уикфилду,
сидевшему - как это было непохоже на прежние времена! - в конце стола. - И я
предлагаю выпить в его честь. Одну-две рюмки, если вы не возражаете. За ваше
здоровье и счастье, мистер Копперфилд!
Я вынужден был сделать вид, будто пожимаю ему руку, которую он протянул
через стол, а затем, совсем с другим чувством, пожал руку несчастного
джентльмена, его компаньона.
- А теперь, мой компаньон, - продолжал Урия, - я беру на себя
смелость... может быть, и вы предложите какой-нибудь тост, который доставит
удовольствие Копперфилду?
Не буду останавливаться на том, как мистер Уикфилд предлагал выпить за
мою бабушку, за мистера Дика, за Докторс-Коммонс и Урию, и как всякий раз он
выпивал по две рюмки; не буду описывать, как он, сознавая свою слабость,
безуспешно пытался с ней бороться, как он мучился от стыда за поведение Урии
и вместе с тем хотел его ублажить, и как ликовал Урия, извиваясь и унижая
его на моих глазах. Тяжело мне было это видеть, и моя рука отказывается об
этом писать.
- А теперь, мой компаньон, - сказал, наконец, Урия, - и я хочу
предложить еще один тост, но смиренно прошу налить рюмку до краев, потому
что этот тост - за самое прелестное создание женского пола!
У отца Агнес рюмка была пуста. Он поставил ее на стол, взглянул на
портрет, на который так была похожа Агнес, поднес ко лбу руку и откинулся на
спинку кресла.
- Я человек слишком ничтожный и смиренный, чтобы пить за ее здоровье, -
продолжал Урия, - но я преклоняюсь... я обожаю ее!
Если бы ее отец испытывал любую физическую боль, мне не было бы так
страшно, как тогда, когда я увидел, какие душевные муки он терпит, сжимая
обеими руками голову.
- Агнес, - воскликнул Урия, то ли не глядя па него, то ли не понимая
его состояния, - Агнес Уикфилд, могу смело сказать, прелестнейшая из женщин!
Разрешите говорить откровенно среди друзей - быть ее отцом большая честь, но
быть ее мужем...
Избави меня бог когда-нибудь еще слышать такой вопль, какой издал отец,
поднявшись из-за стола!
- В чем дело? - смертельно побледнев, произнес Урия. - Надеюсь, мистер
Уикфилд, вы не сошли с ума? Да, я домогаюсь сделать вашу Агнес - своей
Агнес, но на это у меня такие же права, как и у любого. Больше прав, чем у
любого другого!
Я охватил руками мистера Уикфилда, я умолял его успокоиться, я заклинал
его всем, что только мог придумать, и прежде всего его любовью к Агнес. Он
обезумел. Рвал на себе волосы, бил себя по голове, отталкивал меня, старался
освободиться, не говоря ни слова и ничего не видя; точно слепой, он
устремился неведомо куда... Глаза его были выпучены, лицо искажено -
страшное зрелище!
Бормоча что-то несвязное, но с необыкновенным жаром я умолял его
опомниться и выслушать меня. Я молил его подумать об Агнес, об Агнес и обо
мне, молил вспомнить, как мы росли вместе с Агнес и как я любил и уважал ее
- радость его и гордость. Я всячески старался вызвать перед ним образ Агнес,
даже упрекал в том, что он не щадит ее, так как она может узнать о
происшедшей сцене.
Может быть, мои старания помогли в какой-то мере, а может быть,
припадок его начал ослабевать сам собой, но постепенно он стал вырываться из
моих рук все слабее и все чаще на меня поглядывал, сначала очень странно, а
затем взор его стал более осмысленным. Наконец он произнес:
- Я это знаю, Тротвуд... Мое любимое дитя и вы... да, я знаю! Но
посмотрите на него!
Он показал на Урию - бледный, застигнутый врасплох, тот с яростью
сверкал глазами из какого-то угла, обманутый, очевидно, в своих расчетах.
- Посмотрите на моего мучителя! - продолжал мистер Уикфилд. - Из-за
него я мало-помалу потерял свое имя и репутацию, мир и покой, дом и семейный
очаг.
- Вернее, я сохранил вам ваше имя и репутацию, мир и покой, - быстро
сказал Урия с видом хмурым и смущенным, желая выйти из неловкого положения.
- Оставьте эти глупости, мистер Уикфилд! Если я немного забежал вперед, а вы
этого не ждали, что ж, я могу повернуть назад. Какой кому от этого вред?
- Я всегда знал - у каждого есть своя цель, - сказал мистер Уикфилд, -
и я убедился, что его связывает со мною голый расчет. Но взгляните на него!
О! Поглядите, что это за человек!
- Лучше остановите его, Копперфилд, если можете! - крикнул Урия,
вытянув по направлению ко мне длинный указательный палец. - А не то -
берегитесь! - он, пожалуй, скажет нечто такое, о чем потом пожалеет, да и вы
пожалеете, что это слышали!
- Я расскажу все! - с отчаянием вскричал мистер Уикфилд. - Если я
нахожусь в вашей власти, так почему же мне не быть во власти кого угодно!
- Говорю вам, берегитесь! - снова предостерег меня Урия. - Если вы не
заткнете ему рот, вы ему не друг! Почему вам не быть во власти кого угодно,
мистер Уикфилд? Потому, что у вас есть дочь. Ведь нам обоим кое-что
известно, не так ли? Не дразните собак! Что до меня - я их дразнить не буду.
Разве вы не видите, что я человек смиренный, насколько это возможно?
Повторяю, если я зашел слишком далеко, мне очень жаль. Чего вы еще хотите,
сэр?
- О Тротвуд, Тротвуд! - ломая руки, вскричал мистер Уикфилд. - Как я
опустился с той поры, когда впервые увидел вас в этом доме! Уже тогда я
начал скользить вниз, но какой страшный, страшный путь я проделал с той
поры! Слабость - вот что меня погубило! Слишком слаб я был, предаваясь
воспоминаниям, и слишком слаб, стараясь забыться. Моя тоска по матери моего
ребенка привела к болезни и к болезни привела любовь к ребенку. Я заражал
все, к чему ни прикасался. Я принес несчастье той, кого я так любил! О!
Вы-то это знаете! Я считал, что могу беззаветно любить только одно существо,
и никого больше, я считал, что могу оплакивать только одно умершее существо
и не плакать вместе с теми, кто кого-нибудь оплакивает, так же как и я. И
опыт всей моей жизни обратился против меня! Я терзал свое малодушное сердце,
а оно терзало меня. В своем горе я был жалок, жалок был в любви, жалки были
мои несчастные попытки бежать от тяжких испытаний любви и горя! И вот теперь
я - развалина. О! Вы должны меня сторониться, вы должны меня ненавидеть!
Он упал в кресло и начал тихо всхлипывать. Возбуждение его угасало.
Урия вышел из своего угла.
- Я знаю далеко не все из того, что я делал в невменяемом состоянии, -
сказал мистер Уикфилд и протянул ко мне руки, словно умолял не осуждать его.
- Но он-то знает превосходно, - мистер Уикфилд имел в виду Урию Хипа, - так
как всегда был около меня и нашептывал, что я должен делать. Это жернов на
моей шее. Вы видите, он уже живет - у меня в доме, вы видите, он мой
компаньон... А только что вы его слышали. Ну, что мне еще остается сказать?
- Вы могли бы и этого не говорить, и было бы лучше, если бы вы вообще
ничего не говорили, - заметил Урия вызывающе и вместе с тем вкрадчиво. - Вы
не вели бы себя так, если бы не напились. Завтра вы одумаетесь, сэр. А если
я и сказал слишком много или больше, чем хотел, что за беда? Я же на этом не
настаивал!
Дверь открылась, и вошла Агнес; в лице ее не было ни кровинки, она
обняла отца за шею и твердо сказала:
- Папа, вы нездоровы, идемте со мной.
Он прильнул головой к ее плечу, словно под гнетом нестерпимого стыда, и
вышел с ней. Только на мгновение ее взгляд встретился с моим, но я понял -
она знала, что произошло.
- Я не ожидал, мистер Копперфилд, что он будет так буйствовать, -
сказал Урия. - Но не беда! Завтра мы будем друзьями. Это только послужит ему
на пользу. О его пользе я смиренно забочусь.
Я промолчал и поднялся наверх в ту тихую комнатку, где Агнес так часто
сидела около меня, когда я корпел над книгами. До позднего вечера ко мне
никто не приходил. Я взял какую-то книгу и пытался читать. Пробило полночь,
я все еще читал, не зная и не понимая, что читаю, как вдруг Агнес тихо
коснулась моего плеча:
- Рано утром вы уезжаете, Тротвуд. Попрощаемся. - Она недавно плакала,
но теперь ее лицо было так спокойно и так прекрасно! - Да благословит вас
господь, - протягивая мне руку, сказала она.
- Дорогая Агнес, я вижу, вы не хотите говорить о сегодняшнем вечере. Но
неужели ничего нельзя сделать?
- Надо уповать на бога, - ответила она.
- Может быть, я могу что-нибудь сделать? Ведь я-то прихожу к вам с
моими горестями.
- И от этого мне легче выносить мои горести, - сказала она. - Нет,
дорогой Тротвуд, вы ничем не поможете.
- Быть может, дорогая Агнес, это смелость с моей стороны советовать
вам, потому что нет у меня вашей доброты, решительности, благородства, но вы
знаете, как я вас люблю и чем обязан вам... Ведь вы не принесете себя в
жертву ложно понятому чувству долга? Скажите, Агнес!
Никогда не видел я ее такой взволнованной. Она высвободила свою руку из
моей и отступила на шаг.
- Дорогая Агнес! Скажите, что у вас нет таких мыслей. Вы для меня
неизмеримо больше, чем сестра! Подумайте о том, что ваше сердце и такая
любовь, как ваша, - бесценный дар!
О! Долго еще я видел потом это лицо и этот мимолетный взгляд, в котором
не было ни удивления, ни упрека, ни сожаления! О! Долго еще я видел потом,
как этот взгляд растворился в чудесной улыбке, когда она сказала, что не
боится за себя и я не должен за нее бояться, и, назвав меня братом, ушла!
Было еще темно, когда у ворот гостиницы я занял место на крыше кареты.
Перед самым отъездом стало рассветать, я сидел, думая об Агнес, как вдруг
сбоку внезапно вырисовалась в предрассветной мгле голова Урии.
- Копперфилд! - хрипло прошептал он, уцепившись за железную скобу на
крыше. - Прежде чем вы уедете, вам, должно быть, приятно будет узнать, что
мы помирились. Я уже заходил к нему в комнату, и мы все уладили. Хоть я
человек маленький, смиренный, но, ведь вы знаете, я ему полезен, а когда он
не пьян, он блюдет свои интересы. А какой он, несмотря ни па что, приятный
человек, мистер Копперфилд!
Я принудил себя выразить удовольствие, что Урия попросил прощения.
- Ну, это пустяки! Если ты человек маленький и смиренный, что стоит
попросить прощения! Это так легко! Послушайте, вам когда-нибудь приходилось
срывать незрелую грушу, мистер Копперфилд? - дергаясь, спросил он.
- Приходилось.
- Вот вчера вечером это сделал я, - продолжал он. - Но она созреет.
Надо только подождать. Я умею ждать.
Расточая свои прощальные пожелания, он опустился наземь в тот момент,
когда кучер уселся на козлы. Кажется, Урия что-то жевал, чтобы холодный
утренний воздух не застудил ему горло. Но челюсти его двигались так, словно
груша уже созрела, и он со смаком облизывал губы.
ГЛАВА XL
Странник
Мы вели в тот вечер на Бэкингем-стрит очень серьезный разговор о
домашних событиях, подробно изложенных мною в последней главе. Бабушка была
глубоко ими заинтересована и больше двух часов шагала, скрестив руки, взад и
вперед по комнате. Когда случалось ей быть в сильном расстройстве чувств,
она всегда совершала такое упражнение в ходьбе, а степень ее расстройства
всегда можно было определить по длительности ее прогулки. На этот раз она
была в таком волнении, что нашла нужным открыть дверь в спальню и дать себе
больше простора, чтобы прохаживаться по обеим комнатам, и пока мы с мистером
Диком тихо сидели у камина, она ровными шагами измеряла пространство по
одной и той же линии, то появляясь, то исчезая, регулярно, как маятник.
Когда мистер Дик отправился к себе спать и мы с бабушкой остались одни,
я сел писать письмо двум старым леди. Бабушка устала от ходьбы и присела у
камина, подобрав, по обыкновению, подол платья. Но, вместо того чтобы,
приняв обычную свою позу, поставить на колено стакан, она забыла его на
каминной полке. Подперев правой рукой левый локоть, а левой рукой
подбородок, она задумчиво смотрела на меня. Когда я, отрываясь от письма,
поднимал глаза, я неизменно встречал ее взгляд.
- Я в прекрасном расположении духа, дорогой мой, - успокаивала она
меня, кивая головой, - но взволнована и опечалена!
Я был слишком занят своим делом и только позднее, когда она пошла
спать, заметил, что ночная микстура, как называла она ее обычно, осталась
нетронутой на камине. Я к ней постучался, чтобы сообщить об этом открытии,
она подошла к двери и была со мной еще нежнее, чем всегда, но сказала: "Мне
что-то не хочется пить сегодня, Трот", - покачала головой и удалилась в
спальню.
Утром она прочла и одобрила мое письмо двум старым леди. Я отнес его на
почту, и теперь мне оставалось только вооружиться терпением и ждать ответа.
Ждал я около недели и все еще пребывал в состоянии ожидания, когда однажды,
в снежный вечер, выйдя из дома доктора, направился к себе домой.
Днем было очень холодно, дул резкий северо-восточный ветер. С
наступлением сумерек он утих, и тогда повалил снег. Помню, он падал
большими, тяжелыми хлопьями и ложился толстым ковром. Стук колес и шаги
людей звучали приглушенно, словно улицы были густо усыпаны перьями.
Кратчайший путь до дому - а в такой вечер я, естественно, избрал
кратчайший путь - был через Сент-Мартин-лейн. В те времена церковь, давшая
название переулку, была стеснена домами, и не было перед ней свободного
пространства, а переулок извивался по направлению к Стрэнду. Проходя мимо
паперти, я увидел в углу лицо женщины. Она взглянула на меня, пересекла
узкий переулок и скрылась. Я знал это лицо. Я его раньше видел. Где - не мог
припомнить. С ним было связано какое-то воспоминание, пронзившее мне сердце.
Но сейчас, когда оно появилось передо мной, я думал о другом и не мог сразу
собраться с мыслями.
На ступенях паперти виднелась согбенная фигура человека, который,
опустив на снег какую-то ношу, укладывал ее поудобнее. Женщину и его я
увидел одновременно. Кажется, я не остановился; я продолжал идти, но он
выпрямился, повернулся и направился ко мне. Я очутился лицом к лицу с
мистером Пегготи!
Тогда я вспомнил, кто эта женщина. Это была Марта, которой Эмили дала
денег в тот вечер в кухне. Марта Энделл, рядом с которой он не хотел бы
увидеть свою дорогую племянницу ни за какие сокровища, погребенные на дне
моря, о чем поведал мне Хэм.
Мы горячо пожали друг другу руку. Сначала мы оба не могли выговорить ни
слова.
- Мистер Дэви! - воскликнул он, крепко стискивая мою руку. - Легче
стало у меня на сердце, когда я увидел вас. Счастливая встреча, счастливая
встреча, сэр!
- Счастливая встреча, мой добрый старый друг! - подтвердил я.
- Подумывал я наведаться к вам сегодня вечерком, сэр, - продолжал он, -
но я узнал, что теперь ваша бабушка живет с вами... Я ведь побывал в той
стороне, на Ярмутской дороге... Вот я и побоялся, что уже слишком поздно. Я
бы заглянул к вам завтра поутру, сэр, прежде чем отправиться в путь.
- Опять? - сказал я.
- Да, сэр, - ответил он, медленно покачивая головой. - Завтра я
отправляюсь в путь.
- А куда вы сейчас идете? - спросил я.
- Да хотел зайти куда-нибудь переночевать, - отвечал он, стряхивая снег
со своих длинных волос.
В те времена был боковой вход во двор "Золотого Креста" - гостиницы,
столь памятной мне в связи с несчастьем, постигшим мистера Пегготи, - и
стояли мы как раз против этого входа. Я указал ему на эти ворота, взял его
под руку, и мы пересекли переулок. Две-три комнаты гостиницы выходили во
двор; заглянув в одну из них и убедившись, что там никого нет, а в камине
ярко пылает огонь, я повел его туда.
При свете я разглядел не только его длинные, взлохмаченные волосы, но и
лицо, покрытое темным загаром. Он еще больше поседел, морщины на щеках и на
лбу стали глубже, и видно было по всему, что он преодолел немало трудностей
и странствовал и в ведро и в непогоду; но он казался очень крепким и походил
на человека, который настойчиво преследует свою цель и выдержит все тяготы.
Пока я молча занимался этими наблюдениями, он стряхивал снег со шляпы и
одежды и отирал лицо. Усевшись напротив меня за стол, спиной к двери, в
которую мы вошли, он снова протянул свою заскорузлую руку и крепко пожал
мою.
- Я вам расскажу, мистер Дэви, - заговорил он, - где я побывал,
расскажу и о том, что мы узнали. Был я далеко, а узнали мы мало, но я вам
расскажу.
Я позвонил, чтобы нам дали выпить чего-нибудь горячего. Он не пожелал
пить ничего более крепкого, чем эль, а пока ходили за элем и подогревали
его, он сидел в раздумье. Такая сила чувствовалась в его лице и таким оно
было внушительным, что я не решался его тревожить.
- Когда она была маленькая, - начал он, подняв голову, как только мы
остались одни, - она все, бывало, толковала со мной о море да о тех берегах,
где море темно-синее и как оно сверкает на солнце. Иной раз я говорил себе:
отец ее утонул, вот потому она и думает так часто о море. Не знаю, видите
ли, может, она верила или надеялась, что волны унесли его в те края, где
всегда цветут цветы и небо всегда ясное.
- Возможно, что была у нее такая детская мечта, - отозвался я.
- Когда она... когда мы ее потеряли, - продолжал мистер Пегготи, - я,
видите ли, думал, что он увезет ее в те края. Я предполагал, что он
рассказывал ей всякие чудеса о них, говорил, что она сделается там настоящей
леди, и таким образом заставил ее прислушиваться к его речам. Когда мы
увидели его мать, я уже был уверен, что не ошибся. Я отплыл во Францию и
высадился там, как будто с неба свалился.
Я увидел, как приоткрылась дверь и снежные хлопья залетели в комнату. Я
увидел, как дверь приоткрылась еще больше и чья-то рука осторожно
придерживает ее, чтобы она не захлопнулась.
- Я разыскал одного джентльмена, англичанина - он был там важная особа,
- продолжал мистер Пегготи, - и рассказал ему, что иду искать свою
племянницу. Он мне дал какие-то бумаги, они могли понадобиться мне в дороге,
- хорошенько не знаю, как они называются, - ну, и хотел дать денег, но, по
счастью, они мне были ни к чему. Как же я благодарен ему за все, что он для
меня сделал! "Я написал письма, и они дойдут скорей, чем вы, - сказал он
мне, - и тем, кто поедет в ту сторону, я расскажу о вас, и пока вы
странствуете здесь, многие живущие далеко отсюда уже будут вас знать". Я,
как мог лучше, поблагодарил его и отправился в путь через Францию.
- Один и пешком? - спросил я.
- Все больше пешком, - ответил он. - Иной раз подсаживался на телегу к
людям, ехавшим на базар... Бывало и так, что подвозили в пустой карете... По
многу миль в день частенько с каким-нибудь бедным солдатом, шедшим навестить
своих близких. Разговаривать друг с другом мы не могли, - пояснил мистер
Пегготи, - а все-таки были добрыми товарищами, когда шагали вместе по
пыльным дорогам.
Об этом я мог бы догадаться, прислушиваясь к его дружелюбному тону.
- Вот приду в какой-нибудь город, отыщу гостиницу и жду во дворе,
покуда не подвернется кто-нибудь понимающий по-английски (почти всегда
находился такой человек), - продолжал мистер Пегготи. - Тогда я им говорил,
что иду искать мою племянницу... а они мне рассказывали, кто из людей
побогаче остановился здесь, а я ждал и смотрел, не выйдет ли из дому
кто-нибудь похожий на нее. Эмли не было - и я опять шел дальше. И вот стал я
примечать, когда приходил в новую деревню, что люди уже знают обо мне. Они
усаживали меня у дверей своих домиков и давали попить-поесть и говорили, где
мне переночевать. И, вот что я вам скажу, мистер Дэви, немало женщин, у
которых были дочки, примерно ровесницы Эмли, поджидали меня у креста нашего
спасителя за околицей деревни, чтобы пригласить меня к себе. Были и такие, у
которых дочки поумирали. И богу одному известно, как добры были ко мне эти
матери!
Это Марта стояла у двери. Она прислушивалась к его словам, и я
отчетливо видел ее осунувшееся лицо. Я боялся, как бы он не оглянулся и тоже
не увидел ее.
- Часто сажали они мне на колени своих детей, все больше маленьких
девочек... - сказал мистер Пегготи. - Много раз, бывало, могли бы вы
увидеть, как я сижу в сумерках с ними у двери, словно это детки моей любимой
девочки. Ах, девочка моя!
В припадке отчаяния он громко всхлипнул. Я положил дрожащую руку на его
руку, которою он заслонял лицо.
- Благодарю вас, сэр, не обращайте внимания, - сказал он.
Спустя немного он опустил руку, прижал ее к своей груди и продолжал
рассказ:
- Они часто провожали меня утром, шли вместе со мной одну-две мили... А
когда мы прощались и я говорил: "Благодарствуйте! Да благословит вас бог!" -
они всегда как будто понимали меня и отвечали ласково. Наконец я пришел к
морю. Сами понимаете, такому, как я, который плавал по морям, нетрудно было
переправиться в Италию. Переправился я туда и снова начал скитаться, как и
раньше. И народ такой же был добрый, и ходил бы я из города в город, может
быть исходил бы всю страну, но тут дошел до меня слух, что ее видели где-то
по ту сторону швейцарских гор. Один человек, знавший его слугу, видел их
там, всех троих, и рассказал мне, как они путешествовали и где они теперь. И
вот пошел я к этим горам, мистер Дэви, и шел день и ночь. Чем дольше я шел,
тем дальше как будто отступали от меня эти горы. Но все-таки я добрался и
перевалил через них. Когда я стал подходить к тому местечку, о котором мне
говорили, я начал рассуждать сам с собой: "Что же я стану делать, когда
увижу ее?"
Лицо той, которая прислушивалась к его словам, не чувствуя ночной
стужи, по-прежнему виднелось в двери, а руки ее просили, молили меня не
отгонять ее.
- Никогда я не терял в нее веры, - сказал мистер Пегготи. - Никогда! Ни
на минуту! Пусть только увидела бы она мое лицо... услышала мой голос...
увидела, как я стою перед ней, - и мысли ее обратились бы к родному дому,
откуда она бежала, к дому, где прошло ее детство, - и, будь она леди
королевской крови, все равно она упала бы к моим ногам! Уж я-то хорошо это
знал! Много раз во сне я слышал ее крик: "Дядя!" - и видел, как она падает
передо мной, словно мертвая. Много раз во сне я поднимал ее и шептал ей:
"Эмли, родная моя, я пришел издалека, чтобы принести тебе прошенье и увезти
домой!"
Он умолк, покачал головой и продолжал со вздохом:
- Что до него - он был для меня ничто. Эмли - все, я купил для нее
крестьянское платье... Я знал: только бы найти ее - и она пойдет рядом со
мной по каменистым дорогам, пойдет куда угодно и больше никогда, никогда
меня не покинет... Надеть на нее это платье, выбросить то, которое она
носила... она снова обопрется о мою руку, и я поведу ее домой... иной раз
остановимся по дороге, чтобы отдохнули ее избитые ноги и сердце, еще более
разбитое... вот все, о чем я тогда думал. И похоже на
...Закладка в соц.сетях
