Жанр: Драма
Дублинцы (сборник рассказов)
...Они решили не встречаться больше: всякий союз, сказал
он, сулит горе. Выйдя из парка, они молча пошли к трамваю; но тут она начала
сильно дрожать, и он, боясь новой вспышки с ее стороны, поспешил откланяться и
оставил ее. Через несколько дней он получил пакет со своими книгами и нотами.
Прошло четыре года. Мистер Даффи вернулся к размеренному образу жизни. Его
комната по-прежнему свидетельствовала о любви к порядку. Новые ноты появились на
пюпитре в комнате первого этажа, а на книжную полку встали два тома Ницше: "Так
говорил Заратустра" и "Радостная наука". Теперь он редко писал что-нибудь на
листках, лежащих в ящике. Одна фраза, написанная через два месяца после
прощального свидания с миссис Синико, гласила: "Любовь между мужчиной и мужчиной
невозможна потому, что физическое влечение недопустимо; дружба между мужчиной и
женщиной невозможна потому, что физическое влечение неизбежно". Он перестал
ходить на концерты, боясь встретиться с ней. Его отец умер; младший компаньон
банка вышел из дела. Но по-прежнему каждое утро мистер Даффи приезжал в город на
трамвае и каждый вечер возвращался из города пешком, скромно пообедав на ДжорджСтрит
и прочитав на десерт вечернюю газету.
Однажды вечером, когда он только что поднес ко рту кусок солонины с капустой,
рука его замерла. Его взгляд вдруг упал на одну из заметок в вечерней газете,
которую он читал, прислоня к графину. Он положил кусок на тарелку и внимательно
прочел заметку. Потом выпил стакан воды, отодвинул тарелку в сторону, развернул
газету на столе между расставленными локтями и несколько раз перечитал заметку с
начала до конца. Капуста на тарелке подернулась белой пленкой застывшего жира.
Официантка подошла к нему спросить, вкусный ли обед. Он сказал, что обед очень
вкусный, и с трудом проглотил два-три куска. Потом заплатил по счету и вышел.
Он быстро шагал в ноябрьских сумерках, крепкая ореховая трость мерно постукивала
по тротуару, желтоватый уголок "Мейл" выглядывал из кармана узкого двубортного
пальто. На безлюдной дороге между воротами Феникс-Парка и Чепелизодом он
замедлил шаг. Его трость ударяла о тротуар уже не так звучно, и его неровное,
похожее на вздох, дыхание стыло в морозном воздухе. Добравшись до дома, он сразу
прошел в спальню и, вынув из кармана газету, еще раз перечел заметку в слабеющем
свете у окна. Он читал ее не вслух, но шевелил при этом губами, как священник,
читающий особые молитвы.
Вот что было в заметке:
СМЕРТЬ ЖЕНЩИНЫ НА СИДНИ-ПАРЕЙД
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
Сегодня в дублинской городской больнице заместителем коронера[6 - Должностное
лицо при органах местного самоуправления графства, разбирает дела о
насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.] (из-за
отсутствия мистера Леверетта) было произведено следствие по поводу миссис Эмили
Синико, сорока трех лет, погибшей вчера вечером на станции Сидни-Парейд. Из
показаний выяснилось, что покойная, пытаясь перейти через рельсы, была сбита с
ног паровозом десятичасового пассажирского поезда, шедшего из Кингзтауна, и
получила тяжкие повреждения головы и правого бока, приведшие к смерти.
Машинист Джеймс Леннен показал, что служит в железнодорожной компании с
пятнадцати лет. По свистку кондуктора он отправил поезд и через секунду или две
остановил его, услышав громкие крики. Поезд шел медленно.
Носильщик П. Дэнн показал, что, когда поезд трогался со станции, он заметил
женщину, пытавшуюся перейти пути. Он бросился к ней и окликнул, но не успел
добежать, как ее ударило буфером паровоза, и она упала.
Присяжный. - Вы видели, как эта дама упала?
Свидетель. - Да.
Сержант полиции Кроули заявил, что, прибыв на место происшествия, он нашел
покойную на перроне, без признаков жизни. Он распорядился, чтобы тело до
прибытия санитарной кареты перенесли в зал ожидания. Констебль, бляха номер
пятьдесят семь, подтвердил сказанное.
Доктор Холпин, хирург дублинской городской больницы, показал, что у покойной был
обнаружен перелом двух нижних ребер и серьезные ушибы правого плеча. Правая
сторона головы повреждена при падении. Однако эти повреждения не могли вызвать
смерть у человека в нормальном состоянии. Смерть, по его мнению, произошла
вследствие шока и резкого упадка сердечной деятельности.
Мистер X. Б. Пэттерсон Финлей от имени железнодорожной компании выразил глубокое
сожаление по поводу несчастного случая. Компания всегда принимала меры к тому,
чтобы публика переходила пути только по мосту, вывешивая с этой целью на каждой
станции указатели, а также ставя у каждого переезда автоматические шлагбаумы.
Покойная имела привычку поздно вечером переходить пути, и, принимая во внимание
некоторые обстоятельства дела, он не считает железнодорожных служащих виновными.
Супруг покойной, капитан Синико, проживающий в Леовилле, Сидни-Парейд, также дал
показания. Он подтвердил, что покойная действительно его жена. Во время
происшествия его не было в Дублине, так как он только сегодня утром вернулся из
Роттердама. Они были женаты двадцать два года и жили счастливо до тех пор, пока,
года два тому назад, его жена не пристрастилась к спиртному.
Мисс Мэри Синико сообщила, что в последнее время ее мать обычно выходила по
вечерам из дому купить вино. Свидетельница нередко пыталась воздействовать на
мать и уговаривала ее вступить в общество трезвости. Она вернулась домой только
через час после происшествия.
Основываясь на показаниях врача, присяжные вынесли приговор, согласно которому с
Леннена снимается всякая ответственность.
Заместитель коронера заявил, что в его практике это один из самых трагических
несчастных случаев, и выразил свое глубочайшее соболезнование капитану Синико и
его дочери. Он рекомендовал компании принять самые решительные меры во избежание
подобных происшествий в будущем. В данном случае виновных не было.
Мистер Даффи поднял глаза от газеты и посмотрел в окно на безрадостный вечерний
пейзаж. Река спокойно текла мимо заброшенного винного завода, и время от времени
в каком-нибудь из домов на Дьюкенской дороге загорался свет. Какой конец! Весь
рассказ о ее смерти возмущал его, возмущала мысль, что когда-то он говорил с ней
о том, что было для него самым святым. Его тошнило от избитых фраз, пустых слов
сочувствия, осторожных слов репортера, которого уговорили скрыть подробности
заурядной и вульгарной смерти. Мало того, что она унизила себя - она унизила
его. Он представил себе весь позорный путь ее порока, отвратительного и
отталкивающего. И это подруга его души! Ему вспоминались несчастные, которые,
пошатываясь, бредут с пустыми бутылками и кувшинами к бару. Боже правый, какой
конец! Очевидно, она была не приспособлена к жизни, бесхарактерна и безвольна,
легко становилась жертвой привычки - одна из тех жертв, на чьих костях строится
цивилизация. Но как могла она пасть так низко? Как мог он так обмануться в ней?
Он вспомнил ее порыв в тот памятный вечер и на этот раз осудил его гораздо
резче. Теперь он был совершенно убежден, что он поступил правильно.
Темнело, мысли его блуждали, и вдруг ему показалось, что она прикоснулась к его
руке. Потрясение, вызвавшее сначала тошноту, теперь вызвало дрожь. Он быстро
надел пальто и шляпу и вышел. Холодный ветер обдал его на пороге, забирался в
рукава пальто. Дойдя до бара у Чепелизод-Бридж, он вошел и заказал горячий пунш.
Хозяин угодливо прислуживал ему, но не решался вступить в разговор. В баре
сидело человек пять-шесть рабочих, споривших о стоимости какого-то поместья в
графстве Килдер. Они прихлебывали из огромных кружек, курили, то и дело
сплевывали на пол и своими тяжелыми сапогами втирали плевки в опилки. Мистер
Даффи смотрел на них, ничего не видя и не слыша. Скоро они ушли, а он спросил
второй стакан пунша. Он долго сидел за ним. В баре было очень тихо. Хозяин
прислонился к стойке и, зевая, читал "Геральд". Иногда слышался шум трамвая на
безлюдной дороге.
Так он сидел, вспоминая дни, проведенные с ней, и ее, такую разную, теперь он
твердо знал, что ее больше нет, что она перестала существовать, превратилась в
воспоминание. Ему стало не по себе. Он спрашивал себя, мог ли поступить иначе?
Он не мог бы притворяться дольше; не мог бы жить с нею открыто. Он поступил так,
как ему казалось лучше. В чем же его вина? Теперь, когда она умерла, он понял,
как одиноко ей, верно, было долгими вечерами в той комнате. Его жизнь тоже будет
одинока до тех пор, пока и он не умрет, не перестанет существовать, не
превратится в воспоминание - если только кто-нибудь о нем вспомнит.
Был уже десятый час, когда он вышел из бара. Ночь была холодная и мрачная. Он
вошел в Феникс-Парк через ближайшие ворота и стал ходить под облетевшими
деревьями. Он бродил по угрюмым аллеям, где они бродили четыре года тому назад.
Она, казалось, идет рядом с ним в темноте. Временами ему слышался ее голос,
чудилось прикосновение ее руки. Он замер, прислушиваясь. Зачем он отнял у нее
жизнь? Зачем он приговорил ее к смерти? Его стройный, правильный мир рушился.
Дойдя до вершины Мэгезин-Хилл, он остановился и стал смотреть на реку, текущую к
Дублину, огни которого светились тепло и гостеприимно в холоде ночи. Он
посмотрел вниз и у подножья холма, в тени ограды парка, увидел лежащие темные
фигуры. Эта греховная и потаенная любовь наполнила его отчаянием. Он ненавидел
нравственные устои, он чувствовал себя изгнанным с праздника жизни. Одно
существо полюбило его; а он отказал ей в жизни и счастье; он приговорил ее к
позору, к постыдной смерти. Он знал, что простертые внизу у ограды существа
наблюдают за ним и хотят, чтобы он ушел. Он никому не нужен: он изгнан с
праздника жизни. Он перевел взгляд на серую поблескивающую реку, которая текла,
извиваясь, к Дублину. За рекой он увидел товарный поезд, выползавший со станции
Кингз-Бридж, словно червяк с огненной головой, ползущий сквозь тьму упорно и
медленно. Поезд медленно скрылся из виду, но еще долго стук колес повторял ее
имя.
Он свернул на дорогу, по которой пришел; мерный шум поезда все еще раздавался в
ушах. Он начал сомневаться в реальности того, о чем говорила ему память. Он
остановился под деревом и стоял до тех пор, пока мерный шум не замер. Во мраке
он уже не чувствовал ее, и голос ее больше не тревожил. Он подождал несколько
минут, прислушиваясь. Он ничего не слышал, ночь была совершенно нема. Он
прислушался снова: ничего. Он был совсем один.
notes
Примечания
1
По преданию, в Чепелизоде Тристан виделся с Изольдой.
В г. Мэйнуте расположен католический центр Ирландии.
Пьеса немецкого драматурга, романиста, поэта Герхарта Гауптмана (1862-1946).
Центральный конфликт "Микаэла Крамера" - творческая личность и филистерская
среда, неспособная понять художника и губящая его.
Средневековые ученые-астрологи считали важным расположение светил в момент
рождения человека: от этого зависели его характер и дальнейшая судьба. По их
представлениям, под знаком Сатурна рождались мрачные, недобрые люди.
Здание круглой формы в Дублине на Ратленд-Сквер, в котором были расположены
театр и концертный зал.
Должностное лицо при органах местного самоуправления графства, разбирает дела о
насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.
Джеймс Джойс
В день плюща
Дублинцы #12.
Джеймс Джойс
В день плюща[1 - 6 октября, годовщина смерти Чарльза Стюарта Парнелла.
Сторонники Парнелла, оставшиеся верными его памяти, в этот день носили в петлице
листок плюща. Зеленый цвет - национальный цвет Ирландии.]
*
Старый Джек сгреб золу куском картона и старательно разбросал ее поверх груды
побелевших углей. Когда груду углей прикрыл тонкий слой золы, лицо старика
погрузилось во тьму, но как только он начал раздувать огонь, сгорбленная тень
выросла позади на стене, и лицо вновь выступило из мрака. Это было старческое
лицо, очень худое, заросшее волосами. Слезящиеся от огня голубые глаза мигали, и
он без конца жевал слюнявым, беззубым ртом. Угли занялись, он прислонил картон к
стене, вздохнул и сказал:
- Так-то лучше, мистер О'Коннор.
Мистер О'Коннор, седеющий господин, лицо которого безобразило множество угрей и
прыщей, только что скрутил папироску, но, услышав обращение, задумчиво раскрутил
ее. Потом он снова начал свертывать папироску и после минутного раздумья лизнул
бумажку.
- Мистер Тирни не говорил, когда вернется? - спросил он хриплым фальцетом.
- Нет, не говорил.
Мистер О'Коннор сунул папиросу в рот и начал шарить по карманам. Он извлек пачку
тоненьких карточек.
- Я вам дам спичку, - сказал старик.
- Не трудитесь, все в порядке, - сказал мистер О'Коннор. Он достал одну карточку
и прочел:
МУНИЦИПАЛЬНЫЕ ВЫБОРЫ.
Район Королевской биржи.
Мистер Ричард Дж. Тирни, П. С. Б.,[2 - Попечитель совета бедных. В соответствии
с Законом о бедных, который действовал с 1834 по 1948 год, были учреждены
работные дома с жестким режимом, куда помещались бедняки, обращавшиеся за
помощью. Закон на местах осуществляли попечители, пользовавшиеся чаще всего
дурной славой среди бедных.] покорнейше просит Вас предоставить ему Ваш голос и
Ваше содействие на предстоящих выборах в районе Королевской биржи[3 -
Королевская биржа расположена около Замка, который, в свою очередь, находится в
самом центре Дублина, на правом берегу Лиффи, и является административным
центром Ирландии. Это резиденция лорд-наместника, назначаемого английским
правительством.].
Мистер О'Коннор был нанят агентом мистера Тирни для обхода избирателей в одном
из участков квартала, но погода была ненастная, ботинки у него промокали, и
потому он просиживал большую часть дня у камина в штабе комитета на Уиклоу-Стрит
вместе со старым Джеком, который сторожил помещение. Они сидели здесь с тех пор,
как начало смеркаться. Было 6 октября, холодный сумрачный день.
Мистер О'Коннор оторвал полоску от карточки, зажег и прикурил от нее. Пламя
осветило темный и глянцевитый листок плюща у него в петлице. Старик внимательно
посмотрел на него, потом снова взял картон и принялся медленно раздувать огонь,
его собеседник курил.
- Да, да, - сказал он, продолжая разговор, - почем знать, как нужно воспитывать
детей. Кто бы мог подумать, что он пойдет по этой дорожке. Я его отдал в школу
Христианских братьев, делал для него что мог, а он вот пьянствует. Пробовал я
его в люди вывести.
Он медленно поставил картон на место.
- Состарился я теперь, а то бы я ему показал. Взял бы палку да и лупил бы,
покуда сил хватит - как прежде бывало. Мать, знаете ли, она его избаловала - то
да се...
- Вот это и губит детей, - сказал мистер О'Коннор.
- Оно самое, - сказал старик. - И хоть бы благодарны вам были, а то - одни
дерзости. Как увидит, что я выпил рюмочку, знай начинает мной командовать. Чего
ждать, когда сыновья так обращаются с отцами.
- Сколько ему лет? - спросил мистер О'Коннор.
- Девятнадцать, - ответил старик.
- Почему вы не пристроите его к делу?
- Как же, чего только я не придумывал для этого забулдыги с тех пор, как он
кончил школу. "Я тебя кормить не стану, - говорю я. - Ищи себе место". А когда
найдет место, еще того хуже - все пропивает.
Мистер О'Коннор сочувственно покачал головой, старик замолчал, глядя на огонь.
Кто-то открыл дверь в комнату и крикнул:
- Эй! Что тут у вас, масонское собрание, что ли?
- Кто там? - спросил старик.
- Что вы тут делаете в темноте? - спросил чей-то голос.
- Это вы, Хайнс? - спросил мистер О'Коннор.
- Да. Что вы тут делаете в темноте? - сказал мистер Хайнс, вступая в полосу
света.
Это был высокий, стройный молодой человек со светло-каштановыми усиками.
Капельки дождя дрожали на полях его шляпы, воротник пальто был поднят.
- Ну, Мэт, - сказал он мистеру О'Коннору, - как дела?
Мистер О'Коннор покачал головой. Старик отошел от камина и, спотыкаясь в
темноте, разыскал два подсвечника, сунул их один за другим в огонь, потом
поставил на стол. Оголенные стены комнаты выступили на свет, и огонь утратил
свой веселый блеск. На стене проступило обращение к избирателям. Посредине стоял
маленький стол, заваленный бумагами. Мистер Хайнс прислонился к камину и
спросил:
- Он вам еще не заплатил?
- Еще нет, - сказал мистер О'Коннор. - Будем надеяться, что не подведет нас.
Мистер Хайнс засмеялся.
- О, этот заплатит. Бояться нечего, - сказал он.
- Надеюсь, поторопится, если он и вправду деловой человек, - сказал мистер
О'Коннор.
- А вы как думаете, Джек? - с усмешкой обратился мистер Хайнс к старику.
Старик вернулся на свое место перед камином и сказал:
- Деньги-то у него есть. Он ведь не то что тот, другой бездельник.
- Какой это другой? - спросил мистер Хайнс.
- Колген, - ответил старик презрительно.
- Вы так говорите потому, что Колген - рабочий? Чем же это трактирщик лучше
честного каменщика? Разве рабочий не имеет права быть выбранным в муниципальный
совет, как всякий другой, - да у него даже больше прав, чем у этих выскочек,
которые рады шею гнуть перед любой шишкой. Разве не правда, Мэт? - сказал мистер
Хайнс, обращаясь к мистеру О'Коннору.
- По-моему, вы правы, - сказал мистер О'Коннор.
- Простой рабочий - он без всяких хитростей. И в муниципалитете он будет
представлять рабочий класс. А этот, к которому вы нанялись, только и хочет, что
заполучить себе теплое местечко.
- Само собой, рабочий класс должен иметь своего представителя, - сказал старик.
- Рабочему гроша ломаного не перепадет, - сказал мистер Хайнс, - одни щелчки
достаются. А труд-то - ведь это главное. Рабочий не ищет теплых местечек своим
сынкам, племянничкам да братцам. Рабочий не станет втаптывать в грязь славное
имя Дублина в угоду королю немцу[4 - Эдуард VII (1841 - 1910), английский король
с 1901 г., из Саксен-Кобург-Готской династии. Как и его родители, королева
Виктория и принц Альберт, Эдуард поддерживал весьма тесные контакты с Германией.
В 1902 г. король отложил свою поездку в Ирландию, поскольку в стране царили
неблагоприятные антимонархические настроения. Поездка состоялась в 1903 г.
Ирландские националисты добились отмены вручения традиционного адреса королю.].
- Как это? - спросил старик.
- Разве вы не знаете, что они хотят поднести приветственный адрес этому королю
Эдуарду, если он приедет в будущем году? С какой стати мы будем пресмыкаться
перед королем-иностранцем?
- Наш не станет голосовать за адрес, - сказал мистер О'Коннор. - Он проходит по
националистскому списку[5 - Подразумевается, что Тирни - член ирландской
парламентской партии (партии гомрулеров), в которой после отставки Парнелла в
1890 г. произошел раскол.].
- Не станет? - сказал мистер Хайнс. - Поживем - увидим. Знаю я его. Недаром он
Проныра Тирни.
- Черт возьми, может, вы и правы, Джо, - сказал мистер О'Коннор. - А все-таки
хотел бы я получить свои денежки.
Все трое замолчали. Старик опять начал сгребать золу. Мистер Хайнс снял шляпу,
стряхнул ее и опустил воротник пальто; все увидели листок плюща у него в
петлице.
- Если б он был жив[6 - Имеется в виду Парнелл.], - сказал он, показывая на
листок, - кто бы говорил о приветственных адресах.
- Верно, - сказал мистер О'Коннор.
- Что там! Было времечко, благослови его бог, - сказал старик.
В комнате опять стало тихо. В дверь протиснулся суетливый человек - у него текло
из носа и замерзли уши. Он быстро подошел к камину, так энергично потирая руки,
словно хотел высечь искру.
- Денег нет, ребята, - сказал он.
- Садитесь сюда, мистер Хенчи, - сказал старик, предлагая ему свой стул.
- Не беспокойтесь, Джек, не беспокойтесь, - сказал мистер Хенчи.
Он кивком поздоровался с мистером Хайнсом и сел на стул, освобожденный для него
стариком.
- Вы обошли Оджиер-Стрит? - спросил он мистера О'Коннора.
- Да, - сказал мистер О'Коннор, начиная шарить по карманам в поисках записной
книжки.
- Заходили к Граймсу?
- Заходил.
- Ну и что он?
- Ничего не обещает. Говорит: "Я никому не скажу, за кого собираюсь голосовать".
Но думаю, с ним все будет в порядке.
- Почему это?
- Он спросил меня, кто поддерживает кандидатуру. Я назвал отца Бэрка. Думаю, все
будет в порядке.
Мистер Хенчи начал опять шмыгать носом, с ужасающей быстротой потирая руки перед
огнем. Потом он сказал:
- Ради бога, Джек, принесите угля. Там ведь еще есть.
Старик вышел из комнаты.
- Плохи дела, - сказал мистер Хенчи, качая головой. - Я спрашивал этого
паршивца, а он говорит: "Ну, мистер Хенчи, когда я увижу, что работа идет как
следует, я вас не забуду, будьте уверены". Паршивец этакий! Впрочем, чего от
него ждать?
- Что я вам говорил, Мэт? - сказал мистер Хайнс. - Проныра Тирни.
- Еще какой проныра! - сказал мистер Хенчи.
- Недаром у него такие свиные глазки. Черт бы его побрал! Неужели он не может
вести себя по-людски и заплатить без этих разговоров: "Видите ли, мистер Хенчи,
сначала мне нужно переговорить с мистером Фэннингом... У меня и так ушло много
денег". Щенок паршивый! Забыл, должно быть, то время, когда папаша его торговал
старьем на Мэри-Лейн.
- А это верно? - спросил О'Коннор.
- Господи, еще бы, - сказал мистер Хенчи. - Неужели вы никогда не слыхали? Туда,
к этому аристократу, заходили по утрам в воскресенье, будто бы купить жилетку
или брюки. А пронырливый папаша Проныры Тирни всегда держал где-нибудь в углу
черную бутылочку. Понимаете, в чем дело? Вот в этом самом. Там-то наш голубчик и
появился на свет.
Старик принес немного угля и подбросил в огонь.
- Хорошенькое положеньице, нечего сказать, - заметил мистер О'Коннор. - Если он
не раскошелится, пусть и не мечтает, что мы станем на него работать.
- Что же я-то могу поделать, - сказал мистер Хенчи. - У меня самого, того и
гляди, все пожитки опишут.
Мистер Хайнс засмеялся и, оттолкнувшись плечами от камина, собрался уходить.
- Все уладится, когда приедет король Эдди, - сказал он. - Ну, я ухожу, ребята.
Увидимся еще. Прощайте.
Он медленно вышел из комнаты. Ни мистер Хенчи, ни старик ничего не сказали, но,
когда дверь за ним уже закрывалась, мистер О'Коннор, угрюмо смотревший в огонь,
вдруг произнес:
- Прощай, Джо.
Мистер Хенчи подождал несколько минут, потом кивнул в сторону двери.
- Скажите мне, - спросил он, сидя по другую сторону камина, - а что привело сюда
нашего приятеля? Что ему понадобилось?
- Эх, бедняга Джо! - сказал мистер О'Коннор, бросая окурок в огонь. - Сидит без
гроша, как и мы с вами.
Мистер Хенчи сильно шмыгнул носом и с таким смаком плюнул в камин, что почти
загасил огонь, который протестующе зашипел.
- Если вы хотите знать мое личное искреннее мнение, - сказал он, - он человек из
другого лагеря. Это шпион Колгена, вот что я вам скажу. Мол, пойдите и
разнюхайте, что у них делается. Вас они подозревать не будут. Так-то, раскусили?
- Ну, бедняга Джо порядочный малый.
- Отец его был человек честный и порядочный, - согласился мистер Хенчи. - Бедный
Лэрри Хайнс! Он многим помог в свое время. А все-таки я опасаюсь, что наш общий
приятель не больно честен. Понимаю, что без гроша нелегко, а вот шпионить - убей
меня бог, этого я не понимаю. Неужели и капли самолюбия в нем не осталось?
- Не очень-то он мне нравится, - сказал старик. - Пусть работает на своих, а тут
нечего вынюхивать.
- Не знаю, - сказал мистер О'Коннор с сомнением, доставая курительную бумагу и
табак. - По-моему, Джо Хайнс - человек честный. Он и пером ловко орудует.
Помните вы ту штуку, что он написал?
- Люди с гор и все эти фении[7 - Ирландские мелкобуржуазные революционерыреспубликанцы
второй половины XIX - начала XX века, члены тайных заговорщицких
организаций "Ирландские революционные братства". Боролись, прибегая к
террористическим актам, за независимость Ирландии. Название происходит от
смешения Fene(ст.-гэльск.)- название обитателей древней Ирландии и
Fianna(гэльск.)- легендарные воины, защитники страны во времена короля Финна Мак
Куля (III в.). Иногда фениев называли "людьми с гор" - по месту, где они
скрывались.] больно уж ловки, скажу я вам, - заметил мистер Хенчи. - Хотите вы
знать мое личное и искреннее мнение об этих шутах гороховых? Я думаю, добрая
половина их состоит на жалованье у Замка[8 - Подразумевается работа на
английские власти.].
- Ну, кто его знает, - сказал старик.
- Я-то знаю, - сказал мистер Хенчи. - Они на побегушках у властей. Я не про
Хайнса говорю... Нет, черт возьми, я считаю, что он не таков... Но есть один
джентльмен с кривым глазом - понимаете, на какого патриота я намекаю?
Мистер О'Коннор кивнул.
- Близкий родственник майора Сэра![9 - Генри Чарльз Сэр (1764-1841), мэр Дублина
в 1798 г., служил англичанам, принимал активное участие в подавлении восстания
1798 г., организованного обществом "Объединенные ирландцы", которое было ответом
на колониальную политику Англии. Прославился своей жестокостью и
неразборчивостью в средствах.] Стопроцентный патриот! Этот вам продаст родину за
четыре пенса да еще будет на коленях бога благодарить за то, что есть что
продавать.
В дверь постучались.
- Войдите! - сказал мистер Хенчи.
В дверях показался человек, похожий на бедного священника или бедного актера.
Наглухо застегнутый черный сюртук плотно обтягивал его короткое туловище, и
трудно было разобрать, какой на нем надет воротничок - духовного или светского
покроя, потому что воротник потертого сюртука, в облезших пуговицах которого
отражалось пламя свечи, был высоко поднят. На нем была круглая шляпа из жесткого
черного фетра. Его лицо, блестевшее от дождя, напоминало желтый сыр со слезой, и
только на скулах проступали два розовых пятна. Он неожиданно раскрыл огромный
рот, как будто хотел выразить разочарование, но в широко распахнутых очень живых
синих глазах одновременно отразились удовольствие и удивление.
- А, отец Кион! - сказал мистер Хенчи, вскакивая со стула. - Это вы? Входите же!
- Нет, нет, нет! - быстро заговорил отец Кион, сложив губы трубочкой, и
казалось, что он обращается к ребенку.
- Войдите же, присядьте!
- Нет, нет, нет, - сказал отец Кион тихим, ласковым, бархатным голосом. - Не
стану вам меш
...Закладка в соц.сетях
