Жанр: Драма
Дублинцы (сборник рассказов)
...ому что она была девочка; но с некоторых
пор он начал грозить, говорил, что не бьет ее только ради покойной матери. А
защитить ее теперь некому. Эрнст умер, а Хэрри работает по украшению церквей и
постоянно в разъездах. Кроме того, непрестанная грызня из-за денег по субботам
становилась просто невыносимой. Она всегда отдавала весь свой заработок - семь
шиллингов, и Хэрри всегда присылал сколько мог, но получить деньги с отца стоило
больших трудов. Он говорил, что она транжирка, что она безмозглая, что он не
намерен отдавать трудовые деньги на мотовство, и много чего другого говорил,
потому что по субботам с ним вовсе сладу не было. В конце концов он все-таки
давал деньги и спрашивал, собирается ли она покупать провизию к воскресному
обеду. Тогда ей приходилось сломя голову бегать по магазинам, проталкиваться
сквозь толпу, крепко сжав в руке черный кожаный кошелек, и возвращаться домой
совсем поздно, нагруженной покупками. Тяжело это было - вести хозяйство,
следить, чтобы двое младших ребят, оставленных на ее попечение, вовремя ушли в
школу, вовремя поели. Тяжелая работа - тяжелая жизнь, но теперь, когда она
решилась уехать, эта жизнь казалась ей не такой уж плохой.
Она решилась отправиться вместе с Фрэнком на поиски другой жизни. Фрэнк был
очень добрый, мужественный, порядочный. Она непременно уедет с ним вечерним
пароходом, станет его женой, будет жить с ним в Буэнос-Айресе, где у него дом,
дожидающийся ее приезда. Как хорошо она помнит свою первую встречу с ним; он жил
на главной улице в доме, куда она часто ходила. Казалось, что это было всего
несколько недель назад. Он стоял у ворот, кепка съехала у него на затылок, клок
волос спускался на бронзовое лицо. Потом они познакомились. Каждый вечер он
встречал ее у магазина и провожал домой. Повел как-то на "Цыганочку"[2 -
Наиболее известная опера ирландского композитора и оперного певца Майкла Уильяма
Балфа (1808-1870) на сюжет одноименной новеллы М. Сервантеса.], и она
чувствовала такую гордость, сидя рядом с ним на непривычно хороших для нее
местах. Он очень любил музыку и сам немножко пел. Все знали, что он ухаживает за
ней, и, когда Фрэнк пел о девушке, любившей моряка[3 - "Подружка моряка", песня
английского композитора и драматурга Чарльза Дибдина (1745-1814).], она
чувствовала приятное смущение. Он прозвал ее в шутку Маковкой. Сначала ей просто
льстило, что у нее появился поклонник, потом он стал ей нравиться. Он столько
рассказывал о далеких странах. Он начал с юнги, служил за фунт в месяц на
пароходе линии Аллен[4 - Морская трасса, соединявшая Англию с Канадой и США.],
ходившем в Канаду. Перечислял ей названия разных пароходов, на которых служил,
названия разных линий. Он плавал когда-то в Магеллановом проливе и рассказывал
ей о страшных патагонцах. Теперь, по его словам, он обосновался в Буэнос-Айресе
и приехал на родину только в отпуск. Отец, конечно, до всего докопался и
запретил ей даже думать о нем.
- Знаю я эту матросню, - сказал он.
Как-то раз отец повздорил с Фрэнком, и после этого ей пришлось встречаться со
своим возлюбленным украдкой.
Вечер на улице сгущался. Белые пятна двух писем, лежавших у нее на коленях,
расплылись. Одно было к Хэрри, другое - к отцу. Ее любимцем был Эрнст, но Хэрри
она тоже любила. Отец заметно постарел за последнее время; ему будет недоставать
ее. Иногда он может быть очень добрым. Не так давно она, больная, пролежала день
в постели, и он читал ей рассказ о привидениях и поджаривал гренки в очаге. А
еще как-то, когда мать была жива, они ездили на пикник в Хаут-Хилл[5 - Небольшая
гора на берегу Дублинского залива.]. Она помнила, как отец напялил на себя шляпу
матери, чтоб посмешить детей.
Время шло, а она все сидела у окна, прислонившись головой к занавеске, вдыхая
запах пропыленного кретона. С улицы издалека доносились звуки шарманки. Мелодия
была знакомая. Как странно, что шарманка заиграла ее именно в этот вечер, чтобы
напомнить ей про обещание, данное матери, - обещание как можно дольше не бросать
дом. Она вспомнила последнюю ночь перед смертью матери: она снова была в тесной
и темной комнате по другую сторону передней, а на улице звучала печальная
итальянская песенка. Шарманщику велели тогда уйти и дали ему шесть пенсов. Она
вспомнила, как отец с самодовольным видом вошел в комнату больной, говоря:
- Проклятые итальянцы! И сюда притащились.
И жизнь матери, возникшая перед ней, пронзила печалью все ее существо - жизнь,
полная незаметных жертв и закончившаяся безумием. Она задрожала, снова услышав
голос матери, твердивший с тупым упорством: "Конец удовольствию - боль! Конец
удовольствию - боль!" Она вскочила, охваченная ужасом. Бежать! Надо бежать!
Фрэнк спасет ее. Он даст ей жизнь, может быть, и любовь. Она хочет жить. Почему
она должна быть несчастной? Она имеет право на счастье. Фрэнк обнимет ее,
прижмет к груди. Он спасет ее.
Она стояла в суетливой толпе на пристани в Норт-Уолл. Он держал ее за руку, она
слышала, как он говорит, без конца рассказывает что-то о путешествии. На
пристани толпились солдаты с вещевыми мешками. В широкую дверь павильона она
увидела стоявшую у самой набережной черную громаду парохода с освещенными
иллюминаторами. Она молчала. Она чувствовала, как побледнели и похолодели у нее
щеки, и, теряясь в своем отчаянии, молилась, чтобы бог вразумил ее, указал ей, в
чем ее долг. Пароход дал в туман протяжный, заунывный гудок. Если она поедет,
завтра они с Фрэнком уже будут в открытом море на пути к Буэнос-Айресу. Билеты
уже куплены. Разве можно отступать после всего, что он для нее сделал? Отчаяние
вызвало у нее приступ тошноты, и она не переставая шевелила губами в молчаливой
горячей молитве.
Звонок резанул ее по сердцу. Она почувствовала, как Фрэнк сжал ей руку.
- Идем!
Волны всех морей бушевали вокруг ее сердца. Он тянет ее в эту пучину; он утопит
ее. Она вцепилась обеими руками в железные перила.
- Идем!
Нет! Нет! Нет! Это немыслимо. Ее руки судорожно ухватились за перила. И в
пучину, поглощавшую ее, она кинула вопль отчаяния.
- Эвелин! Эви!
Он бросился за барьер и звал ее за собой. Кто-то крикнул на него, но он все еще
звал. Она повернула к нему бледное лицо, безвольно, как беспомощное животное. Ее
глаза смотрели на него не любя, не прощаясь, не узнавая.
notes
Примечания
1
Маргарита-Мария Алакок (1647-1690) - монахиня, учредительница одного из наиболее
популярных культов в католической церкви - культа Святого сердца.
Наиболее известная опера ирландского композитора и оперного певца Майкла Уильяма
Балфа (1808-1870) на сюжет одноименной новеллы М. Сервантеса.
"Подружка моряка", песня английского композитора и драматурга Чарльза Дибдина
(1745-1814).
Морская трасса, соединявшая Англию с Канадой и США.
Небольшая гора на берегу Дублинского залива.
Джеймс Джойс
После гонок
Дублинцы #5.
Джеймс Джойс
После гонок
*
Машины неслись по направлению к Дублину, ровно катясь, словно шарики, по НаасРоуд.
На гребне Инчикорского холма, по обе стороны дороги, группами собрались
зрители полюбоваться возвращающимися машинами, и по этому каналу нищеты и застоя
континент мчал свое богатство и технику. То и дело раздавались приветственные
крики угнетенных, но признательных ирландцев. Их симпатии, впрочем, принадлежали
синим машинам - машинам их друзей, французов.
Французы к тому же были фактическими победителями. Их колонна дружно пришла к
финишу; они заняли второе и третье места, а водитель победившей немецкой машины,
по слухам, был бельгиец. Поэтому каждую синюю машину, бравшую гребень холма,
встречали удвоенной дозой криков, и на каждый приветственный крик сидевшие в
машине отвечали улыбками и кивками. В одной из элегантных синих машин сидела
компания молодых людей, чье приподнятое настроение явно объяснялось не только
торжеством галльской культуры; можно сказать, молодые люди были почти в
восторге. Их было четверо: Шарль Сегуэн, владелец машины; Андре Ривьер, молодой
электротехник, родом из Канады; огромный венгр, по фамилии Виллона, и лощеный
молодой человек, по фамилии Дойл. Сегуэн был в хорошем настроении потому, что
неожиданно получил авансом несколько заказов (он собирался открыть в Париже
фирму по продаже машин), а Ривьер был в хорошем настроении потому, что надеялся
на место управляющего в фирме; а сверх того, и тот и другой (они приходились
друг другу кузенами) были в хорошем настроении из-за победы французских машин.
Виллона был в хорошем настроении потому, что очень недурно позавтракал; к тому
же он по натуре был оптимист. Что касается четвертого, то он был слишком
возбужден, чтобы веселиться от души.
Это был молодой человек лет двадцати шести, с мягкими каштановыми усиками и
несколько наивными серыми глазами. Его отец, начавший жизнь ярым националистом[1
- Член партии гомрулеров, требовавших самоопределения Ирландии в рамках
Британской империи.], вскоре переменил свои убеждения. Он нажил состояние на
мясной торговле в Кингзтауне и приумножил свой капитал, открыв несколько лавок в
Дублине и его пригородах. Кроме того, ему посчастливилось получить несколько
страховых премий, и в конце концов он так разбогател, что дублинские газеты
стали называть его торговым магнатом. Своего сына он отправил учиться в Англию,
в большой католический колледж, а потом в Дублинский университет - изучать
право. Джимми учился не слишком усердно и даже ненадолго сбился с пути. У него
водились деньги, и его любили; он одинаково увлекался музыкой и автомобилями.
Потом, на один семестр, его отправили в Кембридж повидать свет. Отец - не без
упреков, но втайне гордясь мотовством сына, - заплатил долги Джимми и привез его
домой. В Кембридже он и познакомился с Сегуэном. Большой дружбы между ними
никогда не было, но Джимми очень нравилось общество человека, который столько
повидал на своем веку и которому, по слухам, принадлежал один из самых больших
отелей во Франции. С таким человеком (отец был того же мнения) стоило
поддерживать знакомство, даже не будь он столь обаятельным собеседником. С
Виллоной тоже было не скучно - блестящий пианист, но, к сожалению, очень бедный.
Машина со смеющейся молодежью катила по улице. Кузены занимали передние сиденья;
Джимми со своим другом, венгром, сидели на заднем. Положительно, Виллона был в
прекрасном настроении; целые мили пути он своим глубоким басом гудел какую-то
мелодию. С переднего сиденья доносились остроты французов и взрывы их смеха, и
Джимми часто наклонялся вперед, чтобы поймать шутку. Это было не очень удобно,
потому что все время приходилось угадывать смысл и выкрикивать ответ на
встречном ветру. К тому же от гудения Виллоны можно было отупеть, да тут еще шум
мотора.
Человек всегда испытывает подъем от быстрого движения по открытому пространству;
и от известности; и от обладания деньгами. Эти три веские причины объясняли
возбуждение Джимми. Многие из его знакомых видели его сегодня в обществе
приезжих с континента. На старте Сегуэн познакомил Джимми с одним из участников
французов, и в ответ на его нескладный комплимент на смуглом лице гонщика
блеснул ряд белых зубов. Приятно было после такой чести, возвращаясь в мир
непосвященных зрителей, ощущать подталкивания локтем и многозначительные
взгляды. А что до денег, то он в самом деле располагал крупной суммой. Сегуэну,
может быть, это и не показалось бы крупной суммой, но Джимми, который, несмотря
на свои временные заблуждения, был достойным наследником здравых инстинктов,
прекрасно понимал, какого труда стоило сколотить ее. В свое время это удерживало
его долги в границах допустимого мотовства, и если он так хорошо сознавал,
сколько труда вложено в деньги, когда дело касалось всего лишь прихотей
высокообразованного юноши, то уж тем более сейчас, когда он собирался рискнуть
большею частью своего состояния! Для него это был серьезный вопрос.
Разумеется, дело было верное, и Сегуэн сумел создать впечатление, что только во
имя дружбы лепта ирландца будет присоединена к капиталу концерна. Джимми питал
уважение к зоркому глазу своего отца в коммерческих делах, а тут именно отец
первый заговорил о том, чтобы войти в долю; стоило вкладывать деньги в
автомобили - прибыльное дело. Кроме того, на Сегуэне, несомненно, лежала печать
богатства. Джимми принялся переводить на рабочие дни стоимость роскошной машины,
в которой он сидел. Какой мягкий у нее ход! С каким шиком промчались они по
дороге! Езда магическим перстом коснулась самого пульса жизни, и механизм
человеческой нервной системы с готовностью отзывался на упругий бег синего
зверя.
Они ехали по Дэйм-Стрит. Здесь была суета оживленного движения, шум
автомобильных сирен и нетерпеливых трамвайных звонков. Возле банка Сегуэн
затормозил, и Джимми с другом вышли. Кучка любопытных собралась на тротуаре
воздать должное фыркающей машине. Компания сговорилась пообедать вечером в
отеле, где остановился Сегуэн, а сейчас Джимми и его друг, живший у него, пойдут
домой переодеться. Машина медленно отъехала по направлению к Грэфтон-Стрит, а
молодые люди стали проталкиваться сквозь кучку ротозеев. Они зашагали на север,
смутно ощущая, что ходьба не удовлетворяет их, а над ними, в дымке летнего
вечера, город развешивал свои бледные шары света.
Для домашних Джимми этот обед был событием. Чувство гордости примешивалось к
волнению отца, желанию действовать очертя голову: ведь названия великих
континентальных столиц обладают свойством возбуждать это желание. А Джимми к
тому же был очень элегантен во фраке, и, когда он стоял в холле, в последний раз
выравнивая концы белого галстука, его отец, возможно, испытывал удовлетворение
почти как при удачной коммерческой сделке, что он обеспечил своего сына
качествами, которые не всегда можно купить за деньги. Поэтому отец был
необычайно любезен с Виллоной и всем своим видом выражал искреннее почтение
перед иностранным лоском; но любезность хозяина, вероятно, пропала для венгра,
которым уже начинало овладевать острое желание пообедать.
Обед был прекрасный, превосходный. У Сегуэна, решил Джимми, в высшей степени
изысканный вкус. К компании присоединился молодой англичанин, некий Раут,
которого Джимми как-то видел в Кембридже у Сегуэна. Молодые люди обедали в
уютном маленьком зале, освещенном электрическими лампами. Все много и
непринужденно болтали. Джимми, чье воображение воспламенилось, представил себе,
как в крепкий костяк английской выдержки красиво вплетается французская живость
обоих кузенов. Изящный образ, подумал он, и очень верный. Он восхищался
ловкостью, с которой молодой хозяин направлял разговор. У всех пятерых были
разные вкусы, и языки у них развязались. Виллона с беспредельным уважением стал
открывать слегка озадаченному англичанину красоты английского мадригала, сетуя,
что старинных инструментов больше нет. Ривьер не без задней мысли принялся
говорить Джимми о триумфе французской техники. Гулкий бас венгра уже начал было
издеваться над аляповатой мазней художников романтической школы, но Сегуэн
перевел разговор на политику, тут-то они и оживились. Джимми, которому уже было
море по колено, почувствовал, как в нем всколыхнулся дремавший отцовский пыл:
ему даже удалось расшевелить флегматичного Раута. Атмосфера в комнате
накалялась, и Сегуэну становилось все трудней: спор грозил перейти в ссору. При
первом удобном случае находчивый хозяин поднял бокал за Человечество, и все
подхватили тост, а он с шумом распахнул окно.
В ту ночь Дублин надел маску столичного города. Пятеро молодых людей медленно
шли по Стивенз-Грин[2 - Парк в центре Дублина.] в легком облаке благовонного
дыма. Они громко и весело болтали, и их плащи свободно спускались с плеч.
Прохожие уступали им дорогу. На углу Грэфтон-Стрит небольшого роста толстяк
подсаживал двух нарядно одетых женщин в автомобиль, за рулем которого сидел
другой толстяк. Машина отъехала, и толстяк увидел компанию молодых людей.
- Андре!
- Да это Фарли!
Последовал поток бессвязных слов. Фарли был американец. Никто толком не знал, о
чем идет разговор. Больше всех шумели Виллона и Ривьер, но и остальные были в
сильном возбуждении. Они, все громко хохоча, влезли в автомобиль. Они ехали мимо
толпы, тонувшей теперь в мягком сумраке, под веселый перезвон колоколов. Они
сели в поезд на станции Уэстленд-Роу и, как показалось Джимми, через несколько
секунд уже выходили с Кингзтаунского вокзала. Старик контролер поклонился
Джимми:
- Прекрасная ночь, сэр!
Была тихая летняя ночь, гавань, словно затемненное зеркало, лежала у их ног. Они
стали спускаться, взявшись под руки, хором затянув "Cadet Roussel"[3 - "Кадет
Руссель", французская полковая песня XVIII в., автор неизвестен.], притопывая
при каждом "Но! Но! Hoh?, vraiment!"[4 - "О! О! Ой-ой, в самом деле!"
(франц.).].
На пристани они сели в лодку и стали грести к яхте американца. Там их ждал ужин,
музыка, карты. Виллона с чувством сказал:
- Восхитительно!
В каюте яхты стояло пианино. Виллона сыграл вальс для Фарли и Ривьера; Фарли
танцевал за кавалера, а Ривьер - за даму. Затем - экспромтом - кадриль, причем
молодые люди выдумывали новые фигуры. Сколько веселья! Джимми с рвением принимал
в нем участие; вот это действительно жизнь. Потом Фарли запыхался и крикнул:
"Стоп!" Лакей принес легкий ужин, и молодые люди, для приличия, сели за стол. Но
выпили много: настоящее богемское. Они пили за Ирландию, за Англию, за Францию,
за Венгрию, за Соединенные Штаты. Джимми сказал речь, длинную речь, и Виллона
повторял: "Правильно! Правильно!" - как только тот делал паузу. Когда он кончил,
все долго аплодировали. Хорошая, должно быть, вышла речь. Фарли хлопнул его по
спине и громко расхохотался. Веселая компания! Как хорошо с ними!
Карты! Карты! Стол очистили. Виллона тихонько вернулся к пианино и стал
импровизировать. Остальные играли кон за коном, отважно пускаясь на риск. Они
пили за здоровье дамы бубен и за здоровье дамы треф. Джимми даже пожалел, что
никто их не слышит: остроты так и сыпались. Азарт все разгорался, и в ход пошли
банкноты. Джимми точно не знал, кто выигрывает, но он знал, что он в проигрыше.
Впрочем, он сам был виноват, часто путался в картах, и его партнерам приходилось
подсчитывать за него, сколько он должен. Компания была хоть куда, но скорей бы
они кончали: становилось поздно. Кто-то провозгласил тост за яхту "Краса
Ньюпорта", а потом еще кто-то предложил сыграть последний, разгонный.
Пианино смолкло; Виллона, вероятно, поднялся на палубу. Последний раз играли
отчаянно. Они сделали передышку перед самым концом и выпили на счастье. Джимми
понимал, что режутся Раут и Сегуэн. Сколько волнения! Джимми тоже волновался:
он-то проиграет, конечно. Сколько на него записано? Игроки стоя разыгрывали
последние взятки, болтая и жестикулируя. Выиграл Раут. Каюта затряслась от
дружного "ура", и карты собрали в колоду. Потом они стали рассчитываться. Фарли
и Джимми проиграли больше всех.
Он знал, что утром пожалеет о проигрыше, но сейчас радовался за других,
отдавшись темному оцепенению, которое потом оправдает его безрассудство.
Облокотившись на стол и уронив голову на руки, он считал удары пульса. Дверь
каюты отворилась, и на пороге, в полосе серого света, он увидел венгра.
- Рассвет, господа!
notes
Примечания
Член партии гомрулеров, требовавших самоопределения Ирландии в рамках Британской
империи.
Парк в центре Дублина.
"Кадет Руссель", французская полковая песня XVIII в., автор неизвестен.
"О! О! Ой-ой, в самом деле!" (франц.).
Джеймс Джойс
Два рыцаря
Дублинцы #6.
Джеймс Джойс
Два рыцаря
*
Теплый сумрак августовского вечера спустился на город, и мягкий теплый ветер,
прощальный привет лета, кружил по улицам. Улицы с закрытыми по-воскресному
ставнями кишели празднично разодетой толпой. Фонари, словно светящиеся
жемчужины, мерцали с вершин высоких столбов над подвижной тканью внизу, которая,
непрерывно изменяя свою форму и окраску, оглашала теплый вечерний сумрак
неизменным, непрерывным гулом.
Двое молодых людей шли под гору по Ратленд-Сквер. Один из них заканчивал длинный
монолог. Другой, шедший по самому краю тротуара, то и дело, из-за неучтивости
своего спутника, соскакивал на мостовую, слушая внимательно и с видимым
удовольствием. Он был приземист и краснощек. Его капитанка была сдвинута на
затылок, и он слушал так внимательно, что каждое слово отражалось на его лице: у
него вздрагивали ноздри, веки и уголки рта. Свистящий смех толчками вырывался из
его корчащегося тела. Его глаза, весело и хитро подмигивая, ежеминутно
обращались на лицо спутника. Два-три раза он поправил легкий макинтош, накинутый
на одно плечо, словно плащ тореадора. Покрой его брюк, белые туфли на резиновой
подметке и ухарски накинутый макинтош говорили о молодости. Но фигура его уже
приобретала округлость, волосы были редкие и седые, и лицо, когда волна чувств
сбегала с него, становилось тревожным и усталым.
Убедившись, что рассказ окончен, он разразился беззвучным смехом, длившимся
добрых полминуты. Затем он сказал:
- Ну, знаешь ли... это действительно номер!
Его голос, казалось, утратил всю силу; чтобы подкрепить свои слова, он прибавил,
паясничая:
- Это номер единственный, исключительный и, если можно так выразиться,
изысканный.
Сказав это, он замолчал и стал серьезен. Язык у него устал, потому что с самого
обеда он без умолку говорил в одном из баров на Дорсет-Стрит. Многие считали
Ленехэна блюдолизом, но благодаря своей находчивости и красноречию ему
удавалось, несмотря на такую репутацию, избегать косых взглядов приятелей. Он
умел как ни в чем не бывало подойти к их столику в баре и мозолить глаза, пока
его не приглашали выпить. Это был своего рода добровольный шут, вооруженный
обширным запасом анекдотов, куплетов и загадок. Он не моргнув переносил любую
обиду. Никто не знал, каким путем он добывает средства к жизни, но его имя
смутно связывали с какими-то махинациями на скачках.
- А где ты ее подцепил, Корли? - спросил он.
Корли быстро провел языком по верхней губе.
- Как-то вечером, - сказал он, - шел я по Дэйм-Стрит и высмотрел аппетитную
девчонку под часами на Уотерхауз и, как полагается, поздоровался. Ну, пошли мы
пройтись на канал, и она сказала, что живет в прислугах где-то на Бэггот-Стрит.
Я, конечно, обнял ее и немножко помял. А в воскресенье, понимаешь, у нас уже
было свидание. Мы поехали в Доннибрук, и там я завел ее в поле. Она сказала, что
до меня гуляла с молочником... Здорово, братец, скажу я тебе. Каждый вечер тащит
папиросы и в трамвае платит за проезд туда и обратно. А как-то притащила две
чертовски отличные сигары... Первый сорт, знаешь, такие, бывало, мой старик
курил.. Я трусил, не забеременела бы, но она девка не промах.
- Может быть, она думает, что ты на ней женишься?
- Я сказал ей, что сейчас без места, - продолжал Корли. - И что служил у Пима[1
- Большой бакалейный магазин в Дублине.]. Она не знает моей фамилии. Не такой я
дурак, чтобы сказать. Но она думает, что я из благородных.
Ленехэн снова беззвучно рассмеялся.
- Много я слыхал историй, - сказал он, - но такого номера, признаюсь, не ожидал.
От этого комплимента шаг Корли стал еще размашистей. Колыхание его громоздкого
тела заставило Ленехэна исполнить несколько легких прыжков с тротуара на
мостовую и обратно. Корли был сыном полицейского инспектора и унаследовал
сложение и походку отца. Он шагал, вытянув руки по швам, держась очень прямо и в
такт покачивая головой. Голова у него была большая, шарообразная и сальная, она
потела во всякую погоду; большая круглая шляпа сидела на ней боком, казалось,
что одна луковица выросла из другой. Он всегда смотрел прямо, словно на параде,
и, когда ему хотелось оглянуться на кого-нибудь из прохожих, он не мог этого
сделать иначе, как повернувшись всем корпусом. В настоящее время он слонялся без
дела. Когда где-нибудь освобождалось место, всегда находились друзья, готовые
похлопотать за него. Он часто разгуливал с сыскными агентами, увлеченный
серьезным разговором. Он знал закулисную сторону всех дел и любил выражаться
безапелляционно. Он говорил, не слушая своих собеседников. Темой разговора
преимущественно служил он сам: что он сказал такому-то, что такой-то сказал ему
и что он сказал, чтобы сразу поставить точку. Когда он пересказывал эти диалоги,
он произносил свою фамилию, особенно напирая на первую букву.
Ленехэн предложил своему другу папиросы. Пока молодые люди пробирались сквозь
толпу, Корли время от времени оборачивался, чтобы улыбнуться проходящей мимо
девушке, но взгляд Ленехэна был устремлен на большую бледную луну, окруженную
двойным ореолом. Он задумчиво следил, как серая паутина сумерек проплывает по
лунному диску. Наконец он сказал:
- Ну... так как же, Корли? Я думаю, ты сумеешь устроить это дело, а?
Корли в ответ выразительно прищурил один глаз.
- Пройдет это? - с сомнением спросил Ленехэн. - С женщиной никогда нельзя знать.
- Она молодчина, - сказал Корли. - Я знаю, как к ней подъехать. Она порядком в
меня втюрилась.
- Ты настоящий донжуан, - сказал Ленехэн. - Прямо, можно сказать, всем донжуанам
донжуан!
Легкий оттенок насмешки умерил подобострастие его тона. Чтобы спасти собственное
достоинство, он всегда так преподносил свою лесть, что ее можно было принять за
издевку. Но Корли таких тонкостей не понимал.
- Прислуга - это самый смак, - сказал он убежденно. - Можешь мне поверить.
- Еще бы не верить, когда ты их всех перепробовал, - сказал Ленехэн.
- Сначала, знаешь, я гулял с порядочными девушками, - сказал Корли
доверительно, - ну, с этими, из Южного Кольца[2 - Богатый район Дублина.]. Я
возил их куда-нибудь на трамвае и платил за проезд или водил на музыку, а то и в
театр, и угощал шоколадом и конфетами, ну, вообще, что-нибудь в этом роде.
Немало денег, братец, я на них потратил, - прибавил он внушительно, словно
подозревая, что ему не верят.
Но Ленехэн вполне верил ему
...Закладка в соц.сетях
