Жанр: Драма
Сокровища на земле
...ги.
Горячему чеченцу жить оставалось совсем немного…
О том, что грузовой спецрейс рухнул на подлете к красноярскому аэродрому, Святослав
Людвигович узнал вечером, когда, проснувшись, услышал за спиной испуганный разговор.
Публика заметно сменилась: какие-то рейсы выпустили, какие-то, наоборот, посадили
но метеоусловиям конечных пунктов. В зале ожидания колготились сонные, уставшие от дороги
люди.
— … Дым до неба, черный такой, — рассказывала невидимая женщина. — А когда
поднялись, видим, самолет лежит, на три части разломился. И горит! Мы так через этот дым
и пролетели… Страшно, сил нет! Пятнадцать лет летаю и боюсь! Ходили бы поезда — сроду
не села…
— Вы из Красноярска? — не оборачиваясь, с внутренней дрожью спросил Насадный.
— Нет, из Певека! — отозвалась женщина.
— В Певеке самолет упал?
— Да слава Богу, нет! В Красноярске упал, но говорят, людей мало погибло, грузовой
был…
Их нельзя было считать просто прикомандированной негласной охраной. С таким трудом
достигнутое успокоение рухнуло в один миг…
Это были те самые люди, что спасли его уже однажды в блокадном Питере, найдя босым
и замерзающим в снегу, когда людоеды сняли валенки и отобрали бидон с водой!
Неизвестно как, где и почему, но реально существующие люди…
И надо было согласиться с этим, но призрачное существование, невозможность до конца
понять их образ жизни, тайну предназначения и миссии, ими выполняемой в его конкретной
жизни, — все это выбивало из привычного русла. Академик чувствовал — еще мгновение,
и он начнет беспомощно метаться, а возможно, делать глупости, ибо приступало отчаяние.
Столько лет потратить на поиск и изучение астроблем, все время ощущать затылком
дыхание Космоса, в котором Земля казалась маленькой и уязвимой, зависимой от роковых
случайностей и все время ожидающей катастрофы; отдать столько сил души и разума, дабы
предугадать, спрогнозировать космическую стихию и ее последствия, и вместе с этим— не
знать издревле известного проявления земной жизни, описанного в сказаниях и легендах.
Таинство окружающего мира, правдивое, как детский сон, и реальное, как мечта старца,
— вот что было достойно познания, что могло принести истинное счастье. И никакие
секреты, произведенные изысканиями ума, ничего не стоили по сравнению с этим таинством.
Академик бросил сумку в кресле и пошел разыскивать полярников. Бродил, толкался
среди пассажиров, высматривая оленьи дохи, несколько раз видел высокого чеченца со своей
женщиной — долганкой, судя по орнаменту на унтайках и дошке. Лунообразное лицо ее светилось
от счастья, и горячий жестокий кавказец гарцевал рядом с туповатой улыбкой; можно
было остановить их, предупредить, что смерть ходит за ними с ножом в руке, но Насадный
неожиданно для себя всецело предался фатализму. В сознании вызрело желание не нарушать
хода вещей, логики жизни, табу, наложенное неведомым вершителем судеб.
В дохах и шубах из оленьих шкур и полярного волка в аэропорту оказалось десятки человек,
было легко ошибиться, попасть в неловкое положение, и потому Насадный подходил
к каждому близко, заглядывал в лицо, вызывая тем самым вопросы или просто молчаливое
недоумение. Академик вышел на улицу, прогулялся возле здания, поглядывая на пассажиров
в сумрачном свете фонарей, приблизился к группе каких-то веселых людей возле
уазика
:
полярники исчезли бесследно…
Святослав Людвигович вернулся в зал ожидания, и, пробираясь к своему месту, издалека
заметил, что оно опять занято: в кресле сидел мужчина в лохматой шапке и держал его
сумку на коленях.
— Извините, здесь сижу я, — заявил академик, пробившись к креслам.
— Да, пожалуйста! — подскочил тот. — Очень устали ноги, а сесть некуда… Простите!
И поставив сумку на сиденье, сунул руки в карманы дубленки, нахохлился и побрел
через толпу. Насадный сквозь жесткую ткань прощупал папки с бумагами — все на месте, и
замки
молния
, связанные прочной ниткой, не тронуты…
Внезапно рядом очутился выпивший стюард Кошкин, тоже чем-то напоминающий полярника,
— теперь был обряжен в талабайскую малицу. Встал напротив, держа руки в карманах,
уставился тяжелым взглядом опухших, с синими мешками, глаз, пошевелил кошачьими
усами.
— Ты меня знаешь? Я Кошкин — счастливейший из людей!
— Очень приятно…
— Нет, в самом деле! Опоздал на свой борт, а он гробанулся!
— И правда счастливчик.
— Тогда угости! Закажи мне сто пятьдесят? Коньяку!
— Радуйся без угощения, — отвернулся Насадный, надеясь отвязаться от счастливчика.
— А ты меня не бил? — спросил вдруг тот.
— Нет, не бил, — признался академик.
— Но видел, как меня били? Смотрел?
— Смотрел…
— Значит, и ты бил, — со вздохом определил Кошкин. — Да не бойся, тебя не трону.
Тогда мне всех надо тут… Контрибуция с тебя, дай треху! На коньяк! Мне разогреться надо.
А то у него кровь горячая — у меня пока холодная. Понимаешь? Меня только коньяк берет
— спирт леденит душу…
Вариант был известен: не дать — не отвяжется, а дать мало — подойдет еще несколько
раз, как к старому знакомому. Север есть север…
— Возьми сразу червонец, — Насадный подал деньги. — Гуляй, ты сегодня во второй
раз родился. Действительно, счастливейший из людей.
— Это верно! — Кошкин спрятал червонец, но уходить не спешил, разгладил свои
усы. — Ты знаешь, я бортпроводник по неволе. На самом деле я летчик. Бывший, списанный.
Мне в прошлом году последний талон выстригли. Пришлось идти в стюарды. Не могу
жить без неба!.. И я знаю, что ребята чувствовали в последние мгновения…
— Какие ребята? — невпопад спросил академик.
— Мои ребята… Те, что полетели, а я остался.
— А, да… Прости.
— Миг неотвратимости. Ты испытывал его? Когда знаешь, что жить осталось несколько
секунд…
— Испытывал, — признался Насадный. — В Питере, в блокаду…
Он посмотрел более внимательно, будто давнего знакомого узнать хотел — не узнал…
— В блокаду… Ну да, ясно… А не видел этого чурку? Который бил?
— Видел…
— Я его сегодня обязательно зарежу, — вдруг тоскливо протянул счастливчик. — И
его талабайку тоже. Вот только кровь разогрею и злости наберусь. А то хожу и радуюсь! Надо
человека зарезать, а я радуюсь — вот-вот замурлыкаю от счастья!..
— Может, не нужно резать? — безнадежно спросил Святослав Людвигович. — Они тебе
жизнь спасли. А если бы не стал бить чеченец, и ты бы успел на свой борт?.. Пойди лучше
и выпей с чеченцем мировую. Побратайся…
— Сегодня обязательно побратаюсь, — пообещал стюард, вздыбил усы и пошел, натыкаясь
на пассажиров.
В этот момент открыли Нижнеянск и Чокурдах, объявили посадку. Толпа заметалась,
началось коловращение, крики радости, смех и вдруг — громкий детский плач: из руки невидимого
ребенка вырвался накаченный гелием шар и словно прилип к потолку, медленно
пошевеливаясь от сквозняка. Какие-то парни запрыгали, стараясь схватить нитки, но высоко,
высоко! Люди вокруг махали руками, сопереживали — наверняка из столицы везли эдакое
чудо, берегли всю дорогу, и надо же такому случиться!.. Ребенка тащили на посадку, а он,
глубоко несчастный, уже заливался от щемящего, отчаянного плача. Академик машинально
приподнялся и вдруг услышал знакомый голос:
— Самые памятные дни — дни потерь и разочарований…
Когда полярник в оленьей дохе пришел и сел в освободившееся соседнее кресло, Насадный
не заметил, хотя все было на виду…
— Да, к сожалению, это так, академик. А сейчас и поговорим. Твой рейс объявят через
сорок минут.
— Мне страшно с вами разговаривать, — с трудом признался Насадный. — Самолет
разбился… Вы знали? Знали?.. И не могли остановить?.. Почему он разбился?
— Потому, что начинается фаза Паришу. А ее остановить невозможно.
— Что это значит?
— Фаза оплакивания, скорби, очищения от грехов, — пояснил он. — Фаза трагедий,
катастроф и потрясений. Продлится девятнадцать лет…
— Послушайте, — Святослав Людвигович помотал головой, стряхивая странное оцепенение
мысли, — вы кто? Астролог? Чародей?.. И почему говорите мне — ты? .
— А как говорили те люди, что нашли тебя замерзающим на трамвайных рельсах?
На миг Насадный будто в ледяную воду окунулся — в собственную память. Однако
встряхнул головой и сказал с недовольством:
— Я старше вас… И мы не знакомы. А это полярное панибратство мне не нравится.
— Хорошо, познакомимся еще раз, Насадный. Я Страга Севера.
— Страга?.. Что это значит? Ангел-спаситель?
— А, все-таки вспомнил блокаду!
— Никогда не забывал… Трамвайные пути, мороз и… почки на ветке дерева…
— Хорошо, что помнишь, — промолвил он со вздохом. — Значит, жива душа… Жаль,
как всегда мало времени, и поговорить некогда… Насадный, ты искал Звездную Рану —
свой забытый сад, где побывал однажды. Искал плоды с Древа Жизни, а нашел алмазы. Неужели
это труд твоей жизни? Ведь этого так мало, чтобы почувствовать себя счастливым.
— Мало, — согласился академик, — но и жизнь еще не кончилась.
— Да, по счастливой случайности, — улыбнулся Страга, верно, имея в виду разбившийся
под Красноярском грузовой транспорт. — Я прошу тебя, Насадный, забудь о своем
открытии, оставь потомкам то, что принадлежит им по праву времени. Не наступай на руку
будущим поколениям. Помнишь, как у тебя отняли валенки? Они были земноводными летариями,
им простительно безумство, злая воля и беспощадность. Ты тогда не знал об этом,
бежал за ними, просил вернуть… И плакал, как этот мальчик, выпустивший шар. Пока не
поморозил ноги… Помнишь? Что же ты теперь сам отнимаешь чужое? У детей, которые даже
еще не родились?.. Ты несколько забежал вперед. Балганские алмазы — достояние другой
эпохи. Ты же не последний живешь на земле. И не в последний раз. Неужели ты не почувствовал,
как противится природа?
— Я считал, если силой ума своего мы можем взять что-то у природы — это достояние
нашей эпохи, — изложил академик им самим когда-то выработанную формулу. — Я не ощутил
ее противления…
— В том-то и беда, что не ощутил, — прервал его Страга, — и нашел способ добычи
этих алмазов…
— Нашел, — не без гордости проговорил он.
— Все это замечательно, Насадный, и твой труд не пропадет зря. Им воспользуются
следующие поколения, когда закончится фаза Паришу и после всех потрясений и катастроф
восстановится мир гоев. Власть летариев в России рухнет ровно через девятнадцать лет…
Наполненный летучим газом шар медленно потащило из зала ожидания к выходу —
объявили посадку на задержанный рейс до Черского и открыли дверь.
Почему-то взгляд и мысль академика сосредоточились на этом легком и ранимом
предмете: из оббитого картоном потолка повсюду торчали шляпки гвоздей, куски оборванной
проволоки, остатки каких-то металлических креплений, и он с замиранием души и страхом,
как ребенок, каждое мгновение ждал, что шар вот-вот наткнется и лопнет.
И голос странного собеседника звучал как бы сверху, из-под потолка.
— Ты слышишь меня, Насадный? Через девятнадцать лет, двадцать шестого апреля.
Это будет самая замечательная весна для России, победная весна, как в сорок пятом, помнишь?..
Поэтому верни потомкам то, что им принадлежит. У тебя в сумке есть папка под номером
одиннадцать. Прошито и пронумеровано двести семнадцать страниц… Отдай ее мне.
Насадный сверзился с небес при упоминании об этой папке, ключевой, где были собраны
все расчеты и режимы газовой среды установки
Разряд
, устройство ионизаторов, перепускной
камеры и инжекторной системы.
Он сам назвал ее инжекторной, поскольку было отдаленное сходство с известными
науке инжекторными насосами…
— Отдать?.. То есть как — отдать? Я это сделал… От
Разряда
зависит судьба города!..
Это город будущего! Если вы так заботитесь о грядущих поколениях… Я воплотил мечту!
Вы видели мой город? Я не алмазы искал… Пытался найти гармонию человека и природы,
в самых экстремальных условиях… Вложен труд не одной тысячи смелых, сильных людей!..
Он понимал, что суетится, ведет себя несолидно, однако ничего не мог поделать с руками,
которые лихорадочно ощупывали и рвали замки на сумке, будто руки базарной торговки,
которую собрались ограбить. И крик — ратуйте! — готов уже был вырваться из открытого
рта.
Он никогда не выглядел так беспомощно и жалко…
— Тебе еще представится возможность увидеть, что ты создал, — тихо проговорил
Страга. — И довольно скоро… Но это особый разговор, Насадный. Сейчас я прошу отдать
мне папку под номером одиннадцать. Пойми, мы найдем способ, как ее изъять. Мне нужно,
что бы ты отдал ее сам,
Наконец, он справился с собой, опомнился и ощутил, как прошибло потом.
— Жизнь замрет, если не будет установки. И город умрет… Еще один мертвый город…
— Их скоро будет десятки — мертвых городов, — печально произнес всеведущий собеседник.
— Кощеи боятся холода. Им был нужен Север лишь для того, чтобы руками благородных
людей черпать полезные ископаемые. Сами они никогда не будут жить здесь.
Приматы любят мягкий тропический климат… Я понимаю,
Разряд
и город — твои детища.
Но ты и здесь забежал вперед. В течение всей фазы Паришу нельзя давать в руки безумным
летариям подобные технологии. Мало того, что они отнимут у потомков сокровища
Балганского кратера, но еще используют твое изобретение в качестве оружия. Ты еще не понял,
что изобрел оружие против будущих поколений!
— Оружие?.. Но
Разряд
— установка совершенно… мирного характера, разрушение
твердых пород в ионизированной газовой среде…
— Сознание летариев устроено иначе! — обрезал его Страга Севера. — Все, что способно
разрушать, применяется ими в качестве оружия. Неужели ты в этом не убедился?
Это было не возмущение, а некий конгломерат чувств. Он еще не осознавал до конца,
что происходит, что сейчас с ним делают и во что все это может вылиться. Единственным
цельным, знакомым и пережитым чувством в душе было ощущение несправедливости, точно
такое же, как в детстве, когда у него отобрали валенки.
Сейчас он, как мать, интуитивно пытался защитить свое дитя, которое бесцеремонно
отнимали…
Из толпы наконец появилась его спутница — красивая женщина, бывшая теперь несколько
озабоченной и строгой.
— Это Дара, — представил Страга. — Ты должен помнить ее…
— Нет, не помню, — холодно обронил он. — Я и вас не помню. Тогда, в Питере были
совсем другие люди…
— Разумеется, другие!
— Еще теплится память — уже не плохо, — как-то недружелюбно заметила Дара, сияя
своими огромными глазами.
— Не тяни время, Насадный. Сейчас объявят посадку, — он протянул руку. — Мне
нужна папка под номером одиннадцать.
— Мы могли не предупреждать тебя, — в тон ему сурово проговорила Дара. — Ты бы
обязательно добился места на грузовом рейсе и сейчас бы уже сгорел вместе с документацией
установки. Но мы не сделали этого, потому что ты — сын Людвига. И гений ума твоего
нужен потомкам.
Ее краткая и выразительная речь, а главное суровая северная красота возымели действие.
Академик будто протрезвел.
— Да, простите… Не могу осознать… привыкнуть к мысли, что беседую… нет, контактирую
с необычным миром…
— С обычным, Насадный! — прервала женщина и подала руку. — С обычным и весьма
реальным миром. Можешь прикоснуться, мы не призраки.
И сама коснулась его руки: академик ощутил тепло, вернее, знакомый, согревающий
жар.
— Странное у вас имя, — совсем невпопад сказал он. — Может, все-таки, Дарья?
— Меня зовут Дара, — ответила она сухо и отняла руку.
Страга заговорил тихо и доверительно:
— Некоторое время назад тебе в голову пришла замечательная мысль. Нет ничего таинственнее,
чем окружающий нас мир… Ты ведь забыл об этом, правда? Ты увлекся алмазами,
драгоценными камнями, думал, как извлечь их… И совсем упустил из виду главное —
свой сад, в котором однажды побывал. Помнишь? Тот самый сад, который тебе снился.
— Помню сад, — проговорил Насадный. — Но я утратил смысл поиска. Потому что
это сон. Нельзя всю жизнь верить во сны.
— Отдай папку, Насадный. — потребовала Дара. — Мы тебе и так в нарушение всякой
логики сохранили жизнь. А могли бы изъять, прежде чем ты сядешь в грузовой самолет.
Сейчас хоть и снова блокада, но ты уже не мальчик.
И тут академик совершил действие, которое еще пару часов назад посчитал бы фантастическим:
вынул из сумки папку под номером одиннадцать и вручил полярникам. Это был
некий внутренний порыв, момент бесшабашного отчаяния, когда следует не размышлять, не
разглагольствовать, а шапку об пол. В тот миг он не думал, как станет сдавать документацию
в госкомиссию, как объяснит исчезновение самого важного раздела, можно сказать, сердца
Разряда
.
— Я верну ее через девятнадцать лет, — пообещал Страга Севера и спрятал папку под
доху. — Через несколько дней начинается фаза Паришу. Ты услышишь об этом не здесь и не
от меня. Предупреждаю: начиная с двадцать шестого апреля старайся меньше бывать на
улице и ни в коем случае не уезжай из Ленинграда.
Насадный пропустил это предупреждение мимо ушей. Удар по самолюбию и перспектива,
нарисованная этими людьми, выбили все-таки искру обиды.
— Можно не возвращать, — вымолвил он. — Я помню все расчеты режимов, пропорции
газовой среды… Я все помню! И могу восстановить в любой момент.
— Если ты сделаешь хотя бы попытку, — голос Дары прозвенел над самым ухом, —
лишишься разума. Ты же не хочешь стать юродивым, это не твоя стезя. Не забывай о Звездной
Ране, Насадный. Мы спасли тебе эту жизнь, чтобы ты нашел ее. И еще хотя бы раз сцепил
руки в хороводе… Ты помнишь этот праздник?..
Она еще что-то сказала, но в этот миг из динамиков вырвался голос диспетчера, объявляющего
посадку на задержанные рейсы до Красноярска, и ликующий возглас сотен глоток
заполнил все пространство аэровокзала. Полярники отступили от него, словно давая дорогу.
Страга просто махнул рукой, а Дара взглянула в последний раз своим прекраснопронзительным
взором и обронила тихо, кажется, лишь шевельнула губами, но, несмотря на
гул возбужденных голосов, Насадный ее понял.
— Мы еще встретимся на празднике Радения! И пошла в гущу народа, столпившегося
возле выхода на посадку.
Святослав Людвигович хотел было сразу побежать за ними — будоражил, душил и мучил
конгломерат чувств и воспоминаний! — но с минуту не мог двинуться с места. А когда
вскочил и ринулся следом, впереди неожиданно раздался крик, толпа всколыхнулась и растеклась
по сторонам, образовав свободный полукруг. Насадный потерял полярников из виду,
ибо внезапно оказался в первом ряду: прямо перед ним на полу лежал чеченец, трепещущий
в агонии. Бортпроводник Кошкин стоял рядом с ножом в руке, улыбался и говорил, обращаясь
к пассажирам:
— Ничего, я отсижу! Я же должен хоть немного помучиться! Пострадать! Они же все
погибли в самолете, а я живу!
Чеченец сверкнул глазами, вытянулся и замер. И в тот же миг над головой с оглушительным
треском лопнул детский воздушный шар…
5
Он был очарован этим словом — астроблема, и не было нужды лезть в словари, поскольку
давно и отлично знал, что значит Звездная Рана.
Кто и когда в среде раскольников произнес это магическое название земли обетованной,
рая земного — Беловодье, за давностью столетий установить было невозможно. Одни
говорили, будто есть старообрядческая книга, где описано это место и указано местонахождение,
да только никто такой книги не видел; другие утверждали, что первым указал направление
приснопамятный наставник Филарет, дескать, так и сказал:
Идите и ищите Беловодье,
иначе зовомое Звездная Рана. Ведал Господь, что придется истинным рабам Его пострадать
во славу Его и бросил на землю звезду именем Крест Небесный, и где упала она, там и
сотворился рай земной для страстотерпцев и великих мучеников, блюдящих древлее благочестие.
Промыслил Бог воздать им, но сказал Ищите и обрящете!
Как найдете, так и счастливы
станете
.
Были и третьи, приписывающие слова эти огнепальному Аввакуму, мол, когда его в
сруб посадили и подожгли, откровение было ему. Узрел он в миг последний Богородицу над
собою и слова Ее услышал:
— Прими муки и смерть огненную, аки Сын Мой принял их на кресте. Спасешься сам
и спасешь всех детей благочестивых, кои не за сатаною Никоном пошли — за Христом Богом.
Откроется им земля обетованная, рай земной. Имя ей — Звездная Рана, аще рекут Беловодье.
И будто стал Аввакум кричать из огня, повторяя слова Божьей Матери. Кричал, покуда
пламя не охватило его с головы до ног, но и пылающий, он все одно извещал умеющих слушать.
А услышал его один из стражников именем Петр, накануне тайно благословения попросивший
у гонимого иерея. Услышал, бросил тотчас же секиру и побежал всюду, понес
слово Аввакумово последникам его, и тогда собрались раскольники и пошли искать Звездную
Рану. Одни двинулись на север, в места, где протопоп мученическую смерть принял,
другие отправились на юг, в теплые страны, третьи же, якобы стражником Петром ведомые,
устремились на восток, за Уральский камень. И условились: кто первым найдет — даст
знать, чтобы опять всем вместе собраться уже в Беловодье.
Кто на север и юг пошел, скоро достиг края земли, однако о Звездной Ране никто ни из
самоедов, ни из южных людей не слыхивал. Зато те раскольники, что за камень перевалили,
гонимы были по всему пути — верный признак, что на правильную дорогу встали, вот и
беснуется дьявол: то стражники царевы налетят и плетьми секут всех без разбора, то казаки
окружат странников и откуп требуют — женками и девками, то татарва встретит и не пускает
дальше, мол, не ходите, наши это земли. И все учиняют произвол, насилие и насмешки.
Все пространство от Уральского камня до океана прошли, а там и на север, и на юг ходили
— да тщетно:
то ли грешили дорогой, иногда сопротивление оказывая лиходеям, то ли сослепа никак
места не признают, не зрят Беловодья, не видят на земле Раны, звездой Небесного Креста оставленной.
Расселились по всей Сибири, приросли к тем землям, что Бог послал, но не все
оставили надежды, и тех, кто все еще бродил из конца в конец пространства немерянного,
называть стали странниками — людьми неприкаянными, да твердыми в исполнении заповеди
Богородичной.
Повести эти Сергей Опарин слышал множество раз и в самых немыслимых редакциях,
порой с деталями, от которых оторопь брала. Называли даже имена кержаков, кто находил
Беловодье, да возвращался назад безумцем, так что дороги показать не мог и жить с людьми
не мог, поскольку охватывала его смертная тоска, бес вселялся в душу, и если нельзя было
изгнать его, протащив сквозь потный хомут, то бедолагу живьем сжигали. А то возвращались
оттуда с белым куржаком на бороде и волосах, который не таял ни над огнем, ни в жаркую
погоду. Или приходили совершенно лысые, безбородые — весь волос до одного выпадал
на теле, даже брови, словно огнем опалило. И обезображенные эти люди скоро сами
умирали.
Опарин относил эти рассказы о Звездной Ране к красивым легендам о счастье, которых
было и есть у каждого народа целые сотни. Так уж устроено в мире, так предопределено —
искать некое место, пространство, свободное от влияния зла, воплощением коего сам человек
и является.
Искать счастье — искать убежище от себя самого…
Он бы так и продолжал считать, коли не увидел бы своими глазами слово
астроблема
,
написанное профессором Комлевым полета лет назад. К стыду своему, он даже не подозревал,
что Звездные Раны в самом деле существуют на земле и давно известны. Пусть они
называются проще — метеоритные кратеры, но откуда триста лет назад о них узнали раскольники?
Вычитали в греческих источниках? Услышали от ученых-немцев при дворе Алексея
Михайловича? Почему же тогда так по-русски звучит основа легенды — не поразить отступников
и неверных хотел Господь Небесным Крестом, не наказать огненным гневом или
потопом, а место для страстотерпцев создал, метнув звезду с неба, земной рай? Или это память
более древняя, пришедшая из глубины тысячелетий, когда люди еще прекрасно разбирались
в астрономии, имели полное представление о строении Вселенной и Солнечной системы;
когда не казнили на кострах за то, что кто-то усомнился в плоскости Земли, сказал, что
она круглая да еще и вертится.
Геологу Комлеву, по всей вероятности, подсунули на экспертизу схему геологического
строения квадрата 1441, не указывая географических координат, и он даже по скудным материалам,
сделал предположение — и заметно склонялся к нему! — что это Звездная Рана. А
что, если группа
Абендвайс
разыскивала Беловодье? Да, мистика, поиск магических кристаллов,
и нацисты грешили этим, однако упорно лезли в одну и ту же точку и с немецкой
дотошностью брали образцы и пробы. Не плясали у священного огня, не шаманили и не гадали
по звездам — проводили тщательные научные исследования строго определенной территории
в Сибири.
В Сибири, которую старообрядцы исходили вдоль и поперек, обжили и освоили, отыскивая
Звездную Рану!
Немец! Штандартенфюрер СС — вот кто сейчас бы мог прояснить загадку!
В горячих буднях популярности и успеха Сергей Опарин слегка подзабыл об исчезнувшем
по пути из Костромы в Москву Адольфе фон Шнакенбурге, точнее, под
...Закладка в соц.сетях
