Жанр: Драма
Сокровища на земле
...яйке Медной горы?
Знаешь?
- Знаю! - Мамонт поднял ее на руки и понес к костру.- Сейчас темнеет... А
завтра мы найдем дорогу!
Огонь был разложен возле заповедного камня, и его пламя высвечивало
обветшавший знак жизни. Судя по кругу кострища и пеплу, он горел здесь
давно, может быть, месяц. Рядом лежала куча заготовленных дров, а на плоском
камне стоял закопченный котелок и несколько пустых консервных банок. Видимо,
Инга спала у костра, укрываясь прожженным во многих местах верблюжьим
одеялом.
Оставив ее у огня, Мамонт нарубил пихтового лапника - благо, что не
рядом, сдвинул костер и сделал постель на раскаленных камнях. Когда лапник
оттаял и прогрелся, уложил Ингу, накрыл одеялом и до полуночи отпаивал
медовым кипятком, грел ноги в волчьей шапке и горло горячим песком, набитым
в носок. Она оживала, и когда растаяла льдистость в ее глазах, а взгляд стал
осмысленным, медленно погрузилась в сон. Мамонт укрыл ее с головой и сам лег
с подветренного бока, ощущая живительное, целебное тепло от горячей хвои...
Обостренный слух улавливал каждый звук, но всю эту ночь в горах кричал
только ветер...
На рассвете Мамонт распалил большой костер, разбудил Ингу и просушил ее
пропотевшую насквозь одежду. Забота о другом человеке вдохновляла его,
стушевывала и притупляла остроту собственных переживаний. Тепло и сон
усмирили воспаленное сознание неожиданной спутницы. Она вспомнила о себе и,
пока Мамонт сушил одежду, разодрала, расчесала скатанные, давно забытые
волосы.
Солнце в это утро вставало без зари, заключенное в радужный ореол, сквозь
который прорывались и уходили в космос три тончайших стремительных луча.
- Я Странник! Ура! - воскликнул Мамонт, ощущая прилив энергии.
Инга вдруг встрепенулась, в глазах ее мелькнула едва уловимая печальная
радость.
- Данила говорил,- вспомнила она, озарилась этим воспоминанием,- "Я
Страга, ура!"... Что это значит? А почему ты говоришь - Странник!
- Потому что Данила был Страгой,- объяснил Мамонт, забрасывая на плечи
котомку с притороченным к ней одеялом.- А мы с тобой - Странники.
Он вновь сориентировался, выбрал направление к развалам глыб и пошел
вперед, пробивая путь в глубоком снегу. Расстояние, которое они вчера
пролетели друг к другу, почти не касаясь земли, сегодня одолевали несколько
часов. Мамонт обследовал развал, обошел каждую глыбу, отвернул с помощью
Инги несколько камней- входа не было...
Он лег на снег, закрыв глаза, попытался в воображении восстановить всю
ситуацию и передвижения в тот трагический день двадцать девятого августа.
Память сохранила все до мельчайших деталей: кажется, вот тот камень, из-за
которого Мамонт стрелял, а там, чуть повыше, в серых курумниках, лежал
раненый Страга... В памяти было все, но зимний пейзаж делал приметы
однообразными и обманчивыми. Мамонт поднялся вверх по склону и внезапно
обнаружил, что ищет не здесь, что нужный развал камней находится много левее
и выше, чем этот.
И снова они распахивали сугробы, утопая в жестком, крупитчатом, как соль,
снегу. Инга шла за ним покорно и терпеливо, и было невыносимо стыдно
обмануть ее надежды. Мамонт в точности повторил весь путь, пройденный им
вместе с раненым Страгой, и пришел к камню, под которым был лаз в пещеру.
- Здесь! Сейчас, сейчас...- Он ухватился за край глыбы, налег всем телом,
напрягся и потянул на себя. Руки Инги, вцепившиеся в острый скол камня,
оказались перед самым лицом, и Мамонт увидел, как из лопающихся волдырей на
ее пальцах потекла розовая сукровица...
Они своротили глыбу - под ней оказался сухой и чистый от снега щебень. Не
веря своим глазам, Мамонт разрыл, разворошил его руками и сел на снег. Было
полное ощущение, что он снова ныряет в воду, бесполезно тычась руками в
каменистое дно, а стремительный поток выбрасывает его на поверхность, несет
и швыряет на отмель.
Инга сидела, съежившись, и тихонечко дышала на свои пальцы.
Мамонт наконец вскинул голову, огляделся и неожиданно понял, отчего не
может отыскать вход: пейзаж в этом месте менялся в зависимости от освещения!
Солнце, двигаясь по небосклону, всё время вырисовывало все новые и новые
очертания скал, глыб, останцев, и следовало дождаться такого состояния
света, когда бы картина на натуре полностью совпала с той, что оставалась в
памяти. Вот почему этот вход в пещеру, казалось бы бесхитростно доступный,
становился недосягаемым, даже если уже был здесь!
- Найдем! - воскликнул он, забираясь выше по склону.- За мной!
Солнце, перевалив полдень, теперь стремительно падало за хребет. По
голубым снегам двигались тени, и перед взором вдруг открывались невидимые
раньше скала, гряда каменистых отрогов и глубокие седловины. Горы
шевелились, дышали, как живые, бесконечно меняя свою форму. В короткий миг
Мамонт уловил нужный свет и наконец взял точный ориентир- на вздыбленный
островерхий развал, возникший на склоне.
- Там!- Он засмеялся и махнул рукой на север.- Смотри! Это там! Возле
скал!
Они еще не добрались до этих глыб, но Мамонт уже начал узнавать место. И
для этого годилось любое освещение...
Перед ними был перевал, с некоторых пор называемый перевалом Дятлова: в
феврале пятьдесят девятого года здесь при необъяснимых обстоятельствах
погибла группа опытных горных туристов из девяти человек. Неизвестно, по
какой причине они среди ночи разрезали палатку изнутри и в ужасе бежали
вниз, к границе леса, босые, полураздетые. Их обнаружили в километре от
стоянки уже весной. Шестеро попросту замерзли, но больше не вернулись в
палатку, хотя бы для того, чтобы взять одежду. У троих были странные
переломы ребер, однако и они умерли от переохлаждения...
Все это произошло на склоне горы Солат-Сяхла, что в переводе с языка
манси означает "Гора Мертвецов".
Ничего не сказав Инге, но чтобы убедиться самому, Мамонт все-таки
завершил этот путь и пробился к скале. Сомнений не оставалось: на
выветренном камне висела памятная доска с барельефом старшего группы Дятлова
и перечнем фамилий погибших.
А ниже стоял полустершийся знак смерти...
- Уходим! - приказал Мамонт.- Здесь нельзя оставаться!
Инга совсем уже выбилась из сил за целый день блуждания по снегу. Она
ничего не знала о перевале и не видела этой зловещей доски: как только
Мамонт останавливался, спутница садилась на снег и начинала дремать...
Он взял Ингу на руки и понес вниз, к спасительной границе леса, все
глубже погружаясь во тьму, ползущую с востока. Он шел по склону наискось,
чтобы как можно дальше уйти от знака смерти и приблизиться к камню со знаком
жизни. И когда достиг леса, оказался посредине между ними.
Не медля ни секунды, пока еще брезжил на небе слабенький, отраженный
свет, он завернул Ингу в одеяло, надел ей на ноги вместо горных ботинок
волчью шапку и принялся рубить дрова.
Никогда еще жизнь не была такой сверхплотной, чтобы сосредоточиться в
лезвии топора. И никогда он так крепко не держал в руках судьбу, воплощенную
в топорище. Он крушил сухостойник, что не дорубал - ломал о камни, и по
тому, как росла куча дров, возрастала с нею надежда.
Он натесал щепы, окрутил ее берестой, выложил дрова клеткой и,
опустившись на колени, бережно достал спички.
Жизнь теперь сосредоточивалась в спичечной серной головке и напоминала
сверхплотную звезду...
- Смотри! - вдруг крикнула Инга и скинула с себя одеяло.- Смотри!
Она засияла в полумраке, указывая рукой в горы.
От заветного камня со знаком жизни шел высокий человек со свечой в руке.
Маленький огонек озарял огромное пространство и, не колеблясь от ветра,
солнечным лучом тянулся вверх.
Над непокрытой пегой головой старца, на крепкой руке с плетью, распустив
крыла, восседал филин, и огненный птичий взор был глубок и бесконечен, как
вечность...
Сергей Алексеев.
Сокровища Валькирии. Книга 2.
OCR -=anonimous=-
КНИГА ВТОРАЯ
1
Чаще всего Птицелов промышлял в подмосковных лесах по Клязьме, Пахре или
Маре, где ранней весной находили приют многие перелетные певчие птицы. Он
довольствовался тем, что находил в средней полосе России, поскольку
передвигаться по ее просторам, особенно в южном направлении, стало накладно,
да и небезопасно. От прошлых его удачных охот в долинах Кавказа и горах
Средней Азии остались лишь воспоминания, фотографии да лично собранная
огромная фонотека. Но и тут, в окрестностях столицы, ему уже несколько раз
везло: стихия перелета увлекала и заносила в холодные края птиц редких и
невиданных. Если не удавалось отловить, то уж, во всяком случае, получалось
записать на пленку голос иноземки. И этим он был удовлетворен и счастлив!
Всю жизнь Птицелову приходилось скрывать свое увлечение или уж, по крайней
мере, особо его не выпячивать, ибо окружающие его люди считали это занятие
несерьезным, не сообразным ни с его должностью, ни с положением. Однако в
кабинете, точнее, в комнате отдыха всегда висели две-три клетки, причем
птицы изредка менялись. И среди сослуживцев он получил соответствующее
прозвище.
Первые свои выходы на промысел он начинал в середине марта по московским
паркам и, как всякий стареющий человек, делал скрупулезные записи. Он
никогда не спешил расставлять клетки-ловушки и специальные, связанные из
распущенных колготок сети, ибо отлавливал только редких птиц исключительно
для собственного удовольствия. Кроме парков, он изредка заезжал на кладбища,
причем старые, заросшие кустарниками и лесом, где как раз достойные его
внимания певчие птицы появлялись чаще всего. Поминальные жертвыраскрошенные
на могилах вареные яйца, печенье и булки - были хорошим кормом,
особенно ранней весной, когда в лесах за городом лежал снег. Кладбищенские
сторожа знали Птицелова и за большую плату позволяли ему отлавливать птиц. И
только на одно - Ваганьковское - старик приходил лишь записывать голоса на
магнитофон и никогда не решался ловить. Это кладбище было для него
запретным, но именно сюда его порой тянуло, как тянет на Север весеннюю
перелетную птицу. Чтобы услышать пение всей пернатой твари, следовало
приходить рано, еще до восхода солнца, и потому Птицелов пробирался на своей
"Волге" первого выпуска куда-нибудь к забору вдали от ворот, оставлял машину
и по-воровски забирался на кладбище. Тончайший музыкальный слух его как бы
скользил в заполненном птичьими голосами пространстве, а дальнозоркий глаз
выискивал среди могил пятидесятых годов единственную, двухлетней давности,
втиснутую меж литых оград. Под рядовым, малоприметным камнем лежал прах
неизвестного ему человека, скорее всего, какого-нибудь безродного старика
или бомжа, но имя на обелиске, дата рождения и смерти принадлежали
Птицелову. Было странно смотреть на свою собственную могилу, и если чуть
подольше постоять, то возникало полное ощущение какой-то невесомости, будто
он и в самом деле умер 19 июля 1989 года, а то, что сейчас существует на
земле,- лишь его душа, витающая над захоронением подобно птичьему голосу.
Это же смешанное чувство ирреальности он испытал, когда ему вручили
документы прикрытия на чужое имя, и приземляющим, связывающим его с жизнью
началом осталось лишь увлечение, определившее прозвище. Указанная же на
надгробии дата смерти была замечательна тем, что в этот день у него случился
инфаркт, после которого решено было отправить Птицелова на пенсию и
обезопасить спокойный отдых некрологом и лукавыми похоронами. Во время
своего "воскресения" он не совсем понимал этих крайних предосторожностей, с
неудовольствием вселился в новую квартиру за Кольцевой дорогой, но годом
позже стал даже радоваться и подумывал, что на всякий случай неплохо бы
вообще уехать из Москвы.
А птицы, как назло, раньше всего появлялись на Ваганьковском и пели тут
как-то особенно азартно, только мало кто их слышал из-за раннего часа и мало
кто слушал, обеспокоенный иными пристрастиями. Этой весной, в первый раз
забравшись на кладбище, Птицелов крадучись побродил неподалеку от "своей"
могилы - вовсю уже распевали пищухи, мухоловки,- скорбный мир кладбища
наполнялся бездумным, легким весельем Если присесть на скамеечку и закрыть
глаза, время останавливалось и душа трепетала, как горлышко поющей сойки. И
тут ему показалось, что все это воробьиное семейство на минуту смолкло и
внезапно прозвенел чистый, высокий голос невидимой и неведомой птицы:
- Ва! Ва! Вау-а!
Птицелов вскинулся и замер. Скорее, это напоминало слуховую галлюцинацию,
своеобразный крик его души, отягощенной печальным зрелищем собственной
могилы. Он никогда в природе не слышал подобного голоса, разве что в
магнитофонных записях. Пока старик лихорадочно вспоминал, кому принадлежит
этот крик, он повторился, но уже в другой тональности:
- Ву-а! Ой! Ой-ей! Ей!
А потом птица вовсе заплакала, затянула, как старуха причетчица над
покойником:
- Ох! Ой-ёе-ёей-ой-ёе-ёей!..
Спохватившись, Птицелов торопливо развернул экран фокусирующего
микрофона, ткнул кнопку записи. В ушах застучала кровь. Ему было вредно
волноваться, тем более в таком пустынном месте, где некому оказать помощь. В
тот миг он забыл об инфаркте и словно молитву шептал:
"Еще! еще! еще!.." Он торжествовал! Судя по голосу, это могла быть либо
райская птица, либо самец лирохвоста. Плач уже постепенно перешел в веселый
призыв:
- Сю-да! Сю-да!
Повинуясь ему, старик осторожно пошел к голому, развесистому клену, в
кроне которого сидела птица. Крался и восхищенно гадал: каким образом эта
диковинная тропическая гостья могла оказаться на московском кладбище? То,
что прибилась к перелетной стае и достигла холодных широт,- исключено.
Изнеженные теплом, птицы юга не способны ни к долгим перелетам, ни к жизни в
северных странах. Скорее всего, это чудо выпорхнуло из домашней клетки...
Еще несколько потрясающих минут Птицелов слушал удивительно чистый голос,
стараясь разглядеть птицу среди черных сучьев, но пение смолкло, и легкая
стремительная тень скользнула над крестами и надгробьями. Он перевел дух,
опытным глазом оценил обстановку и решил немедленно, завтра же утром
отловить беглянку. То, что она завтра прилетит на это дерево и запоет, он
был уверен: благородные птицы, как и люди, всегда консервативны и
предсказуемы...
Дома он поставил пленку на стационарный стереомагнитофон и включил
воспроизведение. В то же мгновение все птичье население квартиры замерло:
птицы тоже любили слушать и ценить настоящее искусство. Не пригрезилось!
Старик приготовил тончайшие паутинные сети, бинокль, фотоаппарат с
телеобъективом и несколько катушек тонкой резинки, которыми растягивал
ловушки. Все уложил в дюралевый кофр и вместе с небольшой клеткой с вечера
отнес в машину. Выехал на Ваганьковское еще до рассвета, и пока добирался, а
потом с великой осторожностью расставлял, подвешивал к деревьям и кустам
сети, заря разгорелась в полнеба. Теперь он опасался одного - чтобы не
прилетела другая птица и не впуталась в сети, став пугалом. Однако было тихо
и спокойно, даже вороны примолкли в глубине кладбищенского парка, и
восходящее за черными деревьями солнце не вызвало ветра.
Он не услышал почему-то ни шороха крыльев, ни стука в ветвях от касания
лапок, однако неведомая птица уже оказалась на клене.
- Ва! Ва! Вау! - разнеслось почти над головой и могильными камнями.
Старик, сидя на кофре, поднял бинокль к глазам, но восходящее солнце
плавило воздух и сплетение ветвей,- не разглядеть. Тогда он тихо опустился
на колени и принялся медленно тянуть резинку, поднимая сеть, чтобы отрезать,
перекрыть птице путь в просвете деревьев. Он опасался, как бы паутинка не
зацепилась за сучок или резинка не соскочила с блока, закрепленного на
дереве. Даже вспугнутые птицы никогда не уходят свечой в небо,- напротив,
чаще всего слетают к земле, где больше свободного пространства.
Прислушиваясь к чудесному пению этой райской птицы, старик почти уже поднял
сеть, но в этот миг голос оборвался, потому что в сети, растянутой над
крестами, вдруг забился случайный скворец. И принесло же его в такое
мгновение! Птицелов быстрее заработал руками, надеясь успеть заслонить
последний просвет паутиной, пока птица не слетела с клена, однако что-то
застопорилось в блоке, и к тому же заверещал скворец, давая сигнал
смертельной опасности. Видимо, под этот шум райская птица неслышно
вспорхнула с дерева и исчезла.
Старик все-таки еще надеялся и минут пятнадцать слушал, стоя на коленях,
пока не ощутил ледяной холод земли. Бедолага-скворец давно висел в сети, как
летучая мышь,- вниз головой, не трепыхался и не верещал. Птицелов вспомнил,
что забрался на запретное кладбище без разрешения охраны и могут быть
неприятности, поэтому второпях снял сети и, пристроившись на скамейке, стал
выпутывать скворца. Тот уже упаковался в паутину, как в кокон, и, чтобы
освободить его, пришлось провозиться около получаса. Скворец, правда, скоро
обвыкся с опытными руками Птицелова и спокойно дожидался своей участи.
- Еще раз попадешься - запру в клетку! - пригрозил старик на прощание и
отпустил дуралея. Скворец вспорхнул на вербу, охлопался, встряхнулся и
нырнул в кусты чуть зеленеющей сирени. Птицелов тоже взбодрился: не удалось
сегодня- получится завтра! Не последнее утро в этом мире... Только приехать
следует еще раньше и обтянуть клен со всех сторон, чтобы взять птицу на
подлете. Способ не совсем честный и, конечно, не благодарный (опять влетит
какой-нибудь горемыка!), но зато надежный, когда не знаешь ни характера, ни
повадок птицы.
Чтобы не плутать среди тесноты могил, старик вышел на проезжую аллею и
пошел к месту, где за забором стояла его машина. В это время откуда-то
слева, из-за надгробий, выкатился грузовой "Москвич" и поехал прямо на него.
Это была наверняка кладбищенская охрана, прятаться и бежать - поздно, да и
несолидно.
"Москвич" остановился возле старика.
- Ну что, Птицелов, поймал жар-птицу? Охранник говорил насмешливо и
цинично, готовый к расправе. Скорее всего, это был отставной морской офицер
- черный китель без погон, форменные брюки, пистолет в подвесной кобуре у
колена; он сразу же напомнил старику пожившего матерого грифа, поскольку
совершенно лысая голова держалась на длинной шее, обрамленной стоячим
воротником, и нос на бровастом лице был крючковатый, хищный.
- Увы,- виновато проронил Птицелов и показал пустую клетку.
- А знаешь, что ловить птиц на кладбище запрещено? - надменно спросил
Гриф.
- Знаю,- поторопился старик.- Я вам заплачу!
- Разумеется, заплатишь! - усмехнулся Гриф и открыл дверцу грузовой
будки.- Садись, Птицелов!
Старик поспешно забрался в темную, без окон, будку, и машина тронулась.
Если бы подобное случилось не на запретном для него кладбище, Птицелов
совершенно бы не расстроился. Многие торговцы Птичьего рынка промышляли в
кладбищенских парках, несмотря на запрет. Сговорчивые охранники преследовали
гробокопателей, а к птицеловам относились снисходительно. Плати и лови на
здоровье до открытия кладбища. Здесь же старик трясся в будке и ощущал
предательский стук крови в ушах - подскочило давление. Машина несколько раз
повернула, потом долго пробиралась, видимо, по узкой пешеходной дорожке и
наконец остановилась. Птицелов решил, что его привезли в караульное
помещение, однако, когда открылась дверца, он сразу узнал место.
Прямо перед ним была его "собственная" могила... Гриф сел на скамеечку,
поджидая, когда старик выберется наружу.
- Скажи-ка мне, Птицелов, каким образом ты воскрес?- спросил он, глядя на
могильный камень.- Садись рядом, почирикаем!
Этот человек прекрасно знал, с кем разговаривал, и явился на кладбище,
чтобы выследить старика, задержать и привезти сюда. Но что ему нужно?!
- Кто вы такой? Что это означает? - спросил старик, не выдавая себя.
- Это означает нашу конспиративную встречу,- охотно пояснил Гриф и
повертел шеей.- Министерство безопасности, полковник Арчеладзе.
Он вытащил из нагрудного кармана удостоверение, задумчиво постучал им о
крепкий ноготь указательного пальца. Возможно, он был из московских
обрусевших грузин, однако выговор при этом имел странный, малороссийский или
южнорусский.
- Чем обязан?- осторожно поинтересовался Птицелов, не испытывая никакого
доверия к собеседнику.- Я ловил птицу...
- Обязан, Птицелов, обязан,- озабоченно проговорил Гриф.- Со мной можно
говорить открыто и обо всем.
- Я вас не знаю! - отрезал старик.- А таких красных корочек... В палатках
у метро можно купить!
- Зато я знаю тебя! - жестко проклекотал Гриф.- Ты работал начальником
контрольно-ревизионной службы и курировал Третий спецотдел Министерства
финансов СССР. Насколько мне известно, с семьдесят пятого по восемьдесят
девятый. После инфаркта отправляют на пенсию и переводят на нелегальное
положение. Странно, да? Твой предшественник благополучно прожил старость со
своим именем и не скрывался под... могильной плитой. За что такая честь тебе
- могила при жизни, Птицелов?
- Это мне неизвестно,- напряженно вымолвил старик.- Руководству было
виднее...
- А мне известно,- с мягким сарказмом сказал Гриф.- Ты очень хорошо умел
считать золото в граммах, алмазы и бриллианты- в каратах. И ты единственный
кое-что знал такое... Я имею в виду "Кристалл", объект "Гранитный"... Ну и
прочие объекты спецотдела. Да?
- Знал,- вдруг признался Птицелов.- Да нет теперь ни спецотдела, ни
службы. Да и государства нет...
- И золота нет! Старик пожал плечами:
- Естественно... Нет государства, нет и казны...
- Где же она?
- У вас следует спросить- где,- отпарировал старик.- Вы охраняете
государственную безопасность и золотой запас.
- Но ты контролировал перемещение ценностей,- клюнул Гриф.- И всю
информацию держал в руках! Следил за каждым граммом, так?
- Так,- согласился Птицелов.
- И куда же исчезла без малого тысяча тонн? - будто между делом
поинтересовался Гриф.- Если в казне едва насчитали двести сорок.
- Спросите у министра финансов. У бывшего и нынешнего.
- Но они же безбожно врут! - возмутился Гриф.- Мне нужна информация из
первых рук, от непредвзятого человека. И честного! И поэтому я не спрашиваю
документального подтверждения. На слово верю.
Птицелов помолчал, будто бы вспоминая, вздохнул, словно всхлипнул:
- Разбазарили казну... Хлеб в Америке и Канаде на что покупали?
Гриф улыбнулся и похлопал рукой по сухому стариковскому колену.
- Непрофессионально, Птицелов. Это сказки для народонаселения. Я
спрашиваю подлинную информацию, а не пропаганду. Пока работали прииски, мы
могли еще двести лет покупать хлеб и булки с изюмом. Так?.. Куда же
испарился запас?
Старик сгорбился и покачал в руке птичью клетку.
- Если бы я не ловил птиц, вы не нашли бы меня...
- Да уж, голубчик,- подтвердил Гриф.- Тебя хобби сгубило. Начал бы
собирать марки или монеты... И все-таки, Птицелов, придется сказать: когда и
кто в течение последних семи лет получал крупные суммы в золоте. Под каким
предлогом, на какие цели и по чьему распоряжению. Ты визировал все документы
расхода золота и алмазов, тебя министры финансов боялись... Ну?
- Эх, обольстился,- вдруг заговорил Птицелов.- Сколько раз зарекался не
ходить на Ваганьковское... Да птица-то запела чудесная, райская... Никогда
не слышал.
- Ты не про райскую птицу думай,- посоветовал Гриф.- Я спросил тебя: куда
улетела жар-птица? Не валяй дурака, Птицелов. Ты же хочешь спокойно дожить
старость и умереть своей смертью.
- Хочу,- вяло признался старик.
- Вот, хочешь. И синюю птицу хочешь поймать, так?
- Так...- проронил Птицелов и замолчал. Гриф понял, что паузе этой и
конца не будет, зашел с другой стороны:
- Хорошо. А можешь ты объяснить: с какой целью на объект "Гранитный"
однажды ввозили ртуть?
- Ртуть?- переспросил старик и насторожился.- Ее ввозили не однажды... В
складских помещениях собирали золотую пыль, обрабатывали упаковку...
- И на это потребовалось семьдесят шесть тонн ртути?- клюнул Гриф.- Мне
известно: часть золота амальгамировали. Но кто распорядился? Зачем? И куда
потом вывезли амальгаму?
Птицелов молча приблизился к "своей" могиле, поставил клетку на каменную
плиту. Гриф недовольно завертел шеей:
- Ты же понимаешь, тебя уже нет на свете. Нет! Ты мертвец!
- Понимаю,- покивал старик и достал из внутреннего кармана упаковку
нитроглицерина.- Я все понимаю...
Он в задумчивости присел на могилу, но вдруг оживился, воскликнул:
- Боже мой!.. Я же держал в руках!
- Ну-ну! - тоже воспрял Гриф.- Продолжай! Что ты держал в руках?
- Птицу!.. Как же я не догадался? Это был скворец!
- Какой скворец?- проклекотал Гриф.- Только не нужно играть сумасшедшего!
Я знаю, ты в здравом уме и память у тебя исключительная.
- Что же это я?- растерянно и как-то счастливо забормотал Птицелов.- Не
узнал... А это скворец! Наверное, зимовал где-нибудь рядом с райской птицей.
И выучился петь... Другой птицы там не было! Известный пересмешник и
плагиатор! Но как пел, стервец!
Он выдавил таблетку из фольги, покатал красный шарик на ладони, словно
каплю крови, и широким движением забросил себе в рот. Гриф что-то почуял,
сорвался со скамейки, но было поздно...
Старик мгновенно подломился и рухнул на спину, отбросив руки в стороны.
Гримаса
...Поділитися у соцмережах
