Жанр: Драма
Трудная любовь
...Не спрашивай! У нас двери настежь, входи, кто хочешь! Входи, гостем
будешь!
Не успел Валентин ответить, как двое парней подхватили его под руки, гармонист
грянул что-то, похожее на марш. Парни провели Валентина через крытый двор,
втолкнули в сени, и он оказался в невысокой, чисто выбеленной кухне.
Две девушки в цветастых платьях и скрипящих сапожках выбежали в кухню, стянули с
изумленного Валентина пальто и ввели в комнату.
Столы стояли в три ряда. Он, не мог разглядеть ни одного лица: свет низко
висевшей лампочки бил прямо в глаза. Стих шум, все смотрели на нежданного гостя.
К нему подошел, пританцовывая и покачиваясь из стороны в сторону, невысокий
старичок с красным лицом, седыми всклокоченными волосами и, протянув наполненный
вином стакан, полуобернулся к столам и прокричал:
- Ха-арошая примета пришла! Ну-ка, добрый человек, скажи слово да выпей за
молодых! До дна! До самого!
Валентин растерялся, но решил, что отказываться нельзя - обидишь, поднял стакан
и сказал:
- Здравствуйте, жених и невеста! Гости, здравствуйте!
Гости встали, отвесили земной поклон и сели. Кто не мог встать, раскланялся
сидя.
- Выпьем за молодых, - предложил Валентин, - за то, чтобы на всю жизнь им
счастья хватило и на детей осталось! И на внуков! И на правнуков! Горько!
- Горько! - подхватили гости.
И когда поднялись жених и невеста, наступила тишина. Осторожно поцеловались
молодые. Хором вздохнули девчата. С завистью крякнул неженатый гармонист, дернул
гармонь, она жалобно охнула.
- Стакан разбей! Стакан разбей! - кричал старичок.
Валентин нерешительно поднял руку, на мгновение замер и ударил стаканом об пол.
- Ха-арашо разбил! Ха-арашо разбил! - кричал старичок. - Невесте веник! Хаарошая
примета пришла! А как сказал! А как сказал! Садись к столу, больно хорошо
говоришь!
Старичок подтащил Валентина к столу, усадил и принялся угощать, не переставая
хвалить. Никто не обращал на них внимания. Гости встали из-за стола и обсыпали
молодых овсом. Затем началась пляска. Отстукивая каблуками, раскрасневшаяся
девушка в голубом платье, с прыгающими на полной груди бусами, пела, задорно
выкрикивая:
Сколько звездочек
На небе светится.
Да столько милых мне.
Да в жизни встретится!
Наступая на нее, паренек в распахнутой косоворотке, размахивая руками, чеканил:
Ой, Ивановна.
Да ты мне нравишься,
Да поцелуй меня.
Да не отравишься!
К ним подскочил парень с белым бантом и затянул высоким тенорком:
Ой, Семеновна.
Пошто ты бойкая...
Девушки с кокетливым визгом оттащили его назад, усадили, а сами пустились в
пляс. Дробно стучали каблуки. Звякала посуда на столах, вздрагивали в рамах
стекла. Звуки гармони заглушались смехом, криком, стуком. Парень с белым бантом
не выдержал, выскочил в круг, рванул ворот рубахи и мрачно затянул:
Ой, Семеновна.
Пошто ты бойкая...
Его опять оттащили. В следующее мгновение круг опустел; гармонист, склонясь над
мехами, вывел печальный проигрыш, и чистые девичьи голоса запели:
Я не чаяла да не ведала...
Гармонь тяжело вздохнула, и девушки, откликаясь на ее вздох, продолжали:
Да ко мне сваха приехала,
Така гордая да спесивая...
Песню подхватили все. Пели старательно, выводя каждое слово:
Собирайся, голубушка.
Ты на нашу сторонушку...
Валентин не заметил, как грустная песня сменилась пляской.
- Ох, и свадьба, разнеси меня господи! - кричал в ухо Валентину старичок. -
Шешнадцатый раз на свадьбе гуляю, а такой не видал! Не видал, ей-бо, не видал!
Старичок не отходил от Валентина, а тот уже начал раздумывать над тем, что сидит
на празднике незваным гостем, до которого никому нет дела. Он рассматривал
шумных, изрядно выпивших гостей и пытался понять, откуда взялось это неприятное
ощущение, и вдруг поймал себя на том, что думает об Ольге. Ведь и она когда-то
вот так же веселилась на своей свадьбе, и если бы он пришел, то был бы лишним.
Ему захотелось уйти из избы, чтобы не слышать девичьего смеха, песен и
неунывающей гармони. Ему сейчас больше по душе метель, бушующая за окнами.
- А как звать жениха? - спросил Валентин старичка.
- Михаила-то? Белоусов он. Ха-ароший парень! А невеста! Тебе бы такую, не
отказался бы? - старичок толкнул Валентина локтем. - Что надо девка! - добавил
он убежденно. - Полсела за ней бегало, одних трактористов не меньше пяти штук.
Киномеханик сватов посылал! И такая, я тебе скажу, история тут случилась. -
Старичок пододвинулся ближе и задышал Валентину в ухо. - Ведь тут такое дело
получилось! Года это три назад свадьбу-то затеяли сыграть, и р-раз тебе -
Михаил-от заболел. А что? Бывает. И увезли его на самый Кавказ. Врачей там
видимо-невидимо живет, лечат, значит... А Танюха здесь извелась. Три года девке
усидеть, сам понимаешь, трудно. А парни наши ровно с ума посходили - все к ней
сватаются, будто других девок нет. Сватаются и сватаются. А Танюха дождалась...
Дождалась, разнеси меня господи! Потому как любовь, - старичок встал, хотел
поднять руку, но потерял равновесие и сел. - Любовь, она к любви и ведет - люди
проверили... А когда Михаил-от приехал, еще история случилась. Бабы-дуры слух
пустили, будто Танюха, тьфу в сторону, будто она, ты только послушай, будто она
Михаилу неверная. Вот те раз про запас! Ведь сплетней погубить хоть кого можно.
Сплетницы мозоли на языках натерли, а он будто уши в починку снес, никого, кроме
Танюхи своей, не слушал. И вот-те свадьба. Шешнадцатый раз на свадьбе гуляю... -
Старичок сладко зевнул, положил голову на край стола и закрыл глаза.
В это время жених, коренастый, немного сутулый парень, медленно, вразвалочку
направился к выходу. Валентин вышел за ним на крыльцо.
- Покурить захотелось, - сказал Михаил. - Устал... Смотреть надо за всеми. Чтоб
всем всего хватило, с одним поговорить, другого уговорить... Вы к нам из города?..
Может, отдохнуть хотите? До утра ведь плясать будут.
- Я спать не хочу, - ответил Валентин, прислушиваясь к сдержанному тону
Михаила. - Нравится свадьба?
- Кто его знает. Кому как. Мне весело... Дедушка Семен не обо мне рассказывал?..
Сват. Говорун. Чего сказал?
- Очень интересно рассказывал. Я даже вам позавидовал.
- А чего завидовать? - недоуменно, с недружелюбной ноткой спросил Михаил. -
Поженились...
- А бывает, не выдерживает любовь, - осторожно сказал Валентин, - и трех лет не
выдерживает.
- Бывает, - согласился Михаил. - Только не у нас. По мне так: легкая любовь,
которую, что курицу, в переулке поймать можно, недолго живет. - Михаил
размахнулся и бросил окурок в темноту. Рассыпались искры, огонек погас. - Вот
как! А вот которая птицей летает, эта наша! Пошли к столу.
Трудно потом было определить, когда в голову пришла мысль, что об этом надо
написать. Руки тянулись к блокноту, в сознании мелькали обрывки фраз. Валентин
подсаживался к парням и девушкам, расспрашивал их о молодоженах.
К утру гости начали расходиться, кланялись жениху и невесте, благодарили
родителей, целовались, доходили до дверей, возвращались и снова кланялись жениху
и невесте, снова благодарили родителей, снова целовались, снова доходили до
дверей...
Молодежь продолжала танцевать. Ужами вились парни. Пиджаки давно были сброшены,
вороты рубашек распахнуты.
Парень с белым бантом ухитрился-таки спеть свою частушку:
Ой, Семеновна,
Пошто ты бойкая?
Наверно, выпила
Пол-литра горького?
Спел и сразу успокоился, уснул сидя, прислонившись к стене. Хозяева настойчиво,
но безуспешно пытались уложить гостей на скамейки и составленные рядом
табуретки.
Спать легли, когда за окнами посветлело. Валентину долго не спалось. Он лежал на
полатях, с которых рукой можно было дотянуться до потолка, и с завистью слушал
храп соседей.
Предположим, он будет писать о Михаиле... Начать можно с того, как гудит дом, где
идет свадьба... Он закрыл глаза и увидел Ольгу в белом свадебном платье... Не жить
ему без нее... И вдруг с необычайной ясностью он понял, что надо писать,
обязательно надо писать.
В колхозе Валентин жил больше недели. Целые дни проводил он на животноводческой
ферме, где Татьяна работала дояркой, и в МТС, где Михаил работал трактористом, в
школе; вечером шел в клуб на репетицию или на занятия зоотехнических курсов. Он
записывал в блокнот все интересное, еще не представляя, что из этого пригодится
для будущих корреспонденции. Только к самому концу командировки стало ясно, что
и о чем будет писать. Больше всего он думал об очерке. Писать его Валентин начал
неожиданно. Как-то он вышел на крыльцо покурить, бросил окурок в снег и не
уходил. Замерзли уши, щипало нос, но Валентин не двигался с места. Конечно,
думал он, надо писать очерк так, как бы он рассказал о виденном Ольге. Именно
так.
Он вернулся в комнату и начал торопливо писать. Перо бежало по бумаге, многие
слова оставались недописанными, потому что мысли теснились, перебивая одна
другую, а сердце сжималось. Он не мог различить, о чьей же свадьбе размышляет -
о своей, которой не было, или о той, которую видел. Писал он о Татьяне, а
думалось об Ольге, писал о Михаиле, а вспоминал о своих переживаниях.
На другой день Валентин переписал первый набросок очерка, но прочитать побоялся:
вдруг ничего не получилось ?
Теперь он уже ни минуты не переставал думать о своем произведении. В поезде под
медлительный перестук колес, в тишине на остановках, которые следовали одна за
другой, он перебирал в уме фразы, слова.
И хотя ночь была бессонной, Валентин, придя в гостиницу, сел переписывать.
Получалось что-то интересное, потому что сердце стучало радостно, и писалось
легко.
Очерк он сразу сдал Копытову, чтобы скорее узнать результат. Два дня он ждал
вызова к редактору, наконец, не выдержал и зашел сам.
- Не прочитал еще, - недовольно пробурчал Копытов. - Некогда. Не один ты пишешь.
Почему вы только о своих строчках думаете? Зайди под вечер.
Из сотрудников Валентин был знаком лишь с Роговым и Ларисой Антоновой. Она ему
понравилась и не потому, что каждый новичок в редакции ищет единомышленников, а
потому что он увидел в ней умного, открытого человека. О редакторе она
отзывалась резко, обо всем судила прямо, горячо, и, поговорив с ней, Валентин
словно набирался бодрости. Но заходя в ее кабинет неожиданно, он заставал Ларису
такой печальной, что нерешительно останавливался в дверях или уходил
незамеченным.
Рогова он не мог видеть, к сердцу подступала обида, злость, желание сказать чтото
резкое. Поэтому Валентин весь день просидел в библиотеке среди стеллажей с
газетными подшивками и обрабатывал записи о поездке в колхоз.
К вечеру он снова зашел к редактору и, едва взглянув на него, понял: разговор не
сулит ничего приятного. Копытов молча указал ему на стул, долго разминал
папиросу, прикурил, подождал, пока сгорит спичка, бросил ее. Она упала рядом с
пепельницей. Копытов взял спичку, положил в груду окурков, опрокинул пепельницу
в корзину для мусора и сказал:
- Плохо.
Беспомощная улыбка шевельнула губы Валентина, в серых глазах промелькнул испуг,
и он спросил упавшим голосом:
- Почему?
Вспомнил счастливые минуты, когда рождался очерк, припомнил все дорогие сердцу
строки, а Копытов взял рукопись, потряс ею, бросил на край стола и заговорил
презрительно:
- Про любовь очерк! Может, данному вопросу, номер, посвятить, может, дискуссию
открыть? Смешно, понимаешь ли, глупо, даже и говорить не хочется, время тратить.
Анекдот! Наш специальный корреспондент со свадьбы сообщает... Ты что, надеялся,
что я из ума выжил? Ты очерк писал, а не роман. В газету! У нас темы поважнее
есть, к твоему сведению. Несерьезно вы, молодежь, к работе относитесь. Газета -
это, понимаешь ли, оружие партии. Не забывай.
Валентин резко встал, схватил рукопись и сквозь зубы проговорил:
- Я не забываю! Не забываю даже тогда, когда о любви пишу.
Копытов добродушно улыбнулся и сказал:
- Что-то я не читал постановлений цека по данному вопросу.
Валентин не знал, что делать, он до самой шеи защелкнул "молнию" на куртке,
свернул рукопись трубочкой и с вызовом спросил:
- Значит, не будете печатать?
- Да ты не обижайся, - примирительно произнес Копытов, - не все же печатать, что
ваш брат сочинит. Очерк про свадьбу, - он снова стал сумрачным, - про тары-бары
разные любой редактор забракует. Помни: газета художественностей не любит, не
положено. Не о том думай, чтобы чего-то особенное написать, а о том, чтобы не
ошибиться.
Надо было спокойно спросить, в чем же он все-таки не прав, а Валентин проговорил
возмущенно:
- Вы всякую охоту отобьете писать. Придавите своим мнением, расплющите.
- Да ты... - редактор на мгновение растерялся, потом прикрикнул, дернув себя за
перекрученный галстук: - Ты где находишься, я тебя спрашиваю? Ты меня не пугай!
Я свои нервы в окопах закалил!
- Окопы здесь ни при чем!
- Научись сначала писать! - Копытов открыл спичечный коробок, чиркнул обгорелой
спичкой, достал вторую - тоже обгорелую, рассердился и бросил коробок. - С мое
поживи! Откуда вы столько гонору понабрали? А ведь вопрос о твоем пребывании в
редакции еще не решен.
Теперь Валентину было все равно, и он бросил запальчиво:
- А что? Дело ваше.
- Да ты из себя героя не строй! - почти жалобно попросил Копытов. - Неправильно
вы, молодежь, к работе относитесь. Ведь ты уже взрослый, можно сказать, а ведешь
себя мальчишкой. Нахамил, наскандалил, будто так и надо. Другой редактор давно
бы тебя за дверь выставил. А я вожусь с вашим братом, учу. Иди.
Дойдя до дверей, Валентин обернулся, удивленно посмотрел на свернутую трубочкой
рукопись и, снова не поверив в то, что она не увидит света, спросил с надеждой:
- А может быть, я прав, Сергей Иванович?
Копытов снял очки и ответил задумчиво:
- Вряд ли... Во всяком случае, не теперь. Сейчас прав я. Это я точно знаю.
К случившемуся Лариса отнеслась равнодушно.
- Иначе и быть не могло, - вяло сказала она.
В комнату вошел Рогов.
- Извините, если помешал, - многозначительно произнес он еще в дверях.
Против своей воли Валентин отметил и невысокий рост Николая, и преждевременную
полноту, и начинающую лысеть голову, и страдальческое выражение лица.
- Что тебе? - резко спросила Лариса.
- Олег уехал в командировку, - с неопределенной интонацией ответил Николай, - от
него ни строчки. Он срывает полосу о лесозаготовках. Сегодня опять звонили из
обкома. За грехи Олега расплачиваюсь я.
- А при чем здесь я?
- При том... - Николай усмехнулся. - В субботу я видел его в городе. Я наивно
предположил, что к кому, кому, а к тебе он, наверное, зайдет?
- Не надо, - тихо сказала Лариса. - Я виновата, что не напомнила ему, но пойми:
он не мог не приехать...
- Он на воскресенье приезжает домой, а я...
- Я позвоню ему сегодня же...
Милостиво кивнув головой, Николай вышел. Лариса склонилась над рукописью, и
Валентину показалось, что он услышал короткое всхлипывание. Лариса не поднимала
головы, сидела, не двигаясь, и он ушел.
Он не мог бы определить, что взволновало его больше всего - разговор с
Копытовым, встреча с Роговым или слезы Ларисы. Скорее всего - и то, и другое, и
третье...
Как только вложишь в рукопись частичку души - так разговор с редактором. После
этого всегда рождается желание писать спокойно, равнодушно, по известным
шаблонам, которые не признаются читателями, зато не отвергаются редакторами.
"Скучно, серо", - скажет редактор, но подпишет в набор.
Ночью рукопись, бывало, изорвешь, утром собираешь и склеиваешь обрывки,
мучаешься, переписываешь, а тебе твердят: не мудри, не ищи, пиши так, чтобы рука
редактора не дрогнула, подписывая статью в печать. А кому нужны такие статьи?
Выйдет газета, все в ней на месте, все выверено, проверено, согласовано, а
читатель отворачивается.
А что делать с Ольгой?.. Признаться ей?.. Прогонит. Ждать?.. Сколько можно
ждать?.. Постараться забыть?.. Бесполезно.
Давно уже никого не осталось в редакции. Уборщица тетя Настя, аккуратная
старушка с мальчишеским голоском, несколько раз заглядывала в кабинет и
спрашивала:
- Делать тебе, что ли, дома нечего?
Валентин расправил рукопись, разгладил смятие страницы и начал переписывать
очерк.
Ольга Рогова преподавала гимнастику в техникуме физической культуры и
тренировала две группы гимнасток в секции спортивного общества. Она училась в
вечернем университете марксизма-ленинизма, была одной из лучших гимнасток
республики, и на остальное в жизни оставались считанные часы. Это не смущало ее,
она любила жизнь трудную, до предела наполненную заботами.
О мелких семейных неурядицах, число которых увеличивалось с каждым днем, Ольга
старалась не думать. Едва открыв дверь в гимнастический зал, она расставалась со
всеми неприятными размышлениями.
Она не просто занималась спортом, она служила ему. Она убежденно верила, что
спорт развивает не только тело, но и влияет на мировоззрение, потому что учит
ценить и понимать красоту, облагораживает человека.
Первая группа секции - восемь девушек ждали ее, болтая о чем-то у шведской
стенки. Одна Маро Гаркарян стояла в стороне.
Гимнастикой она занималась охотно, но без увлечения. Это возмущало и обижало
Ольгу. Природа наделила ее подругу редкими данными - тело Маро отличалось
скульптурной пропорциональностью, пластичными формами, но сколько в ней было
вялости и даже лени! Когда она делала прыжок, Ольга морщилась и кричала на весь
зал:
- Тяжело, тяжело, нехорошо!
Сверкнув черными глазами, закусив полные темно-малиновые губы. Маро
отворачивалась к стене.
- Как ты ходишь? - возмутилась однажды Ольга, наблюдая за небрежной,
покачивающейся походкой Маро. - Ты гимнастка, ты должна быть красивой! Вся!
- Не кричи, - угрожающе проговорила Маро, - буду красивой. Вся. Не кричи.
За два года занятий в гимнастической секции Маро стала женственней, легче.
Вспыльчивая, резкая, она бурно переживала любое замечание. В глазах появлялись
слезы, она пряталась в раздевалке, возвращалась оттуда гордая, оскорбленная.
Маро ревновала Ольгу к подругам, к учащимся, даже к тренеру. Ольга отвечала ей
такой же привязанностью, но на тренировках спрашивала с нее больше, чем с
других.
- Ты совсем не любишь меня? Да? - заглядывая ей в глаза, говорила Маро. -
Почему? А?
Выстроив гимнасток, Ольга внимательно оглядела их. Маро повела, словно от
холода, плечами.
- Разминку будет вести Гаркарян, - сказала Ольга.
Подруга приняла приказание, как ласку, ответила благодарным взглядом. Девушки
сбросили тренировочные костюмы.
Первой к брусьям Ольга вызвала Маро. Брусья гнулись под ее тяжестью, каждое
движение требовало больших усилий.
- Отставить! - крикнула Ольга. - Стыдно!
- Почему опять кричишь? - прерывисто дыша, спросила Маро. - Не все такие, как
ты. Я не мастер спорта.
- Ты ленивая, ты спишь, а не работаешь. Стыдно. Можешь быть свободна. Посмотри,
как другие работают. Пусть тебе будет стыдно.
- Тебе будет стыдно, - гордо ответила Маро, - ты придираешься, - и тихо, чтобы
никто из гимнасток не слышал, добавила: - Ты совсем не любишь меня.
Несмотря на жалость к подруге, Ольга до конца тренировки не сказала ей ни слова.
В раздевалке, где гимнастки присели отдохнуть, Ольга начала разговор, к которому
готовилась давно:
- Вы меня должны понять. Гимнастика развивает не только мускулы, красивым
становится не только тело, красивым становится весь человек, его характер
становится красивым. Если вы по-настоящему поймете гимнастику, вы поймете
красоту, красоту жизни. Девочки мои хорошие, вы должны стать красивыми во всем,
каждое ваше движение, каждый ваш поступок должны быть красивыми. Я очень люблю
человеческое тело, это удивительное творение природы. Спорт помогает
пропагандировать красоту, но красота должна быть умной.
- Как много говоришь! - застенчиво перебила Маро.
- А почему я так говорю?
- Ты хочешь, чтобы мы были мировыми чемпионками.
- Правильно! - горячо поддержала Ольга. - Перед вами, перед всеми, где бы мы ни
тренировались, в столице, в районном центре, в колхозе, в заводском клубе, стоит
одна цель - мировые рекорды. Вы мало мечтаете. Мало! А надо мечтать, обязательно
надо мечтать! Когда мечтаешь, тело легче становится. Силы черпайте не только в
мускулах, но и в голове.
Обычно гимнастки провожали своего тренера домой, но на этот раз Маро шепнула
что-то каждой на ухо и осталась с Ольгой одна.
- Мне было смешно, не сердись, - сказала Маро, когда вышли на улицу. - Не
сердись. Я поверила тебе. Ой, как трудно быть чемпионкой! А?
- Улыбаешься? - с укором спросила Ольга.
- Совсем зря сердишься! - на всю улицу крикнула Маро. - Слушаюсь, как маму. -
Она прижалась грудью к Ольге и тихо запела свою любимую песню. Сначала она пела
по-армянски, потом по-русски, с трудом сохраняя ритм: - Друга долго искал я,
очень долго, не знаешь, как долго. Едва нашел. Он мне нужен, как песня, хорошая
песня. Ты ведь знаешь, как плохо без песни. Как без друга. О нем мне поют
деревья и реки. Цветы о нем поют. Ты мой друг. Ты моя песня.
А Ольга молчала.
- Ты когда к дому подходишь, ты грустная, - сказала Маро, - почему? А? Плохо
живешь?
- Неплохо.
- Очень хорошо жить надо.
Квартира Роговых помещалась на четвертом этаже большого дома, выстроенного после
войны. Окна двух комнат выходили во двор, а из кухонного окна было видно город и
сад. Может быть, поэтому Ольга любила бывать на кухне и даже читала здесь.
- Принимай гостей, дорогой, - сказала она мужу, открывшему двери, - ставь
чайник, варенье на стол.
Каждый раз, возвращаясь домой, она говорила ему что-нибудь веселое и каждый раз
ждала в ответ улыбку.
- К сожалению, Оленька, я занят, взял домой срочную работу, - озабоченно
произнес Николай, смерив Маро полупрезрительным взглядом. - Но вы мне не
помешаете.
Улыбка на лице Ольги сменилась гримасой разочарования и обиды. Николай, видимо,
почувствовал, что не к месту упомянул о своей занятости и проговорил виновато:
- Впрочем, я сам.
Когда Ольга расставляла на столе посуду, блюдце выскользнуло из ее рук, звякнуло
о край стола и упало на пол.
- Смотри, Маро, - изумленно прошептала Ольга, - не разбилось! Упало и не
разбилось.
Николай быстро поднял блюдце, обеспокоенно осмотрел со всех сторон и
удовлетворенно заключил:
- Дорогой фарфор. Вещь.
- Все бывает, - сказала Маро, - чаю давайте. Пусть чай будет.
Чай пили молча. Николай жаловался на усталость, на нервы, на то, что счет за
квартиру принесли на неделю раньше (куда торопятся?), что скоро придется ехать в
командировку в колхоз (это ему-то, заведующему отделом рабочей молодежи!).
- Еще чашку, - раздался унылый голос Маро.
- Расскажи что-нибудь, - сказала Ольга.
- Хозяину надоест кормить гостей, он просит их петь или плясать. А гости любят
кушать. Да.
Ольга заставила себя поговорить с ней о занятиях в секции, пожурила за лень.
Маро кивала головой, искоса бросая на Николая свирепые взгляды, и молчала. У
дверей она шепнула:
- Ты сильная, ты смелая.
Ольга хотела спросить, к чему она так сказала, но подруга захлопнула дверь.
Ольга вернулась в комнату.
- Не понимаю, чего ты с ней возишься, - недоуменно проговорил Николай. - Какая
она гимнастка? Обыкновенная секретарша с мощной фигурой.
Неожиданная злость охватила Ольгу, она не сумела сдержаться и быстро сказала:
- Много ты понимаешь в фигурах. Секретарша! - передразнила она. - Я тоже
работала секретарем, пока не поступила в техникум. Она будет хорошей гимнасткой,
она умеет работать. Тебе бы так.
- Вертеться на брусьях, на кольцах и прочих предметах - это не работа. Представь
себе, есть дела посложнее и поответственнее, - Николай улыбнулся
покровительственно и снисходительно. - Не обижайся, но нельзя считать спорт... ну,
придавать ему такое значение...
Каждое слово раздражало ее, но еще вчера она могла бы промолчать, а сейчас даже
не следила за тем, что говорила:
- Безответственных дел не бывает, вот отношение к делу бывает разным. Если ты не
уважаешь моей профессии, то вовсе не значит...
- Не делай трагедии из того, что на некоторые вещи мы смотрим неодинаково.
Пустяки. Я ведь не требую, чтобы ты обождала мою профессию. Пожалуйста, можешь
ее презирать. Ей-богу, не обижусь. Ну ни на вот столечко. Меня возмущает
другое, - Николай заговорил нервно и громко. - Ты настолько увлеклась своей
работой, что я порой не верю, что женат. Ни уюта...
- Уюта не будет! - резко оборвала Ольга. - Где его взять? Нанять домработницу?
Или мне оставить работу?.. Мне никакого уюта не надо.
Николай бросил окурок в недопитый стакан чая. Окурок угрожающе зашипел. Николай
скорбно вздохнул и заходил по комнате, поправил вышитую дорожку на
радиоприемнике, провел пальцем по крышке электропроигрывателя - нет ли пыли.
Шаги были размерены и неторопливы.
- Нам нужно серьезно поговорить, - озабоченно сказал Николай. - Мне казалось,
прости за наивность, что тебе не на что жаловаться. Я люблю тебя, - начал
перечислять он, - у нас хорошая квартира...
- Квартира, - раздраженно повторила Ольга. - При чем здесь квартира? Тебе нет и
тридцати, а ты растолстел, обленился.
- Я никогда не был стройным. Чего ты хочешь? - Николай беспомощно развел руками.
- Я жить хочу.
- А я не расположен к философским разговорам.
Николай ушел в другую комнату.
Ольга встала и мысленно высказала то, чего не осмелилась сказать при нем: "Я
ненавижу нашу уютную квартиру. Меня поражает твой обывательский образ жизни. О
чем ты меня спрашиваешь? Чем интересуешься? Посторонние люди больше интересуются
моей работой, А ты об одном спрашиваешь: почему я задерживаюсь на тренировках да
что мне нужно сшить... Чужой..."
Хорошо бы сейчас убежать. Хоть куда. Лететь вперед, навстречу ветру. А там будь,
что будет. Ужасно. Неужели это надолго? И голова сразу отяжелела, и щеки горят.
Глупости. Блажь. А может быть, и нет.
Собрав на поднос посуду, Ольга не двинулась с места. В квартире стояла такая
тишина, что слышно было, как на кухне глухо, устало стучали ходики. Ольга
прислушалась. Вот так же и любовь ее: билась ровно, не торопясь, потом все
глуше, глуше, а потом... ходики примолкли. Нет, стучат - монотонно, привычно.
На кухне был полумр
...Закладка в соц.сетях
