Жанр: Драма
Дом с привидениями
...бесами заразы хуже этой. Женщины (с носами, неизменно опухшими от
злоупотребления нюхательной солью) всегда держались чопорно, были подвержены
обморокам и чуть что, выходили из себя. На любую вылазку, что казалась хоть
мало-мальски рискованной, две старшие неизменно отправляли Чудачку, и она
столь же неизменно подтверждала репутацию этих авантюр, возвращаясь в
столбняке. Если кухарке или Стрикер требовалось подняться на чердак после
наступления темноты, мы уже знали, что в самом скором времени услышим над
головой жуткий грохот; и это происходило так регулярно, словно специальный
хорошо обученный вышибала нанят был шататься по дому, демонстрируя каждому
встречному домочадцу пример своего мастерства.
Напрасно было и пытаться что-то предпринимать. Напрасно было, на
мгновение самому испугавшись настоящей совы, затем показывать ее всем
окружающим. Напрасно было выяснять, извлекая из пианино произвольные звуки,
что Турк всегда воет от некоторый нот и мелодий. Напрасно было изображать
Радаманта по отношению к колоколам и тут же подвязывать язычок тому из них,
кому не посчастливится зазвонить без позволения. Напрасно было жечь огонь В
каминах, спускать факел в колодец, внезапно врываться во все подозрительные
комнаты и альковы. Мы меняли слуг, но лучше не становилось. Наконец наше
уютное хозяйство пришло в такое расстройство и жалостное состояние, что
однажды вечером я подавленно сказал своей сестре:
- Патти, я начинаю отчаиваться. Слуг жить с нами здесь не заставишь.
Боюсь, нам пора сдаться.
Моя сестра, наделенная непоколебимым духом, ответила:
- Нет, Джон, не сдавайся. Не вешай нос, Джон. Есть другой выход.
- И какой же? - спросил я.
- Джон, - начала сестра, - если мы не собираемся выезжать отсюда, а уж
нам-то с тобой яснее ясного, что никаких причин на то нет, мы должны сами
все наладить и полностью взять дом в свои руки.
- Но как же слуги? - вопросил я.
- Обойдемся без слуг, - отважно заявила сестра.
Подобно большинству людей моего класса, я никогда и не думал о
возможности делать что-то без этих верных помех. Идея показалась мне столь
новой, что я посмотрел на сестру весьма недоверчиво.
- Мы же знаем, что они приходят сюда, уже готовые и сами бояться, и
других запугивать, и мы знаем, что они и сами боятся, и других запугивают.
- За исключением Боттлса, - задумчиво отозвался я.
(Глухой конюх. Я сохранил его у себя на службе, и он служит мне и по
сей день, как непревзойденный в Англии феномен нелюдимости).
- Разумеется, Джон, - согласилась сестра, - кроме Боттлса. И что это
доказывает? Боттлс ни с кем не разговаривает и никого не слышит, если не
орать ему в самое ухо, и какие от него тревоги и неприятности? Никаких!
Истинная правда: обсуждаемый персонаж каждый вечер ровно в десять
укладывался спать в комнате над каретным сараем в обществе лишь кочерги и
ведра с водой. И я раз и навсегда запомнил, что если бы после этого мига без
предупреждения вломился бы к нему, это самое ведро мгновенно оказалось бы у
меня за шиворотом, а кочерга проехалась бы по моей голове. При всех наших
многочисленных переполохах Боттлс обычно и ухом не вел. Частенько за ужином,
когда Стрикер валялась в обмороке, а Чудачка уподоблялась статуе, этот
невозмутимый и бессловесный человек преспокойно уписывал за обе щеки
картофель или, пользуясь всеобщим смятением, налегал на мясной пирог.
- Итак, - продолжала моя сестра, - Боттлса я исключаю. И учитывая,
Джон, что дом слишком велик и, наверное, слишком заброшен, так что мы не
можем хорошо управляться с ним с помощью одного только Боттлса, я предлагаю
выбрать из числа наших друзей самых верных и приятных нам... и на три месяца
создать тут что-то вроде Содружества... самим за собой ухаживать... жить
весело и дружно... и посмотреть, что из этого выйдет.
Я был так очарован моей сестрой, что тут же на месте горячо обнял ее и
пылко одобрил ее план.
Пошла уже третья неделя ноября, но мы столь рьяно взялись за
приготовления и друзья, которым мы доверились, столь ревностно нас
поддержали, что до исхода месяца оставалась еще неделя, а вся наша братия
уже весело собралась в доме с привидениями.
Тут пришло время упомянуть о двух мелких изменениях в домашнем укладе,
что сделал я, пока мы с сестрой жили одни. Мне пришло в голову, что Турк,
весьма вероятно, воет по ночам оттого, что ему хочется выйти - засим я
поселил его в будке во дворе, но не на цепи, и самым серьезным образом
предупредил в деревне, что любому, кто попадется ему на дороге, едва ли
удастся уйти без отпечатков его зубов на горле. Затем я невзначай
осведомился у Айки, разбирается ли он в ружьях. А когда он ответил: "О да,
сэр, я уж сумею узнать хорошее ружье, если увижу его", - я предложил ему
зайти в дом и поглядеть на мое.
- _Эта_ штука что надо, сэр, - произнес Айки, вдоволь налюбовавшись на
двустволку, которую я купил в Нью-Йорке несколько лет назад. - Уж это точно.
- Айки, - сказал я, - только между нами: я видел кого-то в этом доме.
- Взаправду, сэр? - прошептал он, жадно раскрыв глаза. - Даму в плаще?
- Не пугайся, - успокоил его я. - Эта фигура больше смахивала на твою.
- Боже праведный, сэр?
- Айки! - произнес я, горячо, можно даже сказать, пылко, пожимая его
руку, - если во всех этих историях про призраки есть хоть крупица правды, то
величайшая услуга, какую только я могу оказать тебе - это стрелять по той
фигуре. И клянусь тебе Небом и Землей, я выстрелю из того самого ружья, что
ты видел.
Парень поблагодарил меня и распрощался, пожалуй, с излишней
поспешностью, осушив перед этим стакан ликера. Я поделился с ним своим
секретом отчасти потому, что так и не забыл, как преловко запустил он шапку
в колокол, а отчасти потому, что как-то ночью после того, как колокол
очередной раз неожиданно прозвенел, заметил неподалеку от него что-то,
весьма смахивающее меховую шапку; и потому еще, что, по моим наблюдениям,
каждый раз, как он навещал нас вечерком, чтобы успокоить прислугу, мы
переживали самые привиденческие времена. Не будем же слишком несправедливы к
Айки. Он боялся этого дома и верил, что там водятся привидения - и все же
развлекался, подделываясь под них, при каждом удобном случае. С Чудачкой
была ровно такая же история. Она постоянно пребывала в состоянии самого
неподдельного ужаса, и все же охотно врала самым чудовищным образом и
выдумывала большую часть всех тревог, которые поднимала, давала многие из
непонятных звуков, что мы слышали. Я приглядывал за этой парочкой, и знаю
это наверняка. Мне вовсе ни к чему объяснять здесь это нелепое состояние
мыслей; скажу лишь, что оно хорошо знакомо любому умному человеку, который
имеет медицинскую, судебную или иную практику, связанную с наблюдением за
человеческой природой и что оно столь же общеизвестно и распространено, как
и любое другое, известное наблюдателям; и что в любом случае, подобном
нашему, именно его надлежит заподозрить в первую очередь, а заподозрив,
искать тому подтверждения.
Вернемся к нашему содружеству. Первое, что сделали мы, собравшись
вместе, это вытянули жребии, кому в какой спальне спать. Потом, исследовав
весь дом, мы распределили всевозможные домашние обязанности, как будто всей
компанией съехались на вечринку, прогулку на яхте или охоту или потерпели
кораблекрушение. Затем я перечислил все слухи, что ходили про даму в плаще,
сову и мастера Б., равно как и прочие, еще более неопределенные, что успели
расползтись за время нашего пребывания и относили какому-то смехотворному
старому призраку женского пола, который бродил вверх-вниз, волоча за собой
призрак круглого стола, а еще про некоего неуловимого осла, которого никто
не мог поймать. Сдается мне, будто все эти домыслы наша прислуга умудрялась
каким-то болезненным образом внушать друг другу, не обмениваясь ни единым
словом. Затем мы торжественно призвали друг друга в свидетели, что собрались
здесь не для того, дабы обманывать или обманываться - мы считали, что оба
эти состояния суть одно и то же - и что с полнейшей ответственностью будем
абсолютно честны друг с другом и будем неуклонно следовать истине. Мы
договорились, что любой из нас, кто услышит вдруг ночью необычные звуки и
захочет проследить их, постучит в мою дверь; и наконец, что в Двенадцатую
Ночь, последнюю ночь Святого Рождества каждый отдельный опыт каждого из нас,
начиная с момента прибытия в дом с привидениями, будет вынесен на свет
всеобщего обозрения ради общего блага, а до той поры мы будем хранить его
каждый про себя, если только что-либо непредвиденное не заставит нас
нарушить молчание.
И вот кто собрался под нашей гостеприимной крышей: Во-первых - чтобы
поскорее отделаться от нас с сестрой - были мы двое. По жребию моей сестре
досталась ее прежняя комната, а я вытянул мастера Б. Далее, с нами был наш
кузен Джон Гершелл, названный так в честь великого астронома, про которого я
считаю, что не рождался еще на свет человек, лучше него управлявшийся с
телескопом. С ним приехала его жена: очаровательное создание, на котором он
женился прошлой весной. Я подумал (учитывая обстоятельства), что несколько
опрометчиво было брать ее с собой, потому что кто знает, что может натворить
ложная тревога в такое время - но решил все же, что ему лучше судить о своих
делах, а от себя готов прибавить, что, будь она моей женой, я бы ни за что
не расстался с таким прелестным и ясным личиком. Им досталась Комната с
Часами. Альфред Старлинг, мой исключительно милый молодой друг двадцати
восьми лет отроду, вытянул Двойную Комнату, которую прежде занимал я. Своим
названием она была обязана тому, что в ней находилась еще и гардеробная с
двумя огромными нелепыми окнами, которые, сколько я не подбивал под них
клинья, не переставали дребезжать ни при какой погоде, вне зависимости от
ветра. Альфред - чрезвычайно приятный юноша, он изо всех сил претендует на
звание "гуляки" (еще один синоним "бездельника", насколько я понимаю это
слово), но слишком умен и деятелен для всей этой чепухи и, безусловно, мог
бы уже немало преуспеть на жизненном поприще, когда бы отец его не имел
неосторожности оставить ему независимый капиталец в две сотни в год, в силу
чего единственным его занятием является проживать шесть сотен. Тем не менее,
я все же еще надеюсь, что банк его может лопнуть или же сам он может
ввязаться в какую-нибудь сомнительную спекуляцию из тех, что обещают
принести двести процентов прибыли, - я убежден, что если бы только ему
удалось прогореть, судьба его, считай, у него в кармане. Белинда Бейтс,
закадычная подруга моей сестры, в высшей степени умная, приветливая и
славная девушка, получила Комнату с Картинами. Белинда имеет несомненный дар
к поэзии наряду с настоящими деловыми качествами, а вдобавок еще и
"подвинута" (пользуясь выражением Альфреда) на Призвании Женщины, Правах
Женщины, Обидах Женщины и всем прочем, чем Женщина с большой буквы
незаслуженно обделена или же, напротив, от чего бы хотела избавиться.
- Конечно, дорогая моя, все это в высшей степени похвально и Небеса
вознаградят вас за это, - шепнул я ей в первый же вечер, расставаясь с ней у
двери Комнаты с Картинами, - только смотрите, не переусердствуйте. И при
всем почтении к несомненной необходимости даровать Женщине больше радостей
жизни, нежели покуда даровала ей наша цивилизация, не набрасывайтесь на злополучных
мужчин - хотя, быть может, на первый взгляд все они до единого и
кажутся жестокими угнетателями вашего пола, но, Белинда, поверьте мне, что
они иногда тратят все свои сбережения среди жен, дочерей, сестер, матушек,
тетушек и бабушек и что пьеса жизни на самом-то деле называется отнюдь не
"Красная Шапочка и Серый Волк".
Однако, я отклоняюсь от темы. Итак, Белинда заняла Комнату с Картинами
и у нас осталось только три свободных спальни - Угловая Комната, Буфетная
Комната и Садовая Комната. Мой стат рый друг, Джек Гувернер, как он
выражается, "подвесил койку" в Угловой Комнате. Я всегда считал Джека одним
из лучших моряков в мире. Он уже сед, но все же не менее красив, чем
четверть века тому назад - нет, даже, пожалуй, стал еще красивее. Это
жизнерадостный крепко сбитый и широкоплечий здоровяк с открытой улыбкой,
сверкающими черными глазами и черными, как смоль, бровями. Я помню их в
обрамлении столь же черных волос и должен сказать, что под серебристой
сединой они смотрятся еще лучше. Наш Джек, он побывал повсюду, где
развевается по ветру его знаменитый тезка, и даже в далях Средиземноморья и
по ту сторону Атлантики мне доводилось встречать его старинных товарищей по
кораблям, которые при случайном упоминании его имени светлели и восклицали:
"Вы знакомы с Джеком Гувернером? Значит, вы знаете настоящего принца морей!"
Вот он какой! Вся его внешность столь безошибочно выдает в нем военного
моряка, что доведись вам повстречать его где-нибудь в эскимосском иглу в
одеянии из тюленьих шкур, у вас все равно осталась бы смутная уверенность,
что он был в полной морской амуниции.
Когда-то яркие глаза Джека были устремлены на мою сестру, но случилось
все же так, что он женился на другой и увез ее с собой в Южную Америку, где
бедняжка умерла. Случилось это уже более десяти лет тому назад. Он привез с
собой в дом с привидениями небольшой мешок солонины, потому что пребывает в
неколебимом убеждении, будто солонина, которую он не сам выбирал, просто
тухлятина. Каждый раз, как он навещает Лондон, он не забывает прихватить ее
с собой. Также он вызвался привезти с собой некого "Ната Бивера", старинного
своего приятеля, капитана торгового судна. Мистер Бивер, с его деревянным
выражением лица и деревянной же фигурой, с виду совершенный чурбан, оказался
весьма неглупым человеком с необъятным опытом мореплавании и обширными
практическими знаниями. Временами на него нападала вдруг странная
нервозность - по-видимому, результат какой-то старой болезни, но она редко
длилась подолгу. Ему досталась Буфетная Комната, а в следующей разместился
мистер Андери, мой друг и поверенный, который приехал в качестве любителя
"посмотреть, в чем тут дело" и который играет в вист лучше всего
Адвокатского Списка в красном сафьяновом переплете.
Это были счастливейшие дни моей жизни, и я надеюсь, что они были
счастливейшими и для моих друзей. Джек Гувернер, человек недюжинных
талантов, стал шеф-поваром и готовил нам блюда, лучше которых мне пробовать
еще не доводилось, включая и бесподобные карри. Сестра моя была кондитером.
Мы со Стерлингом исполняли роль Кухонных Мальчиков на побегушках, а при
особых случаях шеф-повар "привлекал" мистера Бивера. У нас хватало работы и
помимо домашнего хозяйства, но в доме ничто не находилось в небрежении, а
между нами не было никаких ссор и размолвок и наши совместные вечера
протекали столь приятно, что у нас имелась по крайней мере одна причина не
торопиться расходиться по постелям.
Первое время у нас было несколько ночных тревог. В первую же ночь ко
мне постучался Джек Гувернер с диковинной корабельной лампой в руках,
похожей на жабры какого-то глубоководного морского чудовища, и уведомил
меня, что "собирается подняться на главный клотик" и снять флюгер. Ночь
выдалась ненастная, и я воспротивился, но Джек обратил мое внимание на то,
что скрип флюгера напоминает жалобный плач и, если его не убрать, может
показаться кому-нибудь воем призраков. Так что мы в сопровождении мистера
Бивера залезли на крышу, где ветер едва не сбивал меня с ног, а потом Джек,
лампа и замыкающий мистер Бивер вскарабкались на самый конек крыши, примерно
в двух дюжинах футов над каминными трубами, и там стояли без всякой опоры,
преспокойно отдирая флюгер, пока наконец от ветра и высоты оба они не пришли
в такое прекрасное расположение духа, что я боялся, они так никогда и не
слезут. На следующую ночь они вернулись туда снять колпаки над трубами, на
следующую - убрали хлюпающий и булькающий водосток. Еще на следующую -
выдумали чтото еще. И еще несколько раз оба они без малейших раздумий выскакивали
прямо из окон своих респектабельных спален, чтобы "исследовать что-то
подозрительное в саду".
Все мы свято придерживались соглашения и ничего друг другу не
рассказывали. Единственное, что мы знали, - это то, что если какая-нибудь
спальня и была посещаема духами, то никто от этого хуже не выглядел. Пришло
Рождество, и мы устроили замечательный рождественский пир (все до единого
помогали готовить пудинг), и настала Двенадцатая Ночь, и нашего запаса
миндаля и изюма хватило бы до скончания наших дней, а наш пирог являл собой
поистине великолепное зрелище. А потом, когда все мы расселись вкруг стола у
огня, я огласил условия нашего договора и вызвал, в первую очередь
¶ПРИЗРАК КОМНАТЫ С ЧАСАМИ§
Мой кузен, Джон Гершелл, сперва покраснел, потом побледнел и наконец
признался, что не может отрицать: комната его и в самом деле удостоилась
посещения некого Духа - Духа Женщины. В ответ на наши дружные расспросы, был
ли тот Дух ужасен или безобразен собой, кузен мой, взяв жену за руку,
решительно отвечал: "Нет". На вопрос же, видела ли этот Дух его жена, он
ответил утвердительно.
- А говорил ли он с вами?
- О да!
Касательно же вопроса, что именно сказал Дух, Джон виновато проговорил,
что предпочел бы предоставить право ответа своей жене, поскольку та
справится с этим делом не в пример лучше него. Тем не менее, сказал Джон,
она заставила глаголить от имени Духа именно его, а посему ему ничего не
остается, кроме как приложить к тому все усилия, уповая, что в случае чего
она его поправит.
- Считайте, - добавил он, наконец приготовившись начать рассказ, - что
Дух - это и есть моя жена, сидящая рядом с вами.
"Я осталась сиротой еще в младенчестве и воспитывалась с шестью
старшими сводными сестрами. Долгое и упорное воспитание надело на меня ярмо
второй, совершенно несхожей с природной, натуры, и я выросла в той же мере
дитем своей старшей сестры Барбары, как и дочерью покойных родителей.
Барбара со свойственной ей непреклонной решимостью, с коей улаживала
как домашние дела, так и личные свои планы, постановила, что сестры ее, все
как одна, должны выйти замуж. И столь могущественна оказалась ее одинокая,
но непреклонная воля, что все как одна были удачно пристроены - все, кроме
меня, на которую она возлагала самые большие надежды.
Какой я выросла, можно описать в двух словах, ибо всякий живо узнает во
мне широко распространенный характер. Немало сыщется на белом свете девушек
вроде меня, какой я была раньше - взбалмошная кокетливая девчонка с
единственной целью в жизни - найти и очаровать подходящего жениха. Я была
вполне хорошенькой, бойкой и в меру сентиментальной - как раз настолько,
чтобы в моем обществе было весьма приятно провести часок-другой, да и самой
мне льстило любое, пусть даже самое пустячное проявление внимания со стороны
любого свободного мужчины, так что я активно добивалась этих знаков
внимания. Во всей округе не нашлось бы молодого человека, с которым бы я не
флиртовала. В подобных занятиях я провела семь лет и встретила свой двадцать
пятый день рождения, так и не достигнув заветной цели, когда терпение
Барбары истощилось и она обратилась ко мне с прямотой и недвусмысленностью,
которых мы всегда старались избегать, ибо есть предметы, по поводу которых
лучше хранить молчаливое взаимопонимание, чем высказываться вслух.
- Стелла, - торжественно сказала она, - тебе уже двадцать пять, а все
твои сестры обзавелись своим домом задолго до этих лет, хотя ни одна из них
не была столь хороша собой и одарена, как ты. Но я должна открыто
предупредить тебя, что время твое на исходе, и если ты не постараешься как
следует, то все наши планы рухнут. Я сумела найти ошибку, которую ты
допускаешь и которую я не замечала прежде. Наряду со слишком уж явным и
неприкрытым кокетством - на которое молодые люди взирают всего лишь как на
приятное времяпрепровождение - есть у тебя привычка вышучивать и высмеивать
всякого, кто начнет глядеть на тебя хоть сколько-нибудь серьезно. Тогда как
благоприятная возможность, напротив, таится именно в том моменте, когда они
начинают выказывать задумчивость. Тогда и ты должна казаться смущенной и
притихшей, терять былую живость и чуть ли не сторониться их, словно бы эта
перемена поразила и даже напугала тебя. Легкая меланхолия действует
несравненно лучше неуемной веселости, ибо если мужчина заподозрит, что ты
можешь прожить без него хотя бы день, он о тебе больше и не подумает. Я могу
назвать тебе с полдюжины самых выгодных партий, которые ты потеряла лишь
оттого, что засмеялась в неподходящий момент. Помни, Стелла - хотя бы раз
рань мужское самолюбие, и ты никогда уже не исцелишь эту рану.
Прежде чем ответить, я минуту-другую молчала - истинная моя, давно
подавляемая натура, унаследованная от матери, узнать которую я не успела,
пробудила в душе моей какое-то непривычное чувство.
- Барбара, - застенчиво произнесла я, - среди всех, кого я знаю, мне не
встречался еще человек, которого я могла бы уважать и на которого я глядела
бы снизу вверх. И которого ... я почти стыжусь произнести это слово... я
могла бы полюбить.
- Еще бы тебе не стыдиться, - ответила Барбара сурово. - Где уж тебе, в
твоем-то возрасте, влюбиться с первого взгляда, точно семнадцатилетней
девочке. Но скажу тебе коротко и ясно - ты должна выйти замуж, и отныне нам
лучше добиваться этого вместе. Так что, как только ты остановишь на ком-либо
свой выбор, я приложу все усилия, чтобы помочь тебе, и если ты тоже пустишь
в ход все свои способности, мы непременно преуспеем. Все, что тебе надо -
чтобы избранник твой жил неподалеку.
- Но мне никто не нравится, - капризно ответила я, - а с теми, кто
хорошо меня знает, и пробовать нечего, все равно не выйдет. Так что,
пожалуй, я атакую Мартина Фрейзера.
Барабара встретила это заявление полунасмешливым, полусердитым
фырканьем.
Наш край, изобилующий рудниками и месторождениями железа, был густо
заселен, и хотя в соседях у нас насчитывалось несколько древних или очень
высокопоставленных семейств, но большую часть населения составляли все же
семьи одного с нами положения, образующие приятное, гостеприимное и дружное
общество. Резиденциями нам служили удобные современные дома, выстроенные в
разумном удалении друг от друга. Многие из этих домов, включая и наш, были
собственностью некого слабого здоровьем престарелого джентльмена, обитающего
в фамильном особняке - последнем из сонма деревянно-кирпичных домов с
остроконечными крышами, выстроенных в правление королевы Елизаветы, что еще
высился над пока не обнаруженными залежами руды и каменного угля. Последние
представители вымирающей сельской аристократии, мистер Фрейзер и его сын
вели жизнь сугубо замкнутую, избегая всяких контактов с соседями, на чью
веселость и гостеприимство не могли ответить от чистого сердца. Никто не
нарушал их уединения, за исключением разве что самых необходимых деловых
посетителей. Старик был почти прикован к постели, а сын его, по слухам,
всецело отдался занятиям наукой. Неудивительно, что Барбара засмеялась;
однако ж насмешки ее лишь поддержали и укрепили мою решимость, и сама
трудность достижения цели придавала ей интерес, которого так недоставало
всем предыдущим моим попыткам. Я упрямо продолжала спорить с Барбарой, пока
не вынудила ее согласиться.
- Напиши старому мистеру Фрейзеру, - наставляла я ее, - и даже не
упоминая младшего, уведоми его, что твоя младшая сестричка изучает
астрономию и, поскольку он владеет единственным телескопом во всей округе,
ты будешь ему крайне признательна, если он позволит ей в него посмотреть.
- Хотя бы одно будет тебе на пользу, - отметила Барбара, принимаясь за
письмо, - старый джентльмен некогда был увлечен твоей матерью.
О! Стыжусь даже вспоминать, как ловко мы провернули это дельце и
вырвали у мистера Фрейзера любезное приглашение "дочери его старинной
приятельницы, Марии Хорли".
Стоял февральский вечер, когда, в сопровождении одной лишь служанки -
ибо на Барбару приглашение не распространялось - я впервые переступила порог
жилища Мартина Фрейзера.
В доме царила атмосфера глубочайшего покоя. Я вошла туда со смутным и
беспокойным ощущением, будто совершаю что-то дурное, едва ли не
предательство. Спутница моя осталась в вестибюле, а я прошла в библиотеку, и
тут меня вдруг одолела застенчивость, побуждающая отступиться от этой затеи,
но я, вспомнив, как к лицу мне сегодня наряд, собралась с духом и с улыбкой
вступила в комнату. Она оказалась низкой и мрачной, стены были обиты
дубовыми панелями, тяжелая антикварная мебель отбрасывала причудливые тени в
свете мерцающего огня, возле которого вместо самого затворника, Мартина
Фрейзера, которого я ожидала увидеть, стояла странная маленькая девочка,
одетая по-взрослому и с манерами и самообладанием взрослой женщины.
- Рада вас видеть. Добро пожаловать, - поздоровалась она, шагнув мне
навстречу и протягивая руку, чтобы отвести меня к креслу. Пожатие ее руки
оказалось решительным и твердым, дружеск
...Закладка в соц.сетях
