Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
...ром:
- Слепой! Слепой! Слепой!
ГЛАВА XXXVI Энтузиазм
Следующий день я начал с того, что снова посетил римские бани, а затем
отправился в Хайгет. Уныние мое рассеялось. Я уже больше не опасался
потертой одежды и не печалился о том, что у меня не будет красивого скакуна
серой масти. Мое отношение к постигшему нас несчастью изменилось. Теперь мне
следовало доказать бабушке, что человек, которому она оказывала благодеяния,
не вырос бесчувственным и неблагодарным. Теперь мне следовало извлечь пользу
из мучительных уроков моего детства и приняться за работу мужественно и
решительно. Теперь мне следовало взять в руки топор дровосека и расчищать
себе путь сквозь лес препятствий до тех пор, пока я не достигну Доры. И я
шел вперед быстрыми шагами, словно они могли приблизить меня к намеченной
цели.
Когда я очутился на знакомой дороге в Хайгет совсем не с теми
помышлениями, которые в прошлом были так приятны и всегда с нею связывались,
мне казалось, что по всей моей жизни произошел резкий перелом. Но это меня
не лишило мужества. С новой жизнью возникали новые стремления и новые
намерения. Велик будет труд, бесценна награда. Наградой была Дора, и я
должен был Дору завоевать.
Я пришел в такое возбуждение, что пожалел, почему мой костюм еще не
потерт. Мне захотелось рубить упомянутые деревья в лесу препятствий в таких
условиях, которые позволили бы мне доказать свою силу. Я был готов попросить
старика в очках с проволочной оправой, разбивавшего на дороге булыжник,
уступить мне на некоторое время молоток, чтобы я мог положить начало пути к
Доре, который я высеку в граните. Я так распалился и так запыхался, что мне
показалось, будто я уже зарабатываю невесть сколько. Пребывая в таком
состоянии, я вошел в коттедж, сдававшийся внаем, и внимательно осмотрел его,
считая, что мне надлежит быть человеком практичным. Коттедж удивительно
подходил для нас с Дорой, перед ним был садик, в котором Джип мог резвиться
и лаять из-за ограды на торговцев; была там наверху и комната для бабушки.
Вышел я из коттеджа еще более разгоряченный и стремительный, чем раньше, н
помчался с такой быстротой к Хайгету, что оказался там на час раньше срока;
да если бы я и прибыл вовремя, то все равно должен был бы послоняться еще
немного и остыть, чтобы окончательно прийти в себя.
После того как я таким образом привел себя в порядок, моей первой
заботой было отыскать дом доктора. Находился он не в той части Хайгета, где
жила миссис Стирфорт, а в другом конце маленького городка. Выяснив это, я не
мог не поддаться искушению, вернулся, вошел в переулок за домом миссис
Стирфорт и заглянул через ограду в сад. Окна в комнате Стирфорта были
закрыты наглухо, двери в оранжерею открыты, и Роза Дартл без шляпы быстрыми
неровными шагами ходила взад и вперед по усыпанной песком дорожке,
тянувшейся по краю лужайки. Она напоминала мне хищного зверя в неволе,
который, снедаемый безысходной тоской, влачит свою цепь все по одной и той
же тропе.
Я пожалел, что пришел сюда, неслышно покинул свой наблюдательный пост
и, уйдя подальше, прослонялся до десяти часов. Тогда еще не было церкви с
острым шпилем, которая нынче стоит на холме, и я не мог узнать, который час.
Ее место занимало старое кирпичное здание, предназначенное для школы, -
насколько мне помнится, прекрасный старый дом, где, должно быть, приятно
было учиться.
Когда я приблизился к дому доктора (это был очаровательный старинный
коттедж, на который доктор, по-видимому, затратил немало денег, если судить
по только что отремонтированному фасаду), я увидел его прогуливающимся по
саду в таких же точно гетрах и в таком же костюме, что и в старину, словно
он не переставал прогуливаться с той поры, когда я был учеником. И вокруг
него были все те же приятели и собеседники, ибо по соседству росло немало
высоких деревьев, а с газона наблюдали за ним несколько грачей, словно они
получили письмо от грачей из Кентербери, почему и следили за доктором так
пристально.
Зная, сколь безнадежна попытка привлечь к себе издали его внимание, я
решился открыть калитку и пойти вслед за ним, чтобы он встретился со мной,
когда повернет назад. Повернув и приблизившись ко мне, он задумчиво смотрел
на меня в течение некоторого времени, очевидно вовсе обо мне не думая.
Внезапно его добродушное лицо выразило чрезвычайную радость, и он схватил
меня за обе руки.
- Да вы совсем мужчина, дорогой Копперфилд! - воскликнул он. - Как
поживаете? Как я рад вас видеть! Вы очень повзрослели, мой дорогой
Копперфилд! Вы... вы совсем... о! Боже мой!
Я выразил надежду, что он и миссис Стронг вполне здоровы.
- О да! - ответил доктор. - Анни здорова и будет очень рада вас видеть!
Вы всегда были ее любимцем. Она это сказала вчера вечером, когда я показал
ей ваше письмо. И... да... вы помните, Копперфилд, мистера Джека Мелдона?
- Прекрасно помню, сэр.
- Ну, конечно, конечно... И он тоже вполне здоров.
- Он вернулся домой, сэр? - спросил я.
- Из Индии? Да, Мистер Джек Мелдон не вынес тамошнего климата. Миссис
Марклхем... Вы не забыли миссис Марклхем?
Забыть Старого Вояку! И в такой короткий срок!
- Миссис Марклхем, бедняжка, очень беспокоилась о нем, - продолжал
доктор, - и мы вернули его домой. И купили патент на местечко, которое
больше ему подходит...
Я хорошо знал мистера Джека Мелдона, чтобы из слов доктора не вывести
заключения, что это местечко позволяет означенному джентльмену почти ничего
не делать и получать неплохое жалованье. Доктор, идя рядом со мной, держал
руку у меня на плече и, подбадривая меня взглядом, продолжал:
- Обратимся теперь к вашему предложению, дорогой Копперфилд. Оно мне
очень подходит и доставило искреннее удовольствие. Но не кажется ли вам, что
вы могли бы устроиться лучше? В школе, знаете ли, вы выделялись своими
успехами. У вас есть способности, которые сулят много хорошего. Вы заложили
фундамент, и на нем можно возвести любое здание. И разве не жаль посвятить
весну своей жизни той скромной работе, которую я могу вам предложить?
Прежний пыл вернулся ко мне, и я с воодушевлением стал настаивать на
своем предложении, - боюсь, несколько бессвязно, - напомнив доктору, что у
меня уже есть профессия.
- Это верно, - согласился доктор. - У вас есть профессия, вы
совершенствуетесь в ней, и это меняет дело. Но что значит, мой юный друг,
семьдесят фунтов в год?
- Эта сумма удваивает наши теперешние средства к жизни, доктор Стронг,
- сказал я.
- Боже ты мой! Подумать только! Но надо сказать, что я не предполагал
ограничиться только семьюдесятью фунтами, потому что намерен был кое-что
дарить юному другу, который поступит ко мне. Во всяком случае, я имел в виду
ежегодные наградные, - сказал доктор, продолжая идти рядом со мной и не
снимая руки с моего плеча.
- Я так обязан вам, дорогой учитель, - воскликнул я (на этот раз без
лишних, пустых фраз), - что, право, не знаю, смогу ли я вас когда-нибудь
отблагодарить...
- Не надо, перестаньте! - перебил доктор.
- Если вы не возражаете против того, чтобы я занимался у вас утром и
вечером, и считаете возможным платить за это семьдесят фунтов в год, вы
окажете мне величайшую услугу, и у меня нет слов...
- Боже ты мой! Подумать только, что таким пустякам придают такое
значение! - простодушно воскликнул доктор. - Но вы не отказывайтесь, если
вам предложат что-нибудь получше. Даете слово? - спросил доктор, а этот
вопрос всегда торжественно взывал к чести каждого из его учеников.
- Даю слово, сэр, - ответил я, как мы отвечали в школьные времена.
- Значит, дело решено, - объявил доктор, похлопав меня по плечу, на
которое он все еще опирался, покуда мы прогуливались.
- И я буду особенно доволен, сэр, - тут я польстил ему, правда невинно,
- если вы поручите мне помогать вам в работе над словарем.
Доктор остановился, улыбнулся, снова похлопал меня по плечу и
воскликнул с таким торжеством, поистине восхитительным, словно я обнаружил
глубочайшую проницательность, доступную не всем смертным:
- Вы угадали, мой юный друг! Речь идет именно о словаре!
Да разве могло быть иначе! Его карманы были так же набиты словарем, как
и его голова. Словарь торчал из него отовсюду. С того момента, как доктор
отошел от преподавания, дело со словарем, по его словам, удивительно
продвинулось вперед, а мое предложение работать утром и по вечерам он может
только приветствовать, так как привык в середине дня прогуливаться и
размышлять. Как раз теперь его бумаги несколько перепутаны, ибо мистер Джек
Мелдон иногда брал на себя секретарские обязанности, хотя эта работа была
ему не под силу; но мы скоро наведем порядок и, как нельзя лучше, двинемся
вперед. Позднее, когда мы погрузились в работу, я убедился, что помощь
мистера Джека Мелдона принесла мне больше хлопот, чем я ожидал, так как он
не только ошибался на каждом шагу, но и до такой степени испещрил рукопись
доктора бесчисленными рисунками, изображавшими солдат и женские головки, что
порой я с трудом мог выбраться из этого лабиринта.
Доктор был поистине восхищен перспективой нашей совместной работы над
этим замечательным творением, и мы решили приступить к ней на следующий же
день в семь часов утра. Положено было работать по два часа утром и по
два-три часа вечером, за исключением субботнего вечера, когда я был
свободен, и я счел такие условия чрезвычайно выгодными.
Когда все, к нашему обоюдному удовольствию, было таким образом улажено,
доктор повел меня в дом поздороваться с миссис Стронг, которая в новом его
кабинете сметала пыль с книг - эту вольность в обращении с его бесценными
любимцами он позволял только ей.
По случаю моего прихода они еще не завтракали, и мы уселись за стол
втроем. Не прошло и нескольких минут, как вдруг по лицу миссис Стронг я
заключил, что прибыл еще один гость, хотя никаких звуков, об этом
свидетельствующих, я не слышал. К воротам подъехал верхом какой-то
джентльмен, ввел на поводу лошадь в маленький дворик, словно был у себя
дома, привязал ее к кольцу в стене пустого каретного сарая и с хлыстом в
руке вошел в столовую. Это был мистер Джек Мелдон, и, как подумал я, мистер
Джек Мелдон отнюдь не изменился к лучшему в Индии. Впрочем, я был яростно
предубежден против всех молодых людей, которые не рубят деревьев в лесу
препятствий, и к моему впечатлению следует отнестись с осторожностью, имея в
виду эту оговорку.
- Мистер Джек - Копперфилд! - сказал доктор.
Мистер Джек Мелдон пожал мне руку, но не скажу, чтобы очень крепко, и
взглянул на меня с каким-то вялым, покровительственным видом, который я
втайне счел весьма оскорбительным. Впрочем, и вообще его вялость,
исчезавшая, лишь когда он обращался к своей кузине Анни, могла показаться
очень странной.
- Вы уже завтракали, мистер Джек? - осведомился доктор.
- Я почти никогда не завтракаю, сэр. Это так скучно, - ответил тот,
откинув голову на спинку кресла.
- Какие новости? - спросил доктор.
- Решительно никаких, сэр! Сообщают о голоде и о недовольстве где-то на
севере, но ведь где-нибудь всегда есть голодные и недовольные.
Доктор хмуро взглянул на него и сказал, желая переменить тему
разговора:
- Значит, нет никаких новостей? Ну что ж, никаких вестей - это добрые
вести, как принято говорить.
- В газетах, сэр, напечатан длинный отчет о каком-то убийстве, - сказал
мистер Мелдон. - Но всегда кого-нибудь убивают, и я не стал читать.
В те времена появление полного безразличия ко всем людским страстям и
поступкам не почиталось еще великим достоинством, каковые узрели в нем
позднее. Это безразличие стало одно время в высшей степени модным и
проявлялось с таким успехом, что я знавал светских леди и джентльменов,
которым больше пристало бы родиться гусеницами. Быть может, в те времена оно
произвело на меня столь сильное впечатление потому, что было для меня внове,
но, во всяком случае, не могло возвысить мистера Джека Мелдона в моих глазах
и укрепить мое доверие к нему.
- Я приехал узнать, не пожелает ли Анни пойти сегодня вечером в оперу,
- сказал мистер Мелдон, поворачиваясь к ней. - Сегодня последний интересный
спектакль в этом сезоне. И певицу стоит послушать. Она изумительна. К тому
же она на редкость безобразна.
И он снова принял скучающий вид.
Доктор, который всегда был рад доставить молодой жене развлечение,
повернулся к ней и сказал:
- Вы должны пойти, Анни. Должны пойти.
- Мне не хочется, - ответила она. - Я предпочла бы остаться дома. Мне
больше хочется остаться дома.
Не взглянув на своего кузена, она обратилась ко мне с вопросом об Агнес
- навестит ли ее Агнес и придет ли она сегодня; вид у миссис Стронг при этом
был такой взволнованный, что меня поразило, неужели доктор - он намазывал
маслом гренок - может не видеть того, что бросается в глаза.
Но он был слеп. Он добродушно сказал, что она молода и должна
развлекаться, а не скучать рядом со скучным стариком. И к тому же, прибавил
он, ему хотелось бы, чтобы она выучила новые песенки, которые поет эта новая
певица, а сможет ли она спеть их хорошо, если не пойдет в театр? Итак,
доктор настоял на том, чтобы она приняла приглашение, а мистер Джек Мелдон
вернулся к обеду. На том и порешили, и мистер Мелдон отправился, должно
быть, к своему теплому местечку; во всяком случае, он уехал верхом и вид у
него был беспечный.
На следующее утро я полюбопытствовал, была ли она в опере. Нет, она не
была и дала знать в Лондон своему кузену, что не пойдет. Вместо этого она
отправилась днем повидать Агнес и убедила доктора поехать с ней; вечер был
чудесный, и домой они вернулись пешком полями - так сказал мне доктор. Я
задал себе вопрос, поехала бы она в театр, если бы Агнес не было в Лондоне,
или нет, и не оказала ли Агнес благодетельное влияние также и на нее.
Нельзя сказать, чтобы у нее был радостный вид, но лицо ее казалось
добрым и хорошим, или она очень искусно притворялась. Я часто поглядывал на
нее, так как она сидела у окна все время, пока мы занимались делом, а затем
приготовила нам завтрак, который мы ели, не отрываясь от работы. Когда я
уходил в девять часов, она опустилась на колени у ног доктора и помогла ему
надеть башмаки и гетры. На лицо ее легла тень от зеленых листьев, нависавших
над открытым окном; всю дорогу в Докторс-Коммонс я размышлял о том вечере,
когда я наблюдал, как она глядела на доктора, погруженного в чтение.
Теперь я был очень занят - вставал в пять часов утра и возвращался
домой в девять-десять часов вечера. Но я был несказанно рад, что работы у
меня по горло; я не позволял себе ходить медленно, с восторгом веря, что чем
больше я себя изнуряю, тем больше прилагаю усилий, чтобы стать достойным
Доры. Она еще ничего не знала о перемене, происшедшей со мной, так как через
несколько дней должна была приехать к мисс Миллс, и я откладывал до этого
времени все, что намеревался ей сказать; я только сообщал ей в письмах (мы
по-прежнему обменивались письмами тайно, через мисс Миллс), что собираюсь
очень многое ей рассказать. В ожидании встречи с нею я резко сократил
потребление медвежьего жира, совсем отказался от душистого мыла и лавандовой
воды и продал с огромными убытками три жилета как слишком роскошные для
человека, ведущего такой суровый образ жизни.
Но этого мне было недостаточно; я горел желанием совершить еще
что-нибудь и отправился к Трэдлсу, проживавшему тогда в мансарде на
Касл-стрит, в Холборне. С собой я взял мистера Дика, который уже дважды
бывал со мной в Хайгете и возобновил знакомство с доктором.
Я взял мистера Дика с собой потому, что, терзаемый несчастливым
поворотом в судьбе бабушки и искренне убежденный, что ни один каторжник или
галерный раб не трудился так, как я, он начал волноваться и даже лишился
хорошего расположения духа и аппетита по той причине, что не приносит
никакой пользы. В таком состоянии он был еще меньше, чем ранее, способен
закончить свой Мемориал, и чем больше работал, тем чаще пробиралась в его
труд злосчастная голова короля Карла Первого. Я очень опасался, как бы его
болезнь не усилилась, если нам не удастся прибегнуть к невинному обману и
внушить ему, что он безусловно приносит пользу, либо действительно
приспособить его к какому-нибудь полезному занятию (а это было бы куда
лучше); и вот я решил спросить у Трэдлса, не может ли он нам помочь.
Прежде чем идти к Трэдлсу, я написал ему обо всем, что произошло, и
получил в ответ чудесное письмо, в котором он выражал сочувствие и заверял
меня в своей дружбе.
Мы застали его за письменным столом, перед чернильницей и бумагами,
погруженным в работу, от которой он отдыхал, созерцая стоявшие в углу
комнатки подставку для цветочного горшка и круглый столик. Встретил он нас
очень сердечно и сразу подружился с мистером Диком. Мистер Дик выразил
твердую уверенность в том, что видел его раньше, и мы оба заявили: "Очень
возможно".
Прежде всего я хотел посоветоваться с Трэдлсом вот по какому делу: я
слышал, что немало людей, прославившихся на разных поприщах, начинали свою
карьеру с работы парламентского репортера, а так как Трэдлс возлагал, между
прочим, свои надежды и на газеты, то все вместе взятое побудило меня
спросить его в письме, как подготовиться к этой профессии. Трэдлс мне
сообщил, что, насколько он мог узнать, одно только механическое усвоение
необходимой для этого науки, - иными словами, полное овладение тайной
стенографического письма и расшифровки, - потребует такой же затраты труда,
как изучение шести языков, и при большом усердии может быть достигнуто через
несколько лет. Он вполне резонно считал вопрос исчерпанным, но я чувствовал
только, что появилось еще несколько высоких деревьев, которые надлежит
срубить, и немедленно решил прокладывать с топором в руке путь к Доре сквозь
эту чащу.
- Очень благодарен вам, дорогой Трэдлс, - сказал я. - Я начну завтра.
Трэдлс, казалось, очень удивился, для чего у него были все основания;
но ведь он еще не имел понятия о том, в каком восторженном состоянии я
находился.
- Я куплю книгу с изложением системы стенографического искусства, -
продолжал я, - заниматься я буду в Докторс-Коммонс, где мне почти нечего
делать. Буду записывать для практики речи в нашем суде... Трэдлс. дорогой
мой, я одолею ее!
- Боже правый! - выпучив глаза, воскликнул Трэдлс. - Я и не знал, что у
вас такой решительный характер, Копперфилд!
А как бы мог он это знать, раз это и для меня самого было новостью! Я
промолчал и выпустил вперед мистера Дика.
- Послушайте, мистер Трэдлс, если бы я мог на что-нибудь пригодиться...
- очень серьезно сказал мистер Дик. - Например... если бы я мог... бить в
барабан или дуть во что-нибудь...
Бедняга! Несомненно, в глубине сердца он предпочел бы эти занятия всем
другим. Трэдлс, который ни за что на свете не позволил бы себе улыбнуться,
сказал спокойно:
- Но у вас прекрасный почерк, сэр. Я говорю с ваших слов, Копперфилд.
- Превосходный! - подтвердил я. Так оно и было - он писал удивительно
четко.
- А не кажется ли вам, сэр, что вы могли бы переписывать бумаги, если
бы я доставал их для вас? - спросил Трэдлс.
Мистер Дик нерешительно посмотрел на меня.
- Как вы думаете, Тротвуд? - сказал он. Я покачал головой. Мистер Дик
тоже покачал головой и вздохнул.
- Расскажите ему о Мемориале, - попросил он.
Я объяснил Трэдлсу, как трудно удалить из рукописей мистера Дика голову
короля Карла Первого. Мистер Дик взирал на Трэдлса почтительно и серьезно и
сосал большой палец.
- Но те бумаги, о которых я говорю, уже составлены и написаны, - сказал
Трэдлс после короткого раздумья. - Мистеру Дику ничего не нужно в них
изменять. Ведь это совсем другое дело, правда, Копперфилд? Во всяком случае,
почему бы не попробовать?
Это окрылило нас надеждой. Я отвел Трэдлса в сторону, мы посовещались -
мистер Дик, сидя на стуле, с беспокойством поглядывал на нас - и выработали
план, в соответствии с коим мистер Дик должен был победоносно приступить к
своей работе с завтрашнего дня.
На Бэкингем-стрит у окна мы положили на столе бумаги, которые Трэдлс
достал для мистера Дика, - надлежало сделать не помню сколько копий
какого-то документа насчет какого-то права проезда, - а на другом столе
разложили последний неоконченный вариант гигантского Мемориала. По нашим
указаниям, мистер Дик должен был совершенно точно переписывать лежащий перед
ним документ без малейших отступлений от оригинала, а когда он почувствует
необходимость хотя бы вскользь намекнуть на короля Карла Первого, он должен
мчаться к Мемориалу. Мы уговорили его твердо придерживаться этих указаний и
поручили бабушке наблюдать за ним. Позднее бабушка рассказала нам, что
поначалу он походил на музыканта, играющего на литаврах, и непрерывно делил
свое внимание между двумя столами. но скоро он нашел, что это утомляет его и
сбивает с толку, уселся деловым образом и положил перед собой документ, а
Мемориал оставил в покое до более подходящего времени. Короче говоря, хотя
мы очень следили, чтобы он не переутомлялся и несмотря на то, что он
приступил к работе не с начала недели, он заработал к субботнему вечеру
десять шиллингов девять пенсов. Никогда до конца моих дней я не забуду, как
он обходил все лавки по соседству, чтобы разменять свое богатство на
шестипенсовики, и как он со слезами радости и гордости подкатил к бабушке
столик на колесиках, на котором монетки уложены были сердечком! С того
момента, как он стал заниматься полезным делом, он походил на человека,
находящегося во власти благодетельных чар, и если в тот субботний вечер хоть
одно существо на свете чувствовало себя поистине счастливым, так это был он
- благородная душа, почитавшая мою бабушку самой удивительной женщиной в
мире, а меня самым удивительным молодым человеком.
- Она не умрет с голоду, Тротвуд! Я позабочусь о ней, сэр! - сказал он,
пожимая мне украдкой руку, и потряс обеими руками над головой, растопырив
все десять пальцев, словно это были десять банков.
Я не знаю, кто был больше этим доволен - Трэдлс или я.
- Право, даже мистер Микобер вылетел у меня из головы! - вдруг сказал
Трэдлс, вынимая из кармана письмо и протягивая мне.
Письмо было адресовано мне (мистер Микобер пользовался любым предлогом,
чтобы писать письма): "Через любезного мистера Трэдлса, эсквайра, из
Иннер-Тэмпла". Оно гласило:
"Мой дорогой Копперфилд,
Может быть, вы уже подготовлены к тому, чтобы узнать, что счастье
улыбнулось. Вероятно, в прошлом я уже имел случай сообщить вам, что нахожусь
в ожидании этого события.
Я собираюсь обосноваться в одном из провинциальных городов нашего
благословенного острова (общество этого города представляет собой счастливое
сочетание элементов земледельческих и клерикальных), дабы приступить к
деятельности, непосредственно связанной с одной из ученых профессий. Миссис
Микобер и наши отпрыски будут меня сопровождать. Быть может, когда-нибудь
наши останки будут покоиться на кладбище, примыкающем к тому почитаемому
сооружению, благодаря коему упомянутый город прославился, смею сказать,
повсюду, от Китая до Перу.
Посылая последнее прости современному Вавилону, где мы перенесли -
хочется думать, не без достоинства - столько превратностей судьбы, миссис
Микобер и я не можем скрыть от своего сердца, что расстаемся, может быть, на
долгие годы, а быть может и навсегда, с существом, сопряженным
нерасторжимыми узами с алтарем нашей семейной жизни. Если в канун сего
отбытия вы пожалуете совместно с нашим общим другом мистером Томасом
Трэдлсом в наш теперешний приют, где мы обменяемся приличествующими сему
событию пожеланиями, вы окажете милость
тому, кто
всегда
был вам
предан - Уилкинсу Микоберу".
Меня порадовало известие, что мистер Микобер отряхнул прах от ног своих
и счастье, наконец, действительно ему улыбнулось. Узнав у Трэдлса, что мы
приглашены на сегодняшний вечер, я согласился принять приглашение, и мы
отправились вдвоем в конец Грейс-Инн-роуд на квартиру, которую занимал
мистер Микобер под именем мистера Мортимера.
Размеры этого помещения были столь ограниченны, что близнецы, которым
теперь было лет восемь-девять, спали на складной кровати в гостиной, где
мистер Микобер сварил в кувшине для воды приятный напиток, называемый им
"пивцо", приготовлением которого он славился. По сему случаю я имел
удовольствие возобновить знакомство с юным мистером Микобером,
многообещающим мальчуганом лет тринадцати, крайне непоседливым, что
свойственно мальчишкам в таком возрасте. Вновь я увидел и его сестрицу, мисс
Микобер, в которой, по словам мистера Микобера, "мать ее возродилась юной,
как Феникс".
- Дорогой Копперфилд! Вместе с Трэдлсом вы застаете нас накануне
переселения и будьте снисходительны к некоторым неудобствам, из этого
вытекающим, - сказал мистер Микобер.
Давая подобающий ответ, я бросил беглый взгляд вокруг и увидел, что все
имущество семьи уже упаковано и багажа отнюдь не слишком много. Я поздравил
миссис Микобер с предстоящей переменой.
- Мой дорогой мистер Копперфилд, я вполне уверена в том, что вы питаете
дружеский интерес ко всем нашим делам,
...Закладка в соц.сетях
