Жанр: Драма
Трудная любовь
...елать, не знаю, - озабоченно произнес Полуяров, когда Лиза
ушла. - Устает за день. Бодрится, а глаза сонные.
- Трудно так жить? - спросил Валентин.
- Наверное... - Полуяров усмехнулся. - Тяжеловато бывает. Иногда - очень.
- Я не представляю себя семьянином, - признался Валентин, которого после
вкусного обеда одолела истома. Приятно было сидеть и дымить папиросой. - Кажется
мне, что никогда у меня семьи не будет. Я, может быть, очень коряво выражусь, но
не представляю, не понимаю, что такое жена, чем она от обыкновенной женщины
отличается. Не знаю.
Видно было, что Полуярову хотелось рассмеяться, но он переборол желание и
ответил серьезно:
- И не узнаешь до срока. Вся беда в том, что мы, пока не женаты, неправильно
относимся к женщинам. Не за то их любим, за что надо любить. Не тем поклоняемся,
кому поклоняться надо. Что нам в женщинах нравится? Глазки, губки, ножки,
легкость в мыслях и прочее. Нравятся те, которые с презрением говорят о кухне и
красиво о страсти. Ну и попадаемся, как рыбки на жирных червей, извини за
прозаизм. Тянет нас к дамочкам, кои хороши только вне семьи...
Они разговаривали, пока Лиза не позвала из комнаты.
Лиза сидела за чертежным столом, втиснутым между кроватью и книжными полками.
Дальше, вдоль стены, стояли письменный стол, шкаф, этажерка. Посередине -
круглый стол, рядом - детская кроватка. Вся мебель размерами была чуть меньше
обычной, будто подобрана под рост Лизы.
- Скучно мне, - прошептала она, - давайте чай пить здесь.
Домой Валентин возвращался поздно. Хозяйка наказала его за это тем, что не
истопила печь. В другой раз он смущенно смолчал бы, но сейчас сказал:
- Сам истоплю. Ключ от дровяника где?
Изумленная старушка без слов отдала ключ, и через некоторое время Валентин уже
сидел на полу, глядя на пламя в печи...
...А вдруг ничего не было? Просто приснился дурной сон, сейчас она проснулась, и
Олег вот-вот войдет в комнату. Стучат?.. Нет, тихо. Все это было... Кажется, еще
одно усилие, еще раз закусить губы и - будешь уверенной, спокойной. А сердце
ноет, оно глупое, оно ничего не понимает.
Здесь, на этом стуле, сидел Полуяров, и она рассказывала ему об Олеге. Потом
пришел Филипп Владимирович, целовал ей руки и так разволновался, что Ларисе
пришлось успокаивать его.
Стучат?.. Стучат! Лариса бросилась в коридор, толкнула дверь.
- Добрый вечер, - ласково проговорила стоявшая на лестничной площадке Лидия
Константиновна. - Как далеко вы живете! Извините, что поздно навещаю вас.
Лариса пропустила ее вперед, а сама задержалась в коридоре, чтобы собраться с
силами. Она впервые заметила, как похож Олег на мать.
- Где же вы, Ларочка? - позвала Лидия Константиновна. - У вас уютно, симпатично.
Не лучше ли стол переставить сюда? Да, кстати, я ведь по делу. Я хочу забрать
вещи. А почему у вас такой больной вид? Вы нездоровы?
- Насморк. Какие вещи?
- Только не пейте стрептоцид: действует на сердце. У вас как с сердцем? Вещи
Олега, разумеется.
- А! - Лариса чуть не вскрикнула. - Пусть сам придет.
- Сам?! - с ужасом спросила Лидия Константиновна. - Он не может. Не обижайтесь,
но ему неприятно. Дома творится что-то страшное. Отец ударил его... Олег
измучился. Довольно с него. Он и так много пережил.
"Плакать я не буду, - подумала Лариса, - скорей бы она ушла", а вслух сказала:
- Вон чемоданы. Я все уложила.
Задержавшись в дверях, Лидия Константиновна заботливо, мягким голосом, совсем,
как Олег, попросила:
- Ради бога, ни о чем не беспокойтесь. Деньги вы будете получать абсолютно
аккуратно.
- Вот спасибо, - кусая губы, ответила Лариса, - вот хорошо.... А сколько вы будете
платить мне?
- Рублей триста-четыреста.
У Ларисы зачесалась правая ладонь. Казалось, разожмись кулак, и рука сама ударит
эту даму по щеке. Лариса шагнула назад, прошептала:
- Немного...
- Расходы по разводу мы...
- Идите к черту, - устало сказала Лариса, - убирайтесь.
Несколько дней она пролежала в постели. Иногда ей казалось, что она оглохла, но
потом поняла: просто все молчат. Никто не говорит ни слова. И Лариса молчала.
Боль бродила по всему телу, чаще останавливаясь в сердце.
- У нее сильное сердце, - услышала она однажды незнакомый голос и поверила в
это. Действительно, у меня сильное сердце, доказывала себе Лариса и чувствовала,
что оживает. Иногда она видела перед собой Олега, говорила:
- Чудак. До чего ты довел меня. Так умереть можно. Олег плакал, и она боялась
протянуть к нему руку.
И все-таки не выдержала, протянула...
- Ей легче, - сказал Филипп Владимирович.
"Неправда! - хотела крикнуть Лариса. - Вы ничего не понимаете! Я умираю..."
Первый раз она вышла из дому вечером тридцать первого декабря.
Падал и падал снег, спешил на землю. Шли шумные, по-праздничному беззаботные
люди. Лариса смотрела под ноги, боялась взглянуть в лица встречным: каждый
мужчина походил на Олега. Где он сейчас? Что делает? Наверное, завязывает перед
зеркалом галстук и напевает. А ей что делать? Какую песню петь?
Домой она вернулась в одиннадцатом часу.
- Идем к соседям? - спросила Александра Яковлевна. - Очень зовут. Новый год.
Праздник ведь.
- Да, - печально согласилась Лариса, - весело... Кому я нужна, такая?.. Здесь
больно, режет, - она положила руку на сердце. - Болит и болит. Уснуть бы. Я
пойду лягу.
Она ушла в комнату, чтобы не смотреть в глаза Александры Яковлевны. Стыдно.
Кто-то стучит. Кого-то несет нелегкая.
- С Новым годом, - услышала она голос Валентина. - И обязательно с новым
счастьем. Не выгоните?
- Зачем пришел? - удивленно спросила Лариса, выйдя на кухню.
- Новый год встречать.
- На кладбище сейчас веселее, чем у нас, - усмехнулась она.
- А я не за весельем пришел. Ты посмотри, чего я накупил! - похвастался
Валентин, вываливая на стол кульки и пакеты. - Тебе что есть можно?
- Сегодня все, - разрешила Александра Яковлевна.
В дверь забарабанили.
- Это Маро, - сказала Лариса.
Маро ворвалась на кухню, кинулась к подруге, легко и осторожно подняла ее на
руки и пропела:
- Баю-баюшки-баю. Роди, душа, пожалуйста, девочку, только ростом меньше, чем я.
Нянькой буду. А?
- Сговорились? - Лариса посмотрела на Маро и Валентина. Они отрицательно
покачали головами и рассмеялись. Когда сели за стол, Маро вскрикнула:
- Ой, мне страшно! Я забыла! Если он убежал, он правильно сделал! Я дура! Да!
Разбросав стулья с дороги, она выбежала из комнаты. Валентин направился было за
ней, но остановился, услышав бой часов.
В дверях показалась Маро. Она тащила за руку Максима Максимова.
- Ух! - облегченно вздохнула она. - Он замерз. Он меня ждал.
Часы били восьмой удар. Рюмки под руками не оказалось, и вино для Максима стали
наливать в солонку (соль высыпали прямо на скатерть). Он замотал головой и
показал глазами на графинчик с водкой.
- С Новым годом! С новым счастьем!
Выпили точно под двенадцатый удар.
- Вот теперь - здравствуйте, - сказал, сняв полупальто, Максим. - Страху-то я
натерпелся. Думал, придется мне из-за Маруси сосульки вместо вина глотать.
- Ты молчи! - возмутилась Маро. - Ты водку пил!
- Я меру знаю, - заверил Максим.
- Пора бы, Маро, представить своего кавалера, - сказала Александра Яковлевна.
- Он не кавалер, он... Максим, - потупив глаза, пробормотала Маро. - Он песни
смешные поет. Пой.
- После первой не могу. Голос мерзлый.
- Я тост скажу, - Маро встала. - Пословица есть. Без вина можно жить, без хлеба
трудно жить, без воды можно долго жить, без воздуха можно совсем мало жить. А
без чего совсем нельзя жить? Выпьем за это!
- А за что? - недоуменно спросил Валентин.
- Ясное дело, - крякнув, ответил Максим. - Само собой, за любовь.
- Ай! - вскрикнула Маро и погрозила ему кулаком. - Никто так не думал. Один ты.
Без дружбы нельзя жить. Да!
- Ну, Маруся, кому как. Мне лично...
- Пой! - приказала Маро.
Максим нехотя отодвинул от себя тарелку с винегретом, сделал тоскливое выражение
лица и затянул обреченным басом:
Семь братьев было нас на свете,
Мы продавали толсту шерсть,
Когда один из нас скончался,
Нас осталось шесть.
Потом Максим скорбно сообщил, что братьев осталось пять, четыре, три, два. Чуть
не рыдая, он стонал:
Когда один из нас скончался,
То не осталось никого.
- И такого певца ты хотела заморозить! - воскликнула Александра Яковлевна,
увидев впервые за несколько дней улыбку на лице дочери.
- Хорошо спел? -спросил Максим.
- Он сейчас водку просить будет! - Маро всплеснула руками.
- Ага, - подтвердил он, - угадала. И откуда ты все знаешь, Маруся?
Немного опьянели. Маро тормошила и без конца целовала Ларису, рассказывала ей на
ухо:
- Он совсем хороший. Он меня Марусей зовет. Только он очень ухаживает.
Посторонний человек не заметил бы, что все сидевшие за столом чувствовали себя
одной семьей. И лишь быстрые взгляды в сторону Ларисы говорили о том, что все
думают о ней. Вино было на исходе, и Валентин, как тамада, отвергал
многочисленные предложения Максима.
- Есть тост, самый важный, - сказал Валентин. - Выпьем за газету, за
журналистов, за то, что о них не пишут, за то, что их чаще ругают, чем хвалят.
Выпьем за то, чтобы стать журналистами - настоящими, смелыми, беспокойными!
- Правильно, - негромко произнесла Лариса. Она сидела, сложив руки на груди,
скорбная, сосредоточенная. - Спасибо вам. Не бойтесь, я не буду плакать. Мне
хорошо... Да, мне хорошо, ребята... - Она пересилила себя, выпрямилась. - Будем
работать. Будем писать.
Максим взял Маро за руку. Лариса посмотрела на свою руку и сжала ее в кулак.
Олег пил много и не пьянел, не мог изгнать из памяти неприятные мысли, не мог
почувствовать себя веселым и свободным. Лидия Константиновна ободряюще кивала
ему, а он отворачивался. В соседней комнате сидел над рукописью отец. Недавно он
впервые в жизни ударил своего сына.
Олегу казалось, что на щеке остался след.
Всем было весело. Лидия Константиновна, как обычно, умело подобрала компанию,
разношерстную, но быстро столковавшуюся. Вино развязало языки, и никого не
интересовало, почему мрачен Олег, а хозяин не выходит из кабинета. На кухне
домработница меняла холодные компрессы на горячих лбах двух адвокатов и молодого
поэта, который поднял слишком много тостов за свой талант.
Чтобы побороть смутное предчувствие какой-то беды, Олег часто подходил к столу и
пил.
Вдруг мозг прорезала ясная мысль - Лариса! Олегу почудился ее голос: "Олик,
милый..." Он оттолкнул от себя девушку, с которой танцевал, и, еще не соображая,
что делает, выбежал в прихожую, натянул пальто.
- Ты куда? - испуганно вскрикнула Лидия Константиновна.
- Что ты ко мне пристала? - сжав кулаки, Олег повернулся к ней. - Что тебе от
меня надо? Отпусти меня!
Но Лидия Константиновна крепко держала его за рукав. Еще мгновение, и сын
отшвырнул бы ее от себя, но в дверях появился Филипп Владимирович.
- Пусть идет, - негромко сказал он, - не держи его.
- Он... он упадет где-нибудь, - в страхе проговорила Лидия Константиновна. - Он...
ты видишь... упадет.
- Пусть упадет, - спокойно повторил Филипп Владимирович, - хуже не будет.
Олег шел в распахнутом пальто, держа в руках перчатки. "Лариса, Лариса, -
твердил он, - прости. Ты лучше их всех". С каждым шагом он все больше пьянел. И
чем больше пьянел, тем быстрее шагал. Он не видел ни дороги, ни встречных
прохожих.
Очнувшись, Олег догадался, что стоит у дверей в квартиру Ларисы. Попятился
назад, осторожно, на цыпочках спустился по ступеням, вышел на улицу.
Мела метель... "Олик, милый..." Он снял шапку, чтобы остудить голову. Стоял долго и,
вдруг вздрогнув, снова открыл дверь в подъезд, пошел наверх.
- Лариса, - выговорил он, когда постучал.
На площадку вышел Валентин, взял его за плечи и повернул к лестнице. Олег
вырвался и пролепетал:
- Где Лариса?
- Уйди отсюда, - угрожающе сказал Валентин. - Честное слово, сброшу с лестницы.
- Бросай, - с пьяной трагичностью согласился Олег. - Бросай. Мне все равно. Вы
все против меня. А она...
- Ладно, ладно, отправляйся назад, откуда пришел.
- Проводи его, Валя.
Из дверей вышла Лариса.
- Проводи, - повторила она, - а то он где-нибудь свалится.
Олег припал к ее плечу. Он лишь сейчас почувствовал, что продрог. Лариса взяла
из его рук шапку, надела ему на голову.
- Лариса, - с трудом выговорил Олег, - вот я... к тебе... а они...
- Я знала, что ты придешь, знала, - прошептала Лариса, поцеловав его в лоб,
застегнула пальто, надела ему перчатки. - Хорошо, что пришел... - и оттолкнула: -
Иди.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
"В народный суд 2-го участка Кировского района от гражданина Рогова Николая
Александровича, 1925 года рождения, проживающего по ул. Решетникова, дом 64, кв.
3.
Заявление.
Прошу народный суд расторгнуть мой брак с гражданкой Роговой Ольгой Игнатьевной,
1927 года рождения, проживающей по ул. Декабристов, дом 14, кв. 2.
К решению прекратить нашу совместную жизнь я пришел только после того, как
убедился, что она невозможна. Решение мое обдуманно и твердо. Оно не результат
вспышки или обычной ссоры, а единственно разумный выход из создавшегося
положения.
Вначале мы жили вполне хорошо. Моя бывшая жена (сейчас мы живем раздельно) может
подтвердить, что в отношении к ней я был безупречен. Она не могла пожаловаться
на условия. Я ни в чем не отказывал ей, скорее всего, даже баловал.
Видимо, убедившись, что она прочно завладела моим вниманием, жена стала
требовать домработницу, совершенно отвыкла от дома. На этой почве случилось
несколько крупных ссор. Я не придавал им особого значения, стремился всеми
силами наладить прежнюю жизнь. Я часто разговаривал с женой, пробовал убедить ее
в неправильном поведении, ущемлял собственные интересы, не считался с
самолюбием.
Однако ничего не помогало. Жена пошла дальше. Она стала встречаться с
переехавшим в наш город Валентином Лесным, с которым она была знакома до
замужества (встречи продолжаются и по сей день).
Таким образом, я был поставлен в глупое, компрометирующее меня положение. Лесной
при покровительственном отношении со стороны Роговой вмешивался в нашу частную
жизнь, добиваясь, чтобы моя жена ушла от меня к нему.
И все-таки я до самого последнего момента старался сохранить семью, настойчиво
убеждая жену, а в ответ слышал одни оскорбления. Даже тогда, когда она с
чемоданом ушла из дому, я убедил ее вернуться.
Мои усилия ни к чему не привели. Мое терпение кончилось: я человек.
Таковы причины, заставившие меня возбудить дело о разводе".
Николай дважды переписал заявление, несколько раз собирался отнести его в суд,
но каждый раз находил причину, чтобы не начинать это неприятное дело.
На столе давно лежала стопка юридических справочников по вопросам семьи и брака.
Он просматривал книгу за книгой, словно рассчитывал вычитать что-нибудь
утешительнее.
"Народный суд рассматривает дела о расторжении брака по совместному заявлению
супругов или по заявлению одного из них".
Строки настораживали, пугали. Николай ежился, будто на него со всех сторон
смотрели чужие насмешливые глаза.
"Если примирение не состоялось, суд выносит определение, в котором указывается,
что ввиду недостижения примирения производство дела в народном суде считается
законченным".
Дальше - областной суд. Снова все сначала. Стыд и позор. Позор и стыд. Набьется
полная комната любителей скандалов.
Но в конце концов Николай признал свое поведение абсолютно безупречным.
Временами он даже боялся за Ольгу: ведь как ей будет неудобно перед людьми.
В эти дни он перебрал в памяти все сколько-нибудь заметные события своей жизни и
убедился, что жил правильно.
Из детства он помнил немногое. Отец с матерью жили дружно, ссорились редко. Оба
работали, в субботу и воскресенье принимали гостей или ходили в гости. Сына
вроде бы не баловали, он никогда не капризничал, никому не мешал, и родители
везде водили его с собой. Случалось, что он забавлял взрослых, рассказывая
относительно приличный анекдот, услышанный от отца.
Хорошо запомнил Николай сестру матери, Зинаиду, молодую, вызывающе красивую
женщину, которая дома ходила всегда полуодетой. Затаив дыхание. Николай по утрам
следил, как она мылась до пояса под краном. Ее широкая, белая как мрамор спина
постепенно становилась розовой. А он томительно ждал, когда она повернется к
нему. Он и теперь видел ее.
Смерть матери Николай помнил плохо. В памяти осталось ее бледное, чуть
синеватое, обиженное лицо, когда она лежала в гробу. Вернувшись с кладбища, сели
за стол, навалились на еду, пили, ели, кричали, пели тоскливые и разухабистые
песни. Отец молчал.
С тех пор он каждый вечер возвращался домой, едва держась на ногах. Часто
заходили друзья, говорили одно и то же:
- Жениться тебе, Саша, надо. Без бабы, знаешь, как...
И отец отвечал всегда одинаково:
- К черту.
Летом приехала Зинаида, все такая же молодая, ставшая еще красивее. Она ходила
по комнатам в распахнутом халате с полуоткрытой грудью и, усадив Николая на
теплые, мягкие колени, спрашивала:
- Сыночком моим хочешь быть?
Николай вырывался из ее сильных рук, смущенный и встревоженный. Он и боялся и
ждал, когда она снова обнимет его.
Уехала Зинаида раздраженная, даже не попрощавшись. Отец так и не женился, только
изредка приводил домой женщин с ярко накрашенными губами. Николай не любил их
потому, что отец отсылал его спать на кухню.
В квартире не прекращались разговоры о необходимости жениться, о том, что без
женщины не проживешь. Пьяные друзья, гогоча, уверяли, что жена нужна, хотя она
что-то вроде чемодана без ручки: и носить неудобно, и бросить жалко.
Николай слушал обоими ушами и не понимал, почему отец не оставил у себя Зинаиду.
На фронт отец ушел добровольцем и в сентябре сорок первого года погиб. Перед
уходом в армию он устроил сына в ремесленное училище.
Военное время Николай пережил трудно. Тяжелая работа, постоянное недоедание и
недосыпание привели его на базар. Тут он увидел, как по-разному живут люди. Одни
за кусок хлеба отдают последнюю рубашку, другие спокойно ждут, когда к вечеру
хлеб вздорожает. Одни получают домой похоронные, другие - пачками носят домой
деньги. Одни ждут с фронта женихов, другие, позабыв мужей, хохочут с упитанными
тыловиками.
Многому научился Николай. Он покупал продовольственные, хлебные и промтоварные
карточки, отоваривал их, делясь с продавцами, остальное выгодно сбывал. Обулся,
оделся, стал есть досыта.
В мае сорок пятого Николай расстался с рынком. Работал он мастером цеха,
поступил в вечернюю школу, сообразив, что без образования далеко не пойдешь, но
скоро не выдержал и бросил учебу. В партию ему посоветовал вступить редактор
многотиражной газеты, куда Николай посылал небольшие заметки. Он чутьем
догадался, что без партбилета хорошей должности не получишь.
Так оно и случилось. Ему вручили билет и назначили ответственным секретарем
редакции. Информации Николая стали появляться в областной газете. Он узнал, что
такое гонорар, и решил, что рожден быть журналистом.
Рано проснувшееся влечение к женщинам доставило ему немало неприятных
переживаний. Он не пытался разумом охладить разбуженную кровь, а, наоборот, с
острым любопытством следил, как беспокоит его страсть, искал книги, в которых
заинтересовавшая его сторона жизни описывалась с явным откровением, жадно
прислушивался к непристойным анекдотам, к сплетням о знакомых девушках.
Он лишь ждал случая, чтобы поближе узнать, что такое женщина, и каждое очередное
влечение принимал за любовь. Всякий раз он понимал постыдность своих желаний,
ходил, опустошенный, словно его публично разоблачили.
В цехе он пригляделся к одной работнице - полногрудой хохотушке Аньке, румяной,
задорной, о которой шли сомнительные толки и победами над которой хвастались
почти все парни. Николай пригласил ее в кино.
Прижавшись к Аньке, он не видел происходившего на экране. Всю дорогу он молча
обвинял себя в трусости, а у крыльца обнял Аньку и поцеловал. Она удовлетворенно
рассмеялась и прошептала:
- Нельзя - соседка дома. На той неделе приходи, она в ночную будет.
Губы у нее были влажные и горячие. Он испуганно ответил на поцелуй и быстро
пошел прочь. Больше он к ней не приходил, сообщив приятелям, что она ему не
понравилась.
Он не мог думать о женщинах иначе, как о существах, предназначенных для вполне
определенной цели. Не зная их, он был уже развращен в глубине души. Встретив
Ольгу, он на некоторое время преобразился, словно очистился, но, став мужем,
отметил с насмешливым удивлением: "Вот как, оказывается, просто. А я мучался".
Чем дальше шла семейная жизнь, тем быстрее исчезало очарование, которое когда-то
привлекло его в Ольге. Постепенно он обнаружил, что она ничем не лучше других
красивых женщин.
Николай соглашался: может быть, он жил неправильно. Не в этом дело. Хуже ли
других он жил? Вряд ли. Не важно, что скрывается в душе, в думах; важно, что
человек делает. А если и бывало что-нибудь некрасивое - ерунда. С кем не бывало?
И вообще, вся эта история больше неприятна, чем страшна. Но если на людях ему
еще удавалось сохранить невозмутимость, то дома он давал волю злости, ревности,
оскорбленному самолюбию, а иногда и страху. Лишь надежда, на то, что и Ольга,
может быть, страдает, доставляла ему некоторое удовлетворение, которое особенно
усиливалось, когда Николай бывал пьян. Возвратясь домой, он рассуждал вслух,
произносил против бывшей жены целые обвинительные речи. Он пил не потому, что
этого требовал организм, как бывает с алкоголиками, а потому, что ничего не мог
делать, даже читать. Стоило ему вспомнить, что сейчас он придет в свою пустую
квартиру, и ноги сами несли его к ближайшему киоску или в пивную. После первого
стакана он уже искал собеседника, охотно вступал в разговоры, разглагольствовал
о подлости женского пола, воспевал холостяцкое житье и рыдал.
На работе Николай почти ничего не делал. Все казалось мелочным, ненужным. Он
даже не читал "Смены". Случалось, что, переборов лень и равнодушие, он
отправлялся на завод, расположенный где-нибудь на окраине города, но у входа в
заводоуправление поворачивал обратно.
Однажды он провел день на кондитерской фабрике и не написал ни строчки. И
действительно, - уныло отмечал Николай, - ничего не случилось: газета не стала
ни лучше, ни хуже.
Работа опротивела.
И только иногда, вспомнив, что за строчки платят, Николай оживал. Он брался за
телефонную трубку, обзванивал заводы, фабрики, учреждения и сдавал в секретариат
информацию за информацией. Нужны были деньги.
Иногда, завидуя Валентину, он принимал деловой вид, но желание показать себя,
трудолюбивым быстро проходило, и он со злорадством твердил себе: "А я не могу
так". Под разными предлогами он перепоручал Валентину всю работу.
Всеми поступками Николая двигала злоба. Это он, Лесной, виноват в несчастье,
свалившемся на голову Николая, хорошего, в сущности, человека! И Николай искал,
ждал случая, чтобы доказать, каков он есть на самом деле, этот тип в белоснежной
рубашке.
Как-то Копытов поручил Николаю написать передовую. Он обратился к Валентину, и
тот на память перечислил несколько фактов. Николай написал передовую и сел к
телефону. Если бы Лесной переврал хотя бы один факт!
Однажды Николай не выдержал, возвратил Валентину небольшую зарисовку о
каменщиках, придравшись к пустяку, причем сразу же заметил, что неправ.
- Вы просто ничего в этом не понимаете, - сказал Валентин.
- Выбирайте выражения! - огрызнулся Николай. - Хорошо, я подпишу, вам же
отвечать.
Его раздражала аккуратность Валентина. Сам Николай редко брился, ходил в старом,
изрядно поношенном костюме, в больших неуклюжих валенках, в которых обычно ездил
в командировки.
- Что с вами? - спросил Полуяров. - Подойдите к зеркалу. Не стыдно?
- Стыдно? - иронически переспросил Николай. - Но это наиболее соответствует
моему настроению.
Но разговор подействовал на него. Он поспешил домой, затопил печку и едва не
заплакал от охватившей его грусти. Быть может, он напрасно обвиняет Ольгу в
искусно скрываемой связи? Быть может, он сам виноват и стоит ему отказаться от
подозрений, и Ольга... вернется?! А что? Вон полный шкаф ее платьев, под кроватью
две пары туфель, везде ее вещи. Если бы она не рассчитывала вернуться, давно бы
все забрала. Ведь она - Николай начинал в это верить - не живет с Лесным. Что же
помешает ей вернуться? Ведь не могла же она уйти просто так!
Нужно написать ей. Она добрая, она поймет. Нельзя же ставить человека в такое
идиотское положение, в какое попал он!
Николай склонился над бумагой.
"Ольга! Не буду оправдываться перед тобой. Я виноват и не имею права
оправдываться. Жалею о том, что случилось, и мечтаю вернуть прошлое.
Ради всего хорошего, что было между нами, забудь мои ошибки и прости. Я даю
слово взять себя в руки и не пить. А слово мое крепкое.
У меня осталось много твоих вещей, забери их. Они напоминают о тебе. Если не
хочешь видеть меня, напиши, когда придешь, я оставлю ключ на старом месте."
Он вскочил, потирая руки. "Вот, что давно надо было сделать!" - радостно думал
он и явственно, зримо вспомнил Ольгу. Вот здесь она жила, здесь любовь была и
прочее. Он с размаху ударил по подушке и чуть не выругался... Конечно, его письмо
она примет за проявление слабости, и он опять останется в дураках.
Письмо Николай изорвал, а на другой день явился в суд.
Прочитав заявление, судья, мужчина с большими, оплывшими глазами, внимательно
посмотрел на Николая и спросил сухо:
- Вы уверены, что жена изменяла вам?
- Иначе бы я не пришел сюда.
- Вы согласовали с ней свое решение?.. Ну что ж, дело, как говорится, ваше. Но
мой искренний совет вам, совет не только судьи, но и пожилого человека: не
спешите, избавьтесь от излишней подозрительности. Мы всегда стараемся примирить
супругов.
- Это и называется судебной волокитой?
- А вы не спешите с выводами, - еле заметно повысил голос судья. - Давайте к
делу о разводе отнесемся в сто раз вдумчивее, чем вы отнеслись к вступлению в
брак. Государство заботится о семье.
Николаю не терпелось уйти, он встал и проговорил:
- Мне кажется, чт
...Закладка в соц.сетях
