Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
...орую я вам пришлю,
это было бы чудесно для нас обоих. Ибо сейчас, моя Дора, - тут я еще больше
воодушевился, - наш жизненный путь тернист и усыпан камнями, и от нас
зависит выровнять его. Мы должны пробить себе дорогу! Мы должны быть
мужественными! Впереди препятствия, но мы должны их преодолеть!
Сжав руку в кулак, с восторженным лицом, я говорил очень быстро, но уже
никакого смысла не было продолжать. Я сказал достаточно. И опять все
испортил. "Ох, мне так страшно! Ох, где Джулия Миллс? Ох, отведите меня к
Джулии Миллс и, пожалуйста, уходите!" Короче говоря, кончилось тем, что я
окончательно лишился рассудка и бесновался, бегая по гостиной.
Я думал, что на сей раз убил ее. Я брызгал на нее водой. Я упал на
колени. Я рвал на себе волосы. Я называл себя грубым животным и безжалостным
зверем. Я просил прощения. Я умолял ее посмотреть на меня. Я перевернул все
вверх дном в рабочей шкатулке мисс Миллс, отыскивая флакон с нюхательной
солью, и в порыве отчаяния схватил вместо него игольник из слоновой кости и
осыпал Дору иголками. Я грозил кулаками Джипу, который был в таком же
неистовстве, что и я. Я вытворял бог знает что и давно уже потерял
способность соображать, когда в комнату вошла мисс Миллс.
- Кто это сделал? - вскричала мисс Миллс, бросаясь на помощь своей
подруге. Я отвечал:
- Я, мисс Миллс! Я это сделал! Смотрите - вот преступник! - или что-то
в этом роде, а затем, чтобы укрыться от света, уткнулся лицом в диванную
подушку.
Сначала мисс Миллс подумала, что произошла ссора и мы вступаем в
пустыню Сахару, но вскоре уразумела суть дела, так как моя милая, любящая
маленькая Дора, обняв ее, воскликнула, что я "бедный рабочий", а потом,
подозвав меня, обняла и попросила взять у нее на хранение все ее деньги,
после чего бросилась на шею мисс Миллс и зарыдала так, словно нежное ее
сердечко готово было разорваться.
Должно быть, мисс Миллс была рождена на свет, чтобы стать для нас
благословением. Из нескольких моих слов она поняла, в чем дело, стала
утешать Дору и постепенно убедила ее в том, что я не чернорабочий, -
по-видимому, моя манера изъясняться внушила Доре мысль, что я стал портовым
грузчиком и по целым дням вожу тачку вверх и вниз по сходням, - и таким
образом восстановила между нами мир. Когда мы совсем успокоились и Дора
пошла наверх освежить глаза розовой водой, мисс Миллс позвонила, чтобы
подали чай. Тут я объявил мисс Миллс, что она мой друг навеки и что скорей
сердце мое перестанет биться, чем я забуду об ее сочувствии.
Далее я изложил мисс Миллс то, что столь безуспешно пытался изложить
Доре. Мисс Миллс отвечала, исходя из общепринятых истин, что Хижина счастья
лучше, чем Дворец холодной роскоши, и что где любовь, там все.
Я заявил мисс Миллс, что это сущая правда, и кто может знать это лучше,
чем я, любящий Дору такой любовью, какой доселе не испытал ни один смертный!
Но в ответ на меланхолические слова мисс Миллс, что для иных сердец было бы
прекрасно, если бы мое утверждение оказалось верным, я попросил разрешения
отнести его только к смертным мужского пола.
Затем я задал мисс Миллс вопрос, есть ли, по ее мнению, какой-нибудь
практический смысл в предложении, которое я хотел сделать относительно
расходов, домашнего хозяйства и поваренной книги.
После недолгого раздумья мисс Миллс отвечала так:
- Мистер Копперфилд, я буду откровенна с вами. Для иных натур страдания
и испытания душевные - все равно что многие годы жизни, и мне следует быть с
вами откровенной, словно я настоятельница монастыря. Нет, это предложение -
не для нашей Доры. Наша милая Дора - любимое дитя природы. Она - дитя света,
веселья и радости. Я готова признать, что, будь это возможно, это было бы
очень хорошо, но...
И мисс Миллс покачала головой.
Заключительные слова, выражавшие некоторую уступку со стороны мисс
Миллс, побудили меня спросить ее, не воспользуется ли она, в интересах самой
Доры, случаем, ежели таковой представится, чтобы внушить ей более отрадное
представление о подготовке к серьезной жизни. Мисс Миллс весьма охотно дала
утвердительный ответ, а посему я спросил ее, не согласится ли она
позаботиться о поваренной книге; и если ей удастся расположить в пользу этой
книги Дору, не пугая ее, она мне окажет величайшую услугу. Мисс Миллс
взялась исполнить и это поручение, но в успехе не была уверена.
И вот вернулась Дора - такое прелестное маленькое создание, что я
всерьез усомнился, позволительно ли тревожить ее столь обыденными делами. И
она так меня любила и была так пленительна (особенно когда приказывала Джипу
стоять на задних лапках и просить гренок, а потом делала вид, будто тычет
его носом в горячий чайник в наказание за неповиновение), что я, памятуя о
том, как испугал ее и довел до слез, почувствовал себя чудовищем, проникшим
в убежище феи.
После чая появилась гитара, и Дора пела все те же очаровательные
старинные французские песенки о том, что жить невозможно без танцев -
тра-ля-ля! тра-ля-ля! - и в конце концов я почувствовал себя еще более
свирепым чудовищем.
Наше веселье омрачилось только один раз, и это случилось незадолго до
моего ухода, когда мисс Миллс почему-то упомянула о завтрашнем дне, а я, к
несчастью, проговорился, что встаю в пять часов утра, так как должен
трудиться не покладая рук. Не знаю, мелькнула ли у Доры мысль, что я служу
сторожем в какой-нибудь конторе, но мои слова произвели на нее сильное
впечатление, и больше она не играла и не пела.
Эта мысль еще не покинула ее, когда я с ней прощался, и она сказала мне
милым вкрадчивым голоском, словно я был ее куклой (как думалось мне иной
раз):
- Вы нехороший мальчик. Не вставайте в пять часов утра! Это так глупо.
- Любовь моя, я должен работать, - возразил я.
- А вы не работайте, - заявила Дора. - Зачем?
При виде этого славного, удивленного личика ничего не оставалось
делать, как ответить весело и шутливо, что мы должны работать, чтобы жить.
- О? Как нелепо! - воскликнула Дора.
- Как же мы будем жить без этого, Дора? - сказал я.
- Как? Ну, как-нибудь, - ответила Дора. По-видимому, она считала, что
вопрос разрешен ею окончательно, и, торжествуя, от всего своего невинного
сердца, подарила мне поцелуй, а я ни за какие блага в мире не согласился бы
ее разубеждать и возражать против ее решения.
Да! Я любил ее и продолжал любить всем сердцем, всеми силами своей
души. Но, по-прежнему много работая, стараясь ковать железо, пока горячо, я
иной раз по вечерам, сидя против бабушки, размышлял о том, как напугал я
тогда Дору и как бы сделать так, чтобы с гитарой в руке проложить себе
дорогу сквозь лес препятствий; мечтал я об этом, пока не начинало мне
чудиться, что голова моя совсем поседела.
ГЛАВА XXXVIII
Компаньон покидает фирму
Моему решению касательно парламентских прений я не дал остыть. Железо я
стал немедленно нагревать, пока оно не раскалилось, и принялся ковать его с
такой настойчивостью, которой, говоря по чести, сам удивляюсь. Я купил
рекомендованную мне книжку о благородном и таинственном искусстве
стенографии (ценой в десять шиллингов шесть пенсов) и окунулся в море таких
затруднений, что через две-три недели впал в полное отчаяние. Точки,
повторяющиеся на все лады и означающие в одном месте одно, а в другом нечто
другое, совершенно противоположное; чудесное, причудливое сочетание
кружочков, бесчисленные значения черточек, напоминавших мушиные лапки;
ужасные последствия не на месте поставленных завитушек - все это не только
волновало меня в часы бодрствования, но и преследовало во сне. Когда я
пробился ощупью сквозь эти трудности и овладел, наконец, алфавитом, который
сам по себе был египетским храмом, появилась процессия новых чудовищ,
именуемых "произвольными фигурами"; поистине никогда в жизни я не видел,
чтобы кто-нибудь действовал так деспотично и капризно, как они; например,
они настаивали, что знак, похожий на паутину, означает "ожидание", а
начерченная пером взлетающая ракета значит "невыгодный". Когда я вбил себе в
голову эту галиматью, я установил, что она вытеснила оттуда решительно все,
а как только я начал повторять забытое, она улетучилась в свою очередь;
когда же я принялся снова ее заучивать, от меня стали ускользать другие
разделы системы. Короче говоря, можно было прийти в отчаяние.
Можно было прийти в полное отчаяние, если бы не Дора - укрытие и якорь
моего корабля, который трепала буря. Каждая закорючка в системе этих знаков
подобна была сучковатому дубу в лесу препятствий, и я продвигался вперед,
срубая эти дубы один за другим с таким пылом, что через три-четыре месяца
решился проделать опыт с одним из наших прославленных ораторов в
Докторс-Коммонс. Забуду ли я когда-нибудь, как прославленный оратор
ускользнул от меня, прежде чем я успел начать, и оставил мой глупый карандаш
метаться по бумаге, словно в пароксизме лихорадки?
Было ясно, что дело не пойдет на лад. Я слишком высоко занесся, так
продолжать было нельзя. За советом я обратился к Трэдлсу, и он предложил
диктовать мне речи, но медленно, с расстановкой, принимая во внимание мою
неопытность. Я был очень благодарен ему за дружескую помощь и принял
предложение. И вот изо дня в день, чуть ли не ежедневно, в течение долгого
времени, по вечерам, когда я возвращался от доктора, у нас на Бэкингем-стрит
происходили заседания по образцу парламентских.
Хотелось бы мне увидеть еще где-нибудь такой парламент! Бабушка и
мистер Дик представляли (смотря по обстоятельствам) то правительство, то
оппозицию, а Трэдлс с помощью "Оратора" Энфилда * или томика "Парламентских
прений" произносил громовые обвинительные речи против них. Стоя у стола,
заложив пальцем нужную страницу в книге и размахивая правой рукой, Трэдлс,
изображая мистера. Питта, мистера Фокса, мистера Шеридана, мистера Бэрка,
лорда Каслри, виконта Сидмута или мистера Каннинга, приходил в неописуемый
раж, обвиняя бабушку и мистера Дика в распутстве и продажности. Обычно я
сидел поодаль, держа свой блокнот на коленях и стараясь изо всех сил за ним
поспеть. Ни один всамделишный политик не мог превзойти Трэдлса шаткостью
своих убеждений и легкомыслием. В течение недели он последовательно
отстаивал все политические программы и сражался под всеми знаменами.
Бабушка, бесстрастная, как министр финансов, иногда прерывала его возгласами
"Слушайте! Слушайте!", "О!" или "Нет!", в зависимости от содержания речи, а
вслед за ней эти же возгласы издавал со всем пылом мистер Дик (совершенный
образец сельского дворянина). Но мистера Дика, в течение его парламентской
карьеры, обвиняли в таких деяниях и он был ответствен за такие ужасные
последствия, что по временам ему становилось не по себе. Мне кажется, он
начинал не на шутку страшиться, что в самом деле натворил много вещей,
которые приведут к уничтожению британской конституции и к гибели страны.
Очень часто мы увлекались этими дебатами до той поры, когда стрелка
часов приближалась к полуночи, а свечи уже догорали. В результате таких
упражнений я стал неплохо поспевать за Трэдлсом, и для торжества моего
оставалось только добиться, чтобы я хоть как-то мог разобраться в своих
записях. Но после того как они были сделаны, понять их было ничуть не легче,
чем китайские знаки на чайных чашках или золоченые надписи на огромных
красных и зеленых бутылях в лавках с химическими товарами.
Ничего не оставалось делать, как вернуться и начать все сначала.
Трудненько это было, но тем не менее я вернулся и, хоть и с тяжелым сердцем,
начал все сначала и старательно и методически стал продвигаться вперед
черепашьим шагом по той скучной дороге, какую я уже прошел, кропотливо
исследуя каждую пылинку и изо всех сил стараясь понять эти коварные значки
всюду, где бы они ни попадались. Я добросовестно исполнял свои обязанности в
конторе так же, как и у доктора, и, в общем, работал как ломовая лошадь.
В один прекрасный день придя, как обычно, в Докторс-Коммонс, я нашел у
входа в контору мистера Спенлоу; вид у него был хмурый, и он что-то бормотал
себе под нос. Так как он нередко жаловался на головную боль - у него была
короткая шея, и к тому же, по моему мнению, он себя перекрахмаливал, - то я
испугался, не дурно ли ему, но он тотчас же успокоил меня в этом отношении.
Вместо того чтобы ответить с обычной своей приветливостью "доброе
утро", он взглянул на меня холодно и церемонно и спросил весьма сдержанно,
не последую ли я за ним в кофейню, двери которой в те времена выходили на
площадь св. Павла как раз против Докторс-Коммонс. Я повиновался с чувством
какой-то растерянности; меня бросило в жар, словно всем моим опасениям
предстояло вот-вот выйти наружу. Проход был узкий, я пропустил мистера
Спенлоу немного вперед, и высокомерный вид, с которым он вскинул голову, не
сулил мне ничего хорошего; у меня мелькнула мысль, не разузнал ли он о моих
чувствах к моей обожаемой Доре.
Но если бы я даже не догадался об этом по дороге в кофейню, то я не мог
бы не понять, в чем заключается дело, когда поднялся с мистером Спенлоу во
второй этаж и увидел там мисс Мэрдстон, прислонившуюся к буфету, украшенному
перевернутыми бокалами, на которых лежали лимоны, и двумя необыкновенными,
вышедшими ко всеобщему благополучию из употребления ящиками с бесчисленными
желобками для ножей и вилок.
Мисс Мэрдстон протянула мне холодные ногти и снова уселась, прямая,
негнущаяся. Мистер Спенлоу закрыл дверь, знаком указал мне на стул, а сам
остался стоять на коврике перед камином.
- Будьте любезны, мисс Мэрдстон, покажите мистеру Копперфилду, что у
вас находится в ридикюле, - сказал мистер Спенлоу.
Кажется, это был тот самый старый ридикюль, что и в пору моего детства,
с теми же стальными застежками, которые защелкивались так, будто кого-то
кусали.
Сжав губы наподобие застежки ридикюля, мисс Мэрдстон открыла его - губы
ее также чуть-чуть разжались - и показала мне мое последнее письмо к Доре,
полное изъявлений в любви и преданности.
- Это ваш почерк, мистер Копперфилд? - осведомился мистер Спенлоу.
Меня бросило в жар, и мой голос показался мне совсем чужим, когда я
ответил:
- Да, сэр.
- Если не ошибаюсь, эти письма также написаны вами, мистер Копперфилд?
- спросил мистер Спенлоу, когда мисс Мэрдстон извлекла из ридикюля связку
писем, перевязанных драгоценной голубой ленточкой.
С чувством полного отчаяния я взял у нее письма и, взглянув на
обращения: "Моя вечно любимая Дора". "Мой обожаемый ангел", "Моя дорогая и
единственная" и тому подобные, густо покраснел и опустил голову.
- Нет, нет! Благодарю. Я не намерен лишать вас этих писем, - холодно
сказал мистер Спенлоу, когда я машинально протянул их ему. - Будьте добры,
мисс Мэрдстон, начните!
Это нежное создание после короткого раздумья, в течение коего она
созерцала коврик, сухим, ханжеским тоном начала так:
- Должна сознаться, что у меня с некоторого времени зародились
подозрения насчет отношений мисс Спенлоу и Дэвида Копперфилда. Я наблюдала
за мисс Спенлоу и Дэвидом Копперфилдом, когда они встретились впервые, и
впечатление мое было не из приятных. Развращенность человеческого сердца
такова, что...
- Вы меня обяжете, сударыня, если будете придерживаться фактов, -
перебил мистер Спенлоу.
Мисс Мэрдстон опустила глаза, тряхнула головой, словно протестуя против
неподобающего вмешательства, и с видом оскорбленного достоинства продолжала:
- Если я должна придерживаться только фактов, я изложу дело возможно
короче. Может быть, это будет признано наиболее удовлетворительным. Я уже
сказала, сэр, что у меня с некоторого времени зародились подозрения насчет
отношений мисс Спенлоу и Дэвида Копперфилда. Я не раз пыталась получить
точные сведения, которые подтвердили бы мои подозрения, но без успеха. Я не
решалась сообщить о них тогда отцу мисс Спенлоу, - тут она строго поглядела
на него, - зная о том, как люди не расположены в подобных случаях оказывать
должное добросовестному исполнению долга.
Мистер Спенлоу, казалось, был совершенно усмирен благородной строгостью
мисс Мэрдстон и постарался смягчить ее суровость, примирительно помахав
рукой.
- По возвращении моем в Норвуд после отсутствия, вызванного женитьбой
моего брата, - продолжала мисс Мэрдстон высокомерным тоном, - и по
возвращении мисс Спенлоу от своей приятельницы мисс Миллс я пришла к выводу,
что поведение мисс Спенлоу сильно укрепляет мои подозрения. Я стала
наблюдать за ней еще более внимательно.
Милая, нежная маленькая Дора, она и не подозревала об этих глазах
Дракона!
- Однако только вчера вечером я получила неопровержимые доказательства,
- продолжала мисс Мэрдстон. - Мне и раньше казалось, что мисс Спенлоу
получает слишком много писем от своей приятельницы мисс Миллс. Но мисс Миллс
была ее приятельницей с полного соизволения отца - еще один меткий удар по
мистеру Спенлоу! - и я не могла вмешиваться в их отношения. О развращенности
человеческого сердца мне не позволяют говорить, но, надеюсь, я могу
упомянуть - не только могу, но и должна! - о том, что кое-кому доверяли
напрасно!
В свою защиту мистер Спенлоу пробормотал, что против этого он не
возражает.
- Вчера вечером после чая я заметила, что собачка вертится по гостиной
и рычит, держа что-то в зубах. Я сказала мисс Спенлоу: "Дора, что это у
собаки в зубах? Это какая-то бумага". Мисс Спенлоу ощупала свою блузку,
вскрикнула и подбежала к собаке. Но я помешала ей и сказала: "Дора, моя
милая, позвольте!"
О Джип! О злосчастный спаньель, виновник этой беды!
- Мисс Спенлоу пыталась подкупить меня поцелуями, рабочими шкатулками,
драгоценными безделушками, но об этом я умолчу. Когда я приблизилась к
собачке, та забилась под софу, и с большим трудом ее пришлось извлечь оттуда
каминными щипцами. Но и тогда она не выпускала изо рта письма. А когда я
пыталась его отнять, рискуя быть искусанной, она так вцепилась в него
зубами, что пришлось поднять ее на воздух вместе с этим документом. Наконец
я им завладела. Прочитав письмо, я сказала мисс Спенлоу, что у нее должно
быть еще много таких же писем, и в конце концов заставила ее отдать мне
связку, которая находится сейчас в руках Дэвида Копперфилда.
Она замолчала, снова защелкнула ридикюль и закрыла рот с таким видом,
который свидетельствовал, что ее скорей можно сломать, но никак не согнуть.
- Вы выслушали мисс Мэрдстон, - повернулся ко мне мистер Спенлоу. -
Теперь я прошу вас, мистер Копперфилд, сказать, имеете ли вы что-нибудь
возразить?
Образ пленительного сокровища моего сердца возник передо мной - вот она
плачет и рыдает всю ночь одна-одинешенька, моя милая испуганная бедняжка,
вот она жалостливо просит и умоляет женщину с каменным сердцем о прощении,
тщетно обнимает ее, предлагает рабочие шкатулки и безделушки, вот она
мучится и страдает, и все из-за меня! - и этот образ почти лишил меня
последнего самообладания, которое у меня еще оставалось. Боюсь, что на
минуту меня охватила дрожь, хотя я изо всех сил пытался ее скрыть.
- Мне нечего сказать, сэр, - проговорил я, - за исключением того, что
во всем виноват я. Это я уговорил и убедил Дору...
- Мисс Спенлоу, прошу помнить! - величественно сказал ее отец.
- ...скрывать все в тайне, - продолжал я, не желая величать ее так
церемонно, - и я очень об этом сожалею.
- Вы заслуживаете самого сурового порицания, сэр, - сказал мистер
Спенлоу, прохаживаясь взад и вперед по коврику перед камином и подчеркивая
каждое слово наклоном не головы, а всего корпуса, ибо галстук его и
позвоночник были несгибаемы. - Вы совершили недостойный поступок, мистер
Копперфилд. Приглашая джентльмена к себе в дом, - не имеет никакого
значения, сколько ему лет - девятнадцать, двадцать девять или девяносто, - я
оказываю ему доверие. Если он обманывает мое доверие, он совершает
бесчестный поступок, мистер Копперфилд!
- Я это чувствую, сэр, уверяю вас! - отозвался я. - Но я этого раньше
не принимал в рассуждение. Честное слово, мистер Спенлоу, не принимал. Я
люблю мисс Спенлоу так, что...
- Вздор! Чепуха! - покраснев, воскликнул мистер Спенлоу. - Прошу,
мистер Копперфилд, не говорить мне, что вы любите мою дочь!
- Но как же иначе я могу защищать свое поведение, сэр? - смиренно
сказал я.
- А как вы можете вообще защищать свое поведение, сэр? - спросил мистер
Спенлоу, внезапно остановившись на коврике перед камином. - Вы подумали,
мистер Копперфилд, о своем возрасте и о возрасте моей дочери? Вы подумали о
том, что значит подрывать доверие, которое мы с дочерью должны питать друг к
другу? Вы подумали о положении, которое занимает моя дочь в обществе, о
планах, какие я строил в связи с ее будущим, о тех относящихся к ней
распоряжениях, которые я мог бы сделать в своем завещании? Вы обо всем этом
думали, мистер Копперфилд?
- Должен сознаться, сэр, очень мало, - ответил я, стараясь говорить
почтительно и с сожалением, которое я в самом деле испытывал. - Но, поверьте
мне, я думал о своем собственном положении. Когда я вам сообщил о нем, мы
были уже помолвлены и...
- Покорнейше вас прошу, мистер Копперфилд, не говорить мне о помолвках!
- перебил мистер Спенлоу, уподобляясь больше чем когда бы то ни было Панчу,
ибо, как и Панч, он энергически хлопнул одной рукой по другой, что я и
заметил, несмотря на все мое отчаяние.
Мисс Мэрдстон, доселе невозмутимая, сухо и презрительно засмеялась.
- Когда я вам сообщил, сэр, о том, что положение мое изменилось, тайное
соглашение, к которому я имел несчастье склонить мисс Спенлоу, уже
существовало, - начал я снова, заменив, таким образом, неприятное для него
выражение. - Как только произошла эта перемена в моем положении, я напряг
всю мою волю и употребил все мои силы, чтобы его улучшить. Я уверен, что со
временем мне удастся его улучшить! Не назначите ли вы мне срок? Любой срок?
Мы оба так молоды, сэр...
- Вы правы, вы оба очень молоды! - перебил мистер Спенлоу, кивнув
несколько раз головой и сильно нахмурившись. - Все это вздор. А вздору надо
положить конец. Возьмите назад эти письма и бросьте их в огонь.
Дайте мне письма мисс Спенлоу, и я также брошу их в огонь. Вы
понимаете, разумеется, что в будущем наши встречи могут происходить только
здесь, в Докторс-Коммонс, и мы должны условиться: не упоминать впредь о том,
что произошло. Послушайте, мистер Копперфилд, вы не лишены благоразумия, а
это единственный выход, который надо признать благоразумным.
Нет. Я и помыслить не мог о том, чтобы с этим согласиться. Мне очень
жаль, но есть нечто более высокое, чем благоразумие. Любовь превыше всех
земных соображений, и я люблю Дору до безумия, а она любит меня. В таких
выражениях я это не сказал, - насколько мог, я их смягчил, - но именно это я
имел в виду и был непреклонен. Я совсем не думал о том, что могу показаться
смешным, но я знаю, что был непреклонен.
- Прекрасно, мистер Копперфилд. Я постараюсь повлиять на мою дочь, -
сказал мистер Спенлоу.
Мисс Мэрдстон издала выразительный звук - протяжно втянула в себя
воздух, - звук, который не был ни вздохом, ни стоном, но похож был и на то и
на другое, - давая нам понять, что, по ее мнению, эту меру следовало
применить прежде всего.
- Я постараюсь повлиять на мою дочь, - повторил мистер Спенлоу, получив
такую поддержку. - Вы отказываетесь взять эти письма, мистер Копперфилд?
Дело в том, что я положил их на стол.
Да. Я заявил, что, надеюсь, он меня простит, но я не считаю возможным
взять их от мисс Мэрдстон.
- И от меня также? - спросил мистер Спенлоу. Весьма почтительно я это
подтвердил: и от него также.
- Прекрасно! - сказал мистер Спенлоу.
Воцарилось молчание, и я не знал, уходить ли мне, или оставаться. В
конце концов я медленно направился к двери, собираясь сказать, что, быть
может, удалившись, тем самым пойду навстречу его желанию, как вдруг он
обратился ко мне с видом, я бы сказал, поистине благочестивым, глубоко
засунув руки в карманы сюртука:
- Должно быть, вам известно, мистер Копперфилд, что я не совсем лишен
земных благ и что моя дочь - самое дорогое и близкое мне существо?
Я поспешил сказать, что если моя страстная любовь и заставила меня
совершить ошибку, то, я надеюсь, эта ошибка не дает ему оснований
заподозрить меня в корыстолюбии.
- Я не на это намекал, - сказал мистер Спенлоу, - и для вас самих,
мистер Копперфилд, да и для всех нас было бы лучше, если бы вы были
корыстолюбивы, я хочу сказать - более рассудительны и меньше увлекались всем
этим юношеским вздором. Вот именно. Я повторяю - но совсем с другой целью:
вам, вероятно, известно, что у меня есть некоторые средства, которые
останутся моей дочери?
Я допускал такую возможность.
- Вряд ли вы могли предположить, что я не написал завещания, когда мы
ежедневно сталкиваемся здесь, в Докторс-Коммонс, с самым необъяснимым
пренебрежением к устроению своих дел путем завещательных распоряжений - с
тем пренебрежением, в котором, может быть, самым странным образом
обнаруживается непоследовательность человеческой природы. Не так ли? -
сказал мистер Спенлоу.
Я наклонил голову в
...Закладка в соц.сетях
