Жанр: Драма
Большие надежды
...о для него все
навсегда было кончено.
¶ГЛАВА VI§
Даже после того как обвинение в краже было столь неожиданно с меня
снято, я ни минуты не помышлял о чистосердечном признании; однако мне
хочется думать, что мною руководили и добрые чувства.
Когда миновала опасность, что мой проступок будет обнаружен, мысль о
миссис Джо, сколько помнится, перестала меня смущать. Но Джо я любил - в те
далекие дни, возможно, лишь за то, что он, добрая душа, не противился этому,
- и уж тут мне не так-то легко было усыпить свою совесть. Еще долго (а в
особенности, когда он хватился своего подпилка) меня мучило сознание, что
надо рассказать Джо всю правду. И все же я этого не сделал - не сделал
потому, что боялся показаться в его глазах хуже, чем был на самом деле.
Страх, что я лишусь доверия Джо и отныне буду сидеть по вечерам у огня,
устремив тоскливый взор на того, кто уже не будет мне товарищем и другом,
накрепко сковал мне язык. Больное воображение твердило мне, что если я
откроюсь Джо, то всякий раз, как он начнет теребить свои русые бакены, мне
будет казаться, что он размышляет о моем прегрешении. Если я откроюсь Джо,
то всякий раз, как он хотя бы мимоходом взглянет на поданные к столу остатки
вчерашнего мяса или пудинга, мне будет казаться, что он думает, не побывал
ли я в кладовой. Если я откроюсь Джо и когда-нибудь пиво покажется ему
безвкусным или слишком густым, то я весь зальюсь краской от сознания, что он
заподозрил в нем примесь дегтя. Короче говоря, я из трусости не сделал того,
что заведомо надлежало сделать, так же как раньше из трусости сделал то,
чего делать заведомо не надлежало. В то время я совсем не знал света и не
подражал никому из многочисленных его обитателей, поступающих точно так же.
Как истый философ-самородок, я нашел для себя этот путь без посторонней
помощи.
Я стал клевать носом, как только мы отошли от плавучей тюрьмы, и Джо,
заметив это снова взял меня на закорки и нес до самого дома. Бедняга
порядком измучился дорогой, ибо мистер Уопсл, который совсем выбился из сил,
был в таком скверном настроении, что, будь двери церкви открыты, он,
наверно, отлучил бы от нее всех участников нашего похода, начиная с меня и
Джо. За отсутствием же такой возможности он упорно плюхался в грязь, да так
часто, что если бы подобное поведение каралось смертью, то вещественных
доказательств, обнаруженных на его брюках, когда он снял свой мокрый сюртук
у огня в нашей кухне, с избытком хватило бы, чтобы отправить его на
виселицу.
Я в это время стоял посреди кухни и шатался как пьяненький, потому что
меня только что спустили на пол и потому что я успел крепко заснуть, а
проснулся в теплой, светлой комнате, среди шума голосов. Когда я пришел в
себя (чему способствовал чувствительный толчок между лопатками и ободряющее
восклицание моей сестры: "Ох, до чего же несносный мальчишка!"), Джо только
что кончил рассказ об удивительном признании каторжника, и все наперебой
строили предположения насчет того, как он проник в кладовую. Мистер
Памблчук, тщательно осмотрев наши владения, пришел к выводу, что он залез на
крышу кузницы, оттуда - на крышу дома, а затем по трубе спустился в кухню на
веревке, которую сплел из своих простынь, разрезав их на полосы. Мистер
Памблчук говорил очень уверенно, а кроме того, мистер Памблчук разъезжал и
собственной тележке, - и никому не уступал дороги, - а потому все
согласились, что так оно и было.
Правда, мистер Уопсл, с раздражением усталого человека, громко
выкрикнул: "Нет!", но поскольку у него не было своей теории и поскольку он
был без сюртука, никто не стал его слушать; к тому же от заднего его фасада
валил пар - он сушился, стоя спиной к огню, - а это отнюдь не внушало
доверия.
Больше я ничего не слышал в тот вечер: сестра сочла мой сонный вид
оскорбительным для гостей и, схватив меня за шиворот, препроводила в постель
так властно, что могло показаться, будто на мне надето пятьдесят башмаков и
все они разом громыхают о края ступенек.
Описанное мною выше состояние духа возникло еще до того, как я наутро
встал с постели, и не покидало меня даже тогда, когда причина его была уже
предана забвению и о ней перестали упоминать, кроме как в самых
исключительных случаях.
¶ГЛАВА VII§
В ту пору, когда я стоял на кладбище, разглядывая родительские могилы,
моих познаний едва хватало на то, чтобы разобрать надписи на каменных
плитах. Даже нехитрый их смысл я понимал не вполне правильно, считая,
например, что в словах "супруга
вышереченного" заключается почтительный
намек на переселение моего отца в горнюю обитель; и если бы о ком-нибудь из
моих умерших родственников было сказано "
нижереченный", я, несомненно,
составил бы себе о покойнике самое нелестное мнение. Не отличалось ясностью
и мое восприятие догматов, изложенных в катехизисе; так, например, я
прекрасно помню, что, обещая "следовать оным путем во все дни жизни моей", я
воображал, будто должен всегда ходить по деревне одной и той же дорогой и,
боже упаси, не сворачивать с нее ни вправо у мельницы, ни влево у мастерской
колесника.
Со временем мне предстояло поступить в подмастерья к Джо, пока же я еще
не дорос до этой чести, миссис Джо считала, что со мной нечего
миндальничать. Поэтому я и в кузнице помогал, и если кому-нибудь из соседей
потребуется, бывало, мальчик гонять с огорода птиц или выбирать из земли
камни, эти почетные дела поручались мне. Однако, дабы не уронить достоинства
нашего семейства в глазах соседей, на полке над кухонным очагом была
водружена копилка, в которую, как о том было широко оповещено, опускались
мои заработки. Я готов предположить, что они в конечном счете
предназначались на погашение государственного долга; во всяком случае,
надежды самому воспользоваться этими сокровищами у меня не было.
Двоюродная бабушка мистера Уопсла держала у нас в деревне вечернюю
школу; другими словами, эта старушенция, располагавшая весьма ограниченными
средствами и неограниченным количеством всяких недугов, ежедневно от шести
до семи часов вечера отсыпалась в присутствии десятка юнцов, с которых брала
по два пенса в неделю за возможность любоваться сим поучительным зрелищем.
Она снимала небольшой домик, в верхней комнате которого жил мистер Уопсл, и
нам внизу бывало слышно, как он изливал свои чувства в возвышенных и грозных
монологах, временами топая ногою в потолок. Считалось, что раз в три месяца
мистер Уопсл устраивал школьникам экзамен. На самом же деле все сводилось к
тому, что мистер Уопсл, отвернув обшлага и взъерошив волосы, декламировал
нам монолог Марка Антония над трупом Цезаря. Затем следовала ода Коллинза *
"Страсти", причем больше всего мистер Уопсл мне нравился в роли Мщения,
когда бросал он оземь меч кровавый свой и, грозным взором всех испепеляя,
войну, и мор, и горе возвещал. Лишь много позже, когда я на опыте узнал, что
такое страсти, я сравнил их с впечатлениями от Коллинза и Уопсла, и должен
сказать - сравнение оказалось не в пользу этих джентльменов.
Кроме упомянутого просветительного заведения, двоюродная бабушка
мистера Уопсла держала (в той же комнате) мелочную лавочку. Она никогда не
знала, какой товар есть в лавке и что сколько стоит; но в одном из ящиков
комода хранилась засаленная тетрадка, служившая прейскурантом, и с помощью
этого оракула Бидди производила все торговые операции. Бидди была внучкой
двоюродной бабушки мистера Уопсла. Кем она приходилась мистеру Уопслу, я не
берусь определить, - эта задача мне не по разуму. Она была сирота, как и я,
и, подобно мне, воспитана своими руками. Самым примечательным в ней казались
мне ее конечности, ибо волосы ее всегда взывали о гребне, руки - о мыле, а
башмаки - о дратве и новых задниках. Впрочем, это описание годится только
для будних дней. По воскресеньям Бидди отправлялась в церковь преображенная.
Главным образом собственными силами, и уж скорее с помощью Бидди, чем
двоюродной бабушки мистера Уопсла, я продрался сквозь алфавит, как сквозь
заросли терновника, накалываясь и обдираясь о каждую букву. Потом я попал в
лапы к разбойникам - девяти цифрам, которые каждый вечер, казалось, меняли
свое обличье нарочно для того, чтобы я не узнал их. Но в конце концов я с
грехом пополам начал читать, писать и считать, правда - в самых скромных
пределах.
Однажды вечером я сидел в кухне у огня и, склонившись над грифельной
доской, прилежно составлял письмо к Джо. С нашей памятной гонки по болотам
прошел, очевидно, целый год, - снова стояла зима и на дворе морозило.
Прислонив к решетке очага букварь для справок и промучившись часа полтора, я
изобразил печатными буквами следующее послание: "мИлы ДЖО жылаю теБе здаровя
ДЖО я Скоро буду теБя учит и Мы будим так раДы ДЖО а када я буду у ТИбя
пдмастерем тото будиТ рас чуДесна Остаюсь слюбовю ПиП".
Никакой необходимости сноситься с Джо письменно у меня не было, потому
что он сидел рядом со мной и мы были одни в кухне. Но я передал ему свое
послание из рук в руки, и он принял его как некое чудо премудрости.
- Ай да Пип! - воскликнул Джо, широко раскрыв свои голубые глаза. - Ты,
дружок, стал у нас совсем ученый, верно я говорю?
- Нет, куда мне! - вздохнул я, с сомнением поглядывая на доску; теперь,
когда она была в руках у Джо, я увидел, что строчки получились совсем
кривые.
- Да у тебя тут есть Д, - удивился Джо, - и Ж, и О, да какие красивые.
Вот и выходит, Пип, Д-Ж-О, ДЖО.
Я не помнил, чтобы Джо хоть раз прочел что-нибудь, кроме этого
короткого слова, а в прошлое воскресенье в церкви, нечаянно перевернув
молитвенник вверх ногами, я заметил, что Джо, сидевший со мной рядом, не
испытал от этого ни малейшего неудобства. Решив тут же выяснить, с самого ли
начала мне придется начинать, когда я буду давать Джо уроки, я сказал:
- А ты прочти дальше, Джо.
- Дальше, Пип? - сказал Джо, внимательно вглядываясь в мое послание. -
Раз, два, три. Да тут, Пип, целых три Д, и Ж, и О, и Д-Ж-0 - Джо!
Я нагнулся к Джо и, водя пальцем по доске, прочел ему письмо с начала
до конца.
- Поди ж ты! - сказал Джо, когда я кончил. - Ученый ты у нас, право
ученый.
- Как ты напишешь "Гарджери", Джо? - спросил я
скромно-покровительственным тоном.
- А я его не буду писать, - сказал Джо.
- Ну, а ты представь себе, что пишешь.
- Этого никак не представишь, - сказал Джо. - А я, между прочим, чтение
тоже очень уважаю.
- Разве, Джо?
- Очень уважаю. Дай мне хорошую книжку, либо газету хорошую, и посади у
огонька, так мне больше ничего не нужно. - Он задумчиво потер себе колено и
продолжал: - А уж как увидишь Д, и Ж, и О, да скажешь: "Вот оно Д-Ж-О, Джо",
- тогда читать и вовсе интересно.
Из этого я заключил, что образование Джо, так же как применение силы
пара, находится еще в зачаточном состоянии.
- А ты разве не ходил в школу, когда был маленький, Джо?
- Нет, Пип.
- А почему ты не ходил в школу, когда был маленький?
- Почему? - переспросил Джо и, как всегда, когда впадал в задумчивость,
стал медленно помешивать угли, просунув кочергу между прутьев решетки. - А
вот послушай. Мой отец, Пип, был любитель выпить, проще сказать - пил
горькую, а когда, бывало, напьется, то бил мою мать безо всякой жалости.
Лучше бы он так молотом по наковальне бил, - так нет же, все ей доставалось,
все ей, да еще мне. Ты, Пип, слушаешь меня, понимаешь, что я говорю?
- Да, Джо.
- По этой самой причине мы с матерью несколько раз от отца убегали. Вот
мать наймется где-нибудь на работу и скажет, бывало: "Джо, теперь ты с
божьей помощью и учиться пойдешь", и отдаст меня в школу. Только отец у меня
был предобрый человек, и никак ему было невозможно жить без нас. Вот он
узнает, где мы находимся, да и соберет народ, да такой шум поднимет перед
домом, что хозяевам невтерпеж станет, они и говорят: "Уходите вы,
подобру-поздорову", и выгонят нас на улицу. Ну, он тогда ведет нас домой и
бьет пуще прежнего. И понимаешь, Пип. - сказал Джо, переставая мешать угли и
устремив на меня задумчивый взгляд, - ученью моему это здорово мешало.
- Еще бы, бедный Джо!
- Только ты помни, Пип, - сказал Джо, строго постучав кочергой по
решетке, - каждому надо воздавать по справедливости, чтобы никому обидно не
было, и я так скажу, что отец мой был предобрый человек, понял ты меня?
Я не понял, но промолчал.
- То-то и есть, - продолжал Джо. - Однако ж кому-то надо варить
похлебку, не то похлебка не сварится, понято, Пип?
Это я понял, и так и сказал.
- По этой самой причине отец слова против того не вымолвил, чтобы я шел
работать; я и пошел работав, по той же части, что и он, - только он-то ни по
какой части ничего не делал, - и работал я на совесть, это ты можешь мне
поверить, Пип. Скоро я уже мог его содержать, и содержал до самых тех пор,
пока его не хватил покалиптический удар. И было у меня такое желание, чтобы
у него на могиле значилось, что хотя не без грехов он свой прожил век,
читатель, помни, он был предобрый человек.
Джо произнес это двустишие так выразительно и с такой явной гордостью,
что я спросил, уж не сам ли он это сочинил.
- Сам, - ответил Джо. - Единым духом сочинил. Точно подкову одним
ударом выковал. Со мной сроду такого не бывало - я даже себе не поверил, -
сказать по правде, просто диву дался, как это у меня вышло. Так вот, я и
говорю, Пип, было у меня такое желание, чтобы это вырезали у него на
могильной плите; но стихи денег стоят, как их ни вырезай - крупными буквами
или мелкими, - и дело не выгорело. Похороны и без того недешево обошлись, а
те деньги, что остались, нужны были для матери. У нее здоровье сильно сдало,
совсем была никуда. Она, бедная, ненамного его пережила, пришло время и ее
косточкам успокоиться.
Голубые глаза Джо подернулись влагой, и он потер сначала один глаз,
потом другой самым неподходящим для этого дела предметом - круглой шишкой на
рукоятке кочерги.
- Остался я тогда один-одинешенек, - сказал Джо. - А потом познакомился
с твоей сестрой. Имей в виду, Пип, - Джо посмотрел на меня решительно и
твердо, словно знал, что я с ним не соглашусь, - твоя сестра - видная
женщина.
Я невольно отвел глаза и с сомнением покосился на огонь.
- Что бы там люди ни говорили, Пип, будь то среди родных или, к примеру
сказать, в деревне, но твоя сестра, - и Джо закончил, отбивая каждый слог
кочергой по решетке, - вид-на-я женщина.
Не в силах придумать лучшего ответа, я сказал только:
- Я рад, что ты так считаешь, Джо.
- Вот и я тоже, - подхватил Джо. - Я тоже рад, что я так считаю, Пип. А
что немножко красна, да немножко кое-где костей многовато, так неужели мне
на это обижаться можно?
Я глубокомысленно заметил, что если уж он на это не обижается, то
другим и подавно нечего.
- Вот-вот, - подтвердил Джо. - Так оно и есть. Ты правильно сказал,
дружок. Когда я познакомился с твоей сестрой, здесь только и разговоров было
о том, как она тебя воспитывает своими руками. Все ее за это хвалили, и я
тоже. А уж ты, - продолжал Джо с таким выражением, будто увидел что-то в
высшей степени противное, - кабы ты мог знать, до чего ты был маленький да
плохонький, ты бы и смотреть на себя не захотел.
Не слишком довольный таким отзывом, я сказал:
- Ну что говорить обо мне, Джо.
- А как раз о тебе и шел разговор, Пип, - возразил Джо с простодушной
лаской. - Когда я предложил твоей сестре, чтобы, значит, нам с ней жить и
чтобы обвенчаться, как только она надумает переехать в кузницу, я ей тут же
сказал: "И ребеночка приносите. Бедный ребеночек, говорю, господь с ним, для
него в кузнице тоже место найдется".
Я расплакался и, бросившись Джо на шею, стал просить у него прошенья, а
он выпустил из рук кочергу, чтобы обнять меня, и сказал:
- Не плачь, дружок! Мы же с тобой друзья, верно, Пип?
Когда я немного успокоился, Джо снова заговорил:
- Вот такие-то дела, Пип. Так оно и обстоит. И когда ты начнешь меня
обучать, Пип (только я тебе вперед говорю, я к ученью тупой, очень даже
тупой), пусть миссис Джо лучше не знает, что мы с тобой затеяли. Надо будет
это, как бы сказать, втихомолку устроить. А почему втихомолку? Сейчас я тебе
скажу, Пип.
Он снова взял в руки кочергу, без чего, вероятно, не мог бы
продвинуться ни на шаг в своем объяснении.
- Твоя сестра, видишь ли, адмиральша.
- Адмиральша, Джо?
Я был поражен, ибо у меня мелькнула смутная мысль (и, должен сознаться,
надежда), что Джо развелся с нею и выдал ее замуж за лорда адмиралтейства.
- Адмиральша, - повторил Джо. - То есть, я имею в виду, что она любит
адмиральствовать над тобой да надо мною.
- А-а.
- И ей не по нраву, чтобы в доме были ученые, - продолжал Джо. - А уж
если бы я чему-нибудь выучился, это ей особенно пришлось бы не по нраву, она
бы стала бояться, а ну, как я вздумаю бунтовать. Вроде как мятежники,
понимаешь?
Я хотел ответить вопросом и уже начал было: "А почему...", но Джо
перебил меня:
- Погоди. Я знаю, что ты хочешь сказать, Пип, но ты погоди. Слов нет,
иногда она здорово нами помыкает. Слов нет, она и на тумаки не скупится, и
на голову нам рада сесть. Уж когда твоя сестра начнет лютовать, - Джо
понизил голос до шепота и оглянулся на дверь, - тут, кто не захочет соврать,
всякий скажет, что она сущий Дракон.
Джо произнес это слово так, будто оно начинается по крайней мере с трех
заглавных Д.
- Почему я не бунтую? Это самое ты хотел спросить, когда я тебя
остановил?
- Да, Джо.
- Ну, перво-наперво, - сказал Джо, перекладывая кочергу в левую руку,
чтобы правой подергать себя за бакен (я привык не ждать ничего хорошего от
этого его мирного жеста), - у твоей сестры ума палата, Пип. Да, вот именно,
ума палата.
- Что это значит? - спросил я, рассчитывая поставить его в тупик. Но
Джо нашелся быстрее, чем я ожидал: пристально глядя в огонь и обходя
существо вопроса, он ошарашил меня ответом: - Это значит - у твоей сестры...
Ну, а у меня ума поменьше, - продолжал Джо, оторвав наконец взгляд от огня и
снова принимаясь теребить свой бакен. - А еще, Пип, - и намотай ты это себе
на ус, дружок, - столько я насмотрелся на свою несчастную мать, столько
насмотрелся, как женщина надрывается, трудится до седьмого пота, да от горя
и забот смолоду и до смертного часа покоя не знает, что теперь я пуще всего
боюсь, как бы мне чем не обидеть женщину, лучше я иной раз себе во вред
что-нибудь сделаю. Оно бы, конечно, лучше было, кабы доставалось одному
только мне, кабы ты не знал, что такое Щекотун, и я мог бы все принять на
себя. Но тут уж ничего не поделаешь, Пип, как оно есть, так и есть, и ты на
эти неполадки плюнь, не обращай внимания.
С этого вечера я, хоть и был очень молод, научился по-новому ценить
Джо. Мы с ним как были, так и остались равными; но теперь, глядя на Джо и
думая о нем, я часто испытывал новое ощущение, будто в душе смотрю на него
снизу вверх.
- Ишь ты! - сказал Джо, поднимаясь, чтобы подбросить в огонь угля. -
Стрелки-то на часах куда подобрались, того и гляди пробьет восемь, а ее до
сих пор дома нет. Не дай бог, лошадка дяди Памблчука поскользнулась на льду
и упала.
Поскольку дядя Памблчук был холостяком и пользовался услугами кухарки,
которой не доверял ни на грош, миссис Джо иногда наведывалась к нему в
базарные дни, чтобы своим женским советом помочь при покупке всего, что
требовалось по домашности. Сегодня как раз был базарный день, и миссис Джо
отправилась в одну из таких поездок.
Джо раздул огонь, подмел пол у очага, и мы вышли за дверь послушать, не
едет ли тележка. Вечер выдался ясный, морозный, дул сильный ветер, земля
побелела от инея. Мне подумалось, что на болотах не выдержать в такую ночь -
замерзнешь насмерть. А потом я посмотрел на звезды и представил себе, как
страшно, должно быть, замерзающему человеку смотреть на них и не найти в их
сверкающем сонме ни сочувствия, ни поддержки.
- Вон и лошадку слышно, - сказал Джо. - Звон-то какой, что твой
колокольчик.
Железные подковы выбивали по твердой дороге мелодичную дробь, причем
лошадка бежала гораздо быстрее обычного. Мы вынесли стул, чтобы миссис Джо
было удобно слезть с тележки, помешали угли, так что окошко ярко засветилось
в темноте, и проверили, чисто ли все прибрано на кухне. Едва эти
приготовления были закончены, как путники подъехали к дому, укутанные до
бровей. Вот миссис Джо спустили на землю, вот и дядя Памблчук слез и укрыл
лошадку попоной, и вот уже мы все стоим в кухне, куда нанесли с собой
столько холодного воздуха, что он, казалось, остудил даже огонь в очаге.
- Ну, - сказала миссис Джо, быстро и взволнованно сбрасывая с себя шаль
и откидывая назад капор, так что он повис на лентах у нее за спиной, - если
и сегодня этот мальчишка не будет благодарен, так, значит, от него и ждать
нечего.
Я придал своему лицу настолько благодарное выражение, насколько это
возможно для мальчика, не ведающего, кого и за что он должен благодарить.
- Нужно только надеяться, - сказала сестра, - что с ним там не будут
миндальничать. Я на этот счет не спокойна.
- Она не из таких, сударыня, - сказал мистер Памблчук. - Она в этом
понимает.
Она? Я посмотрел на Джо, изобразив губами и бровями "Она?". Джо
посмотрел на меня и тоже изобразил губами и бровями "Она?". Но так как на
этой провинности его застигла миссис Джо, он, как всегда в подобных случаях,
примирительно посмотрел на нее и почесал переносицу.
- Ну? - прикрикнула сестра. - На что уставился? Или в доме пожар?
- Как, стало быть, здесь кто-то говорил "Она". - вежливо намекнул Джо.
- А разве она не она? - вскинулась сестра. - Или, может быть,
по-твоему, мисс Хэвишем - он? Но до такого, пожалуй, даже ты не додумаешься.
- Мисс Хэвишем, это которая в нашем городе? - спросил Джо.
- А разве есть мисс Хэвишем, которая в нашей деревне? - съязвила
сестра. - Она хочет, чтобы мальчишка приходил к ней играть. И он, конечно,
пойдет к ней. И пусть только попробует не играть, - прибавила миссис
Гарджери, грозным потряхиванием головы побуждая меня к беспечной резвости и
веселью, - уж я ему тогда покажу!
Я слыхал кое-что о мисс Хэвишем из нашего города, - о ней слыхали все,
на много миль в округе. Говорили, что это необычайно богатая и суровая леди,
живущая в полном уединении, в большом мрачном доме, обнесенном железной
решеткой от воров.
- Надо же! -протянул изумленный Джо. - А откуда она, интересно, знает
Пипа?
- Вот олух! - вскричала сестра. - Кто тебе сказал, что она его знает?
- Как, стало быть, здесь кто-то говорил, - снова вежливо намекнул Джо,
- что, дескать, она хочет, чтобы он приходил к ней играть.
- А не могла она разве спросить дядю Памблчука, нет ли у него на
примете какого-нибудь мальчика, чтобы приходил к ней играть? И не может
разве быть, чтобы дядя Памблчук арендовал у нее участок и иногда - не стоит
говорить раз в полгода или в три месяца, это не твоего ума дело, - иногда
ходил к ней платить за аренду? И не могла она, что ли, его спросить, нет ли
у него на примете мальчика, чтобы приходил к ней играть? А дядя Памблчук,
который всегда о нас думает и заботится, - хоть ты, Джозеф, кажется, с этим
не согласен (она произнесла это с глубокой укоризной, словно он был самым
бесчувственным племянником на свете), не мог он разве упомянуть об этом
мальчишке, что стоит тут и хорохорится (клянусь, я этого не делал!), даром
что с колыбели сидит у меня на шее?
- Хорошо сказано! - воскликнул дядя Памблчук. - Что верно, то верно! В
самую точку! Теперь, Джозеф, тебе все ясно.
- Нет, Джозеф, - сказала сестра все так же укоризненно, в то время как
Джо продолжал виновато почесывать переносицу, - тебе, хоть ты, может быть,
этого не подозреваешь, еще не все ясно. Ты, наверно, решил, что все, ан нет,
Джозеф. Ты еще не знаешь, что дядя Памблчук подумал: как знать, а может,
мальчик там свое счастье найдет, и предложил сегодня же отвезти его в город
в своей тележке и взять к себе переночевать, а завтра утром самолично
доставить к мисс Хэвишем. О господи милостивый! - внезапно крикнула сестра,
яростно сдергивая с себя капор, - что же это я, заболталась со всякими
разинями, когда дядя Памблчук ждет, и лошадка мерзнет на улице, а мальчишка
весь в грязи да в саже от макушки до пят!
Тут она схватила меня, как орел ягненка, и, сунув лицом в деревянную
шайку, а головой под кран, до тех пор мылила, и толкла, и месила, и терла, и
скребла, и терзала, пока я совсем не ошалел. (Замечу кстати, что едва ли кто
из ныне живущих столпов науки лучше меня знает, как болезненно действует на
человеческую физиономию грубое прикосновение обручального кольца.)
Когда с омовением было покончено, меня одели в чистое, жесткое, как
дерюга, белье, словно кающегося грешника во власяницу, и втиснули в самое
узкое и неудобное платье. В таком виде я был сдан мистеру Памблчуку, и он,
приняв меня сугубо официально, точно шериф преступника, разразился фразой,
которую, без сомнения, уже давно смаковал про себя:
- Будь вечно благодарен всем твоим друзьям, мальчик, особенно же тем,
кто воспитал тебя своими руками!
- Прощай, Джо!
- Прощай, Пип, храни тебя бог, дружок!
Я еще никогда с ним не расставался, и от нахлынувших на меня чувств, а
также от оставшейся в глазах мыльной пены, сначала даже не видел из тележки
звезд. Но пото
...Закладка в соц.сетях
