Жанр: Драма
Сокровища на земле
...ть в грот. Мне отчего-то тревожно. Я чувствую, что я тебя
теряю...
Он рассмеялся, встал из-за стола и потуже стянул полотенце на бедрах.
- Ты сейчас выглядишь не как всемогущая и всевидящая Дара. А как девочка
Инга - милая и беспомощная. Ступай к зеркалу! Спокойной ночи!
Мамонт пришел к своей пещере, но прежде чем лечь спать, сел на камень
посередине ручья и опустил ноги в воду. Летний бассейн был закольцован с
этим ручьем, и вода бежала приятная, прохладная. И все равно чего-то не
хватало сегодня в этом кусочке Северного Урала. Он огляделся и внезапно
сообразил - костра! Живого огня, несмотря на парное тепло, исходящее от
земли.
Он походил по парку, обломил несколько сухих сучков, оторвал два
полузасохших листа с пальмы - с топливом во владениях было трудновато. И
все-таки запалил маленький костерок у воды.
А когда он разгорелся и отразился в ручье розовыми брызгами. Мамонт с
радостной печалью вспомнил, что сегодня день Ивана Купалы - праздник
сочетания двух стихий, двух начал - огня и воды. Он сел у костра, обхватил
руками колени и, сжавшись, стал смотреть на угасающее пламя. Конечно, можно
было бы сходить на виллу и принести что-нибудь деревянное, чтобы хватило
хоть до полуночи. А ведь надо бы до утра жечь костер и купаться, как это
было в юности на реке Вятке.
Он хотел дождаться, когда погаснет последний язычок, и уйти в грот, но
чья-то рука опустила в костер большой пучок тонкого хвороста. Он вспыхнул, и
Мамонт поднял глаза вслед за пламенем...
По ту сторону огня стояла Валькирия. Горячий воздух вздымал волосы,
создавая ощущение ее полета.
Он смотрел и боялся, что видение исчезнет, как только прогорит хворост и
упадет пламя. А оно не падало, напротив, поднималось выше, освещая теперь
весь заповедный уголок.
Валькирия не исчезала...
Тогда он подумал, что все это - сон. И чтобы проснуться, сунул руку в
огонь.
И почувствовал ею палящую боль. Валькирия же вышла из-за пламени и
медленно опустилась перед ним на колени. Потом взяла опаленную руку и надела
на пальцы золотой гребень...
Сергей АЛЕКСЕЕВ. Сокровища Валькирии.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
1
На весь окружающий мир и суету человеческую Святослав Людвигович смотрел печально
и безрадостно, как поживший и заезженный конь, поставленный за ненадобностью в
стойло, но пока еще не лишенный сил. Время от времени его приглашали на какие-то заседания
ученых советов, куда он принципиально не ходил, поскольку не желал выглядеть старинной
мебелью, поставленной для антуража; бывало, вызывали на собрания ветерановгеологов,
которые он тоже игнорировал, ибо знал, что, кроме ностальгических и хвастливых
воспоминаний, бутафорского костра в соседнем сквере и походных песен, исполняемых под
гитару старческими голосами, ничего интересного не будет. А еще приходили десятки зазывающих
писем из всевозможных общин, обществ, сект и медитационных центров, которых
расплодилось великое множество и которые стремились заполучить у академика некие
знания
.
В переписку он не вступал и всю почту вместе с присланной литературой связывал в
пачки и складывал на антресолях: бумагу можно было использовать вместо топлива, если
что…
Дважды Насадному предлагали уехать из России: первый раз в Германию, по приглашению
литовской общины — вспомнили, что он родился в Прибалтике, сулили предоставить
бесплатно хорошую квартиру и приличный пансион. Второй раз зазывали в Англию, причем
к нему в Питер специально приезжал представитель компании
Де Бирс
, обещавший обеспечить
достойную, цивилизованную старость. Академик мягко и упрямо отказывался, не выдавая
своих убеждений относительно свободы, капитала и, в частности, хищной волчьей
пасти вышеозначенной фирмы.
И только однажды сорвался, когда ни с того ни с сего в октябре девяносто третьего ему
как старому академику предложили проклясть засевший в
Белом доме
парламент. То ли
спутали с другим старейшим питерским академиком, охотно проклинающим всех, кого ни
предложат, то ли решили, коль он родился в буржуазной Прибалтике, то, следовательно, —
сторонник прогрессивных реформ, расстрелов и западного образа жизни. Что-то вроде латышского
стрелка-наемника в свое время. Возмущенный Святослав Людвигович написал
страстное, гневное письмо и разослал во все газеты, которые знал, но опубликовали его
только в незаметной частной газетенке; в других обозвали
красным фашиствующим академиком
.
После этого Насадный вообще самоустранился от мирской жизни и даже на улицу выходил
лишь с наступлением сумерек, либо в дождливую погоду, когда можно не просто прикрыться
зонтом, а отгородиться им от прохожих. Занять время у него было чем, и увлечение
это давно стало художественным творчеством, к которому он, как всякий творец, относился
щепетильно и страстно.
Лет двадцать назад, когда в камералке института списали и выбросили в металлолом
старинное, еще дореволюционное камнерезное оборудование, Святослав Людвигович перетащил
его к себе на квартиру (просторную, академическую, только что полученную вместе
со званием), отремонтировал, запасся алмазными дисками, пилами и превратил прежний минералогический
музей в мастерскую. Сначала просто изготовлял шлифы — распиливал камни
и до зеркала шлифовал одну поверхность, выявляя таким образом внутренний рисунок и
красоту минерала или куска породы; потом, когда появилось бессмысленное количество
свободного времени, принялся делать крошечные шкатулки и, наконец, творить каменные
панно, размером от спичечного коробка и до метровых полотен. И, как Скупой Рыцарь, никому
не показывал своих произведений ни под каким предлогом. Однако же представителю
Де Бирса
откуда-то было известно об увлечении академика, и он явился под предлогом
взглянуть на шедевры камнерезного искусства.
Насадный сразу же заподозрил, что гость пришел вовсе не за этим, и насторожился, то
есть стал холодным и непроницаемым. В прежние времена он с удовольствием показывал
свой минерало-петрографический музей, давно уже выплеснувшийся из кабинета и растекшийся
по всей квартире: увесистые камни были повсюду — на полу передней, в коридорах,
на кухне и в спальне, а что полегче — в застекленных самодельных шкафах. Рядом с камнями,
а то и вперемешку с ними, лежали книги, брошюры, папки с бумагами и рукописи; лежали
в связках и россыпью, поскольку тоже давно не умещались на полках, так что ходить по
квартире можно было лишь по узким вытоптанным по паркету тропинкам.
В этих же завалах, между двойными стенками шкафов с образцами и книгами, тщательно
оберегаемые от мышей, хранились запасы круп, муки, сахара, спичек и соли — своеобразный
мобзапас. Святослав Людвигович пополнял его чуть ли не еженедельно, покупая
лишний пакет, банку, упаковку продуктов, подлежащих длительному хранению, прятал и
скоро забывал куда, ибо в следующий раз, подыскивая место для очередного пакета, вдруг
обнаруживал старую закладку. Быстрее всего портилась мука — заводился червь или жучок,
однако академик ничего не выбрасывал, аккуратно просеивал, слегка подсаливал мелкой солью
и снова прятал. Он понимал, что это болезненная привычка, мания, но ничего не мог поделать
с собой, поскольку блокада к старости давала знать о себе.
И когда ему предлагали покинуть Питер, в первую очередь он с ужасом и жалостью
смотрел на свои покрытые толстым слоем пыли сокровища и наперед знал, что не оставит
обжитого гнезда, какими бы заманчивыми ни были предложения. После визита представителя
компании
Де Бирс
он вообще перестал впускать кого-либо в дом: отключил звонок, а
когда стучали — не подходил к двери и телефоном пользовался не чаще, чем уличным автоматом.
Он никому не мешал, хотя превратил квартиру в камнерезку: оборудование Насадный
установил в просторной ванной комнате, покрыв пол и стены толстым слоем войлока и звукоизоляционной
плиты. Если входил в эту мастерскую, то и сам отключался от мира, не
внимая ни звонкам, ни стукам.
Этот назойливый, надоедливый стук он услышал, поскольку находился на кухне. Привычно
игнорируя его, Святослав Людвигович сварил кашу и вынес кастрюлю на балкон,
чтоб поскорее остыла. И тут увидел пару: молодого рослого человека в кепке и кожаном
пальто, и с ним — молодую женщину в старомодном плаще-накидке. Они терпеливо гуляли
у подъезда, как двое влюбленных, но изредка поглядывали на окна квартиры академика. Конец
сентября был дождливым, сумрачным и парень продрог, ссутулился и курил, не вынимая
сигарету изо рта, но его подруга словно не замечала холода. По виду это был типичный аспирант
или соискатель, написавший наконец-то кандидатскую к тридцати пяти и теперь
пришедший в сопровождении жены заполучить рецензию академика. Таких за последнее
время побывало с десяток, и Насадный всем отказал, ссылаясь на то, что мнение опального
академика не поможет, а напротив, повредит. Некоторые уходили с благодарностью за такое
откровенное предупреждение, некоторые с тоской в глазах…
Стучали наверняка они, и хотя за расстоянием было не разглядеть лица, Насадному показалось,
что этот парень уже приходил однажды. Академик задержался на балконе, выждал,
пока пара войдет в подъезд. Через полминуты — время, чтобы подняться к двери его квартиры
— стук возобновился.
Насадный пообедал, вымыл посуду и сел в кабинете за работу — парень, на сей раз с
кейсом в руке, все стучал, методично, через короткие промежутки. Обычно терпения у посетителей
хватало на четверть часа, не более, чаще всего уходили, оставшись неизвестными,
или бросали записку в почтовый ящик. Этот проявлял чудеса выдержки, в общей сложности
пробыв под дверью около четырех часов, и все это время работа у академика не клеилась —
отчего-то хандрил компьютер, зависала графическая программа, с помощью которой он составлял
из кусочков будущее каменное полотно. Машина была старая, слабосильная для современных
программ, однако удивительно чувствительная и давала сбои, когда Насадный
был не в настроении или злился. И сейчас у него вдруг слетел файл, где он почти уже выложил
мозаику из полусотни разрозненных деталей. Как только незваные гости ушли, он обрел
душевное равновесие, и все поправилось.
На другой день он попал в осаду с самого утра. В очередной раз, когда стук прекратился
на перекур, у подъезда опять гуляла та же парочка, и парень сегодня показался более хмурым
и решительным. Тогда Святослав Людвигович снял дверь с запоров и чуть приоткрыл.
Гость занес было руку и от неожиданности застыл.
— Чем обязан? — недружелюбно спросил Насадный. — Нужна рецензия?
На полутемной и гулкой лестничной площадке старого питерского дома каждый звук
усиливался, и потому голос прозвучал будто из динамика.
— Нет, мне не нужна рецензия, — ответил пришедший, крепко держа подругу за
руку. — Мы пришли… Мы хотели поговорить с академиком Насадным.
— Я слушаю.
— Моя фамилия — Зимогор, — представился незнакомец. — Олег Павлович Зимогор.
А это моя жена!
— Понимаю, — буркнул академик. — Что вам нужно?
— У вас сейчас включена какая-нибудь электроника? Ну, телевизор, видик, радиоприемник…
Как всегда в подготовительный к собиранию панно период, с утра до вечера работал
компьютер…
— А что? Вы ходячий вирус?
— В какой-то степени… Прошу вас, выключите, тогда мы войдем.
— Если впущу!
— Впустите, пожалуйста, мы же достучались… Насадный сходил в кабинет, выключил
компьютер и впустил гостей. Они сняли плащи, со скрытым любопытством озирая необычное
наполнение квартиры, с удовольствием восприняли, что здесь можно не снимать обуви,
и прошли за хозяином в кабинет.
— Выкладывайте, — холодно проронил академик, знаком указывая на старый диванчик-канапе.
— Простите, что так упорно прорывался в ваш дом, — сказал Зимогор, кося глаз на
шкафы. — У меня нет другого выхода… Я ваш коллега, работал главным геологом, теперь…
начальником экспедиции. Специальной экспедиции в системе военно-инженерных войск.
Недавно назначили…
— Поздравляю, — ухмыльнулся академик. — Ближе к делу.
Гость вызывал чувства не однозначные: глубокое внутреннее упрямство соседствовало
в нем с некоторой интеллигентской растерянностью и несобранностью — качествами, которые
Насадный терпеть не мог. Но жена его была мила. Она отстраненно рассматривала полотна
академика на стенах и, кажется, ничего не слышала.
— Мне известно, вы занимались астроблемами, — сказал гость извиняющимся
тоном. — В сегодняшней литературе практически ничего нет по этому вопросу, серьезного
ничего нет. А закрытые источники почему-то так… закрыты, что не подойти даже через Министерство
обороны.
— Что вас интересует конкретно? — поторопил академик, не любивший долгих прелюдий.
— Балганский метеоритный кратер на Таймыре.
— Я больше не занимаюсь кратерами. Материалы по Таймыру находятся в Министерстве
геологии и Минфине, — отчеканил Насадный. — Ищите там.
— Искал… Но того, что нужно мне, там нет и никогда не было. Меня интересуют ваши
работы по поиску прародины человечества.
Святослав Людвигович взглянул на него иными глазами и вместо скрытого упрямства
увидел нечто иное. Это не имело ничего общего с душевной болезнью; такой свинцовый отблеск
появляется в глазах у совершенно здоровых людей и называется одержимостью.
— Откуда вам стало известно о моих работах? — жестко спросил он.
— От своего приятеля, как говорят, из неофициальных источников.
— Кто ваш приятель?
— Слава… Станислав Конырев. Он тоже геолог по образованию, но сейчас торгует
бензином, строит автозаправки по Московской области.
— А он откуда знает?
— Конырев знает все… За счет своих связей. Вернее, знал. Теперь у него большие проблемы,
его Эксперт… в общем, тяжело заболел. Впрочем, и сам Шейх больше не нуждается
в информации…
Академик понял, что толку не добиться, да и в общем-то было не особенно важно, каким
образом этот одержимый Зимогор узнал о его давнем и почти тайном увлечении. Несколько
месяцев назад у него побывал еще один одержимый — волею судьбы журналист
Сергей Опарин, который тоже пришел спросить о родине человечества. И можно было сделать
двоякий вывод: либо созрела ситуация, если совершенно разные люди вдруг бросились
искать эту родину, либо он сам становится центром притяжения определенного сорта людей,
которых нельзя назвать больными, но и нормальными не назовешь с точки зрения сегодняшнего
меркантильного рыночного времени.
Он сам был таким, однако в отличие от других, умудренный возрастом, осознавал свое
состояние.
— Зачем вам родина человечества, молодой человек? — спросил он точно так же, как
спрашивал журналиста.
— Мне?.. Мне она, если откровенно, не очень-то и нужна. Нет, конечно, все это любопытно,
только я никогда не ставил задачи, не занимался… Ее искали вы. А я случайно… или
не случайно, открыл, вернее, обнаружил эту родину.
— Ездили в Балганский кратер? Или там работаете?
— Нет, не ездил, и на Таймыре никогда не бывал. А что, вы считаете, родина человечества
там?
Академик посмотрел на него, как на обнаглевшего студента.
— А вы с этим не согласны? Зимогор смутился, почувствовав жесткость собеседника,
и, вероятно, от этого только усугубил положение.
— Я исхожу из фактов… Из реальных фактов, имевших место. Вы открыли на Таймыре
алмазы космического происхождения, уникальное, богатейшее месторождение. Построили
там город… Ведь это еще не доказательство, что именно в этом кратере возникла разумная
жизнь. Алмазы — да, их можно пощупать руками… Но даже они возникли… образовались
из земного материала, из графитосодержащих гнейсов. Там нет ничего такого, что бы
указывало на возникновение разумной жизни.
Он слушал весь этот лепет и чувствовал, как теряет терпение.
— Не понимаю… Зачем вы пришли? Говорить мне глупости? Нести младенческий
вздор? Знал бы — не впустил!
— Да нет, как же! Мы принесли вам радостное известие! — неожиданно вмешалась его
жена, сияя от распирающего ее не совсем понятного старику счастья. — Вы всю жизнь мечтали!..
Но судьба сыграла… не совсем добрую шутку. И все равно, счастье вам улыбнулось!
Открыть алмазы… пусть и технические, зато с таким содержанием! России хватило бы на
всю оставшуюся историю… А город?! Я видела только фотографии!.. Стеклянный купол и
тропическая растительность в Арктике вообще потрясает воображение!.. Вам удалось сотворить
мечту! Жаль, что его купили… Вернее, жаль, что продали.
— Что продали? — автоматически спросил Насадный, зацепившись сознанием за последние
слова. — Купол продали?
— Да нет, город. Целиком. С куполом, с аэродромом и всей инфраструктурой.
— Как это — продали? — Святослав Людвигович ощутил, как начинает тупеть, и пошел
в наступление на Зимогора. — Я вас спрашиваю! Кто продал? Кому?!
— Н-не знаю… Сейчас все продают, покупают, — замялся гость, не теряя внутренней
радости. — Вот и ваш город…
— Кто вам такое сказал?!
— Мне?.. Мне сказал Конырев. Он выяснил через своего Эксперта, получил информацию
из первых рук…
— Какого эксперта?!
— Я говорил, у Шейха есть человек в верхах, бывший министр финансов. Да вы наверняка
видели его по телевизору, улыбается…
— Да как можно? — возмущенно перебил его академик. — Это же город! Целый город,
на двадцать тысяч жителей!
— Но он стоял мертвый, брошенный…
— Он был законсервирован! Я сам, сам забивал окна, спускал воду из теплосетей!.. Он
остался стоять, как белый корабль у пирса!..
— И все равно пустой… Да бросьте вы, академик! Я вам покажу такое — сразу все забудете!..
— Бросить? Как это — бросить?! Кто же отважился… — академик окончательно потерял
самообладание. — Нет! Нет! Кто купил?! Кто посмел купить город?!
— Точно не знаю. Конырев говорил, какие-то братья Беленькие. Или общество Белых
Братьев… Я не совсем понял, — Зимогор вдохновился, — если нужно, я уточню. Но вы не
расстраивайтесь, Святослав Людвигович! Я пришел вас утешить! Да!.. Потому что обнаружил
то, что вы искали! И вовсе не там, не на Таймыре!
Насадный глядел на него теперь, как на врага, и лишь старость, физическая слабость и
присутствие здесь его милой жены не позволяли ему взять гостя за шиворот и выкинуть за
дверь. Отчаянная попытка сделать это была бы просто смешной…
Он сел, стиснул кулаки, проговорил с тихой усталостью:
— Уходите отсюда. Пожалуйста… Зимогор не услышал, и его веселость казалась издевательской.
— Сейчас… Одну минуту! — открыл-таки кейс и тут же захлопнул, словно опасался
выпустить птицу. — Знаете, у вас тут компьютер…
— Вы что, ходячий вирус? Я его выключил!
— Нет, солонка пуста, но мало ли что, — озабоченно заговорила жена Зимогора. —
Нужно накрыть системный блок фольгой или сеткой. На всякий случай… Могут полететь
все программы и файлы. У вас есть обыкновенная фольга? Ну, в которой запекают мясо?
— Я не запекаю мясо, — сквозь зубы выдавил академик.
— Вы живете один? — почему-то изумилась она и тут же пожалела. — Это очень грустно
— жить одному…
— Пожалуй, нет! Лучше я отключу и вынесу его в другую комнату, — решил наглый
гость и, отсоединив системный блок, понес его в коридор. — Так будет надежнее!
Святослав Людвигович вскочил с желанием вышвырнуть кейс вслед за ним, однако
внезапная и отчетливая мысль, что Зимогор тут ни при чем, остановила его. Да, он странный,
одержимый, может, даже не совсем здоровый человек, и при этом совершенно не виновен.
Если не считать принесенной им дурной вести о проданном городе…
— Поставил в мастерской! — сообщил он, вбегая в кабинет. — За чугунную станину
камнерезки, не достанет…
— Кто вы? — будто очнувшись, спросил Насадный. — Кто вы такие?
— Я представился, — несколько растерянно проговорил Зимогор. — Геолог, работаю
начальником экспедиции, в системе военно-инженерных войск. А это моя жена…
— Это я понял!.. Зачем пришли? Вернее, с чем? Сказать, что продали мой город?
— Нет, я случайно… открыл Астроблему, метеоритный кратер, который стал родиной
человека.
— Какого человека?
— Человека разумного! Из породы земных! Их еще называют — гои…
Ноги академика подломились. Он грузно осел на шаткий стул и, пожалуй, в третий раз
увидел гостя в новом образе. А тот откинул крышку кейса, отделанного внутри зеленоватой
медной сеткой, достал жестяную коробку из-под чая, бережно поставил на стол и извлек из
нее маленькую стеклянную солонку со стальной дырчатой крышечкой.
— Вот, — заключил Зимогор, — здесь были не алмазы и не золото. Сюда входит всего
десять граммов мелкой соли. При желании можно засыпать сто золотого песка или двести
курчатовия, каких-нибудь актиноидов… Некоторое время здесь находилась манорайская
соль! Невероятно тяжелая — примерно сто семьдесят граммов один кубический сантиметр!
— И где же она, ваша соль?
— Ее отняли, — мгновенно и ненадолго сник странный гость. — В общем, и правильно
сделали… Я не жалею, правда! Но она была!
— Я не знаю, что такое манорайская соль.
—- Правильно, никто этого еще не знает в ученом мире, — засмеялся он. — Но я держал
ее на ладони! Это особое вещество!.. Солнечное! Точнее, метеоритное вещество солнечного
происхождения. Солнечный ядерный взрыв выбросил вместе с протуберанцем часть
расплава… или солнечного тела, монолита. И в космосе возникла комета… Нет, скорее, огненный
астероид, который много миллионов световых лет носился во Вселенной. Пока не
достиг Земли…
— Бред, молодой человек! Вы ничего не понимаете ни в геологии, ни в астрономии, ни
тем более в проблемах
звездных ран
!
Зимогор сглотнул ком, но не обиделся.
— Возможно… Скорее, вы правы, академик. Но в этой солонке была соль!
— Была и сплыла!
— Я сам видел! Держал в руках!.. Нет, все по порядку. Сначала в Манорае я встретил
свою бывшую жену. То есть вот ее! И знаете… все вспомнил и снова влюбился. Вы же видите,
какая она прекрасная!.. Впрочем, что я? Я стал счастливым! Самым счастливым!
— Поздравляю, — буркнул академик. — Не пойму, что вам надо? Встретили и снова
полюбили бывшую жену, счастливы, недавно назначены начальником экспедиции… Что вам
надо, молодой человек? Зачем вам родина человечества?
— Как же! На свете столько несчастных! И стыдно быть счастливым! — с прежним
восторженным трепетом проговорила жена Зимогора. — Но и у вас скоро все образуется…
— Вы что, тоже ищете Беловодье?
— Ничего подобного, мы не ищем. Мы его нашли! — Зимогор поднял на ладони солонку,
как драгоценный камень. — И вот мое доказательство!
— Там дырка от бублика! — Насадный ощущал раздражение: гость все больше напоминал
счастливого идиота.
— Нет, академик! Не дырка! Эта вещичка… напиталась энергией манорайской соли.
Представляете, какой энергетической силы вещество, если одна остаточная действует потрясающе!
Если бы у вас тут остался компьютер, а я поднес к нему… Впрочем, идея! — он залез
на стол грязными ботинками. — Сейчас продемонстрирую! Чтоб не голословно! Смотрите,
подношу к часам солонку!..
Он едва сдерживал ребячий восторг. Циферблат электронных часов на стене вдруг засиял,
после чего секундная стрелка дернулась пару раз, замерла и пошла в обратную сторону…
Альпийский луг, малахитовый от дождя, был разрезан вездеходными гусеницами надвое,
и южная его сторона порядком обезображена техникой, разбросанным оборудованием,
трубами, глубокими шурфами и ямами, тогда как северная, более высокая, оставалась еще
ярко-зеленой и нетронутой. Впрочем, если смотреть сверху, с горы, создавалось впечатление,
что здесь еще не ступала нога человека, поскольку сама буровая установка, трактора,
небольшой экскаватор и вся окружающая площадь были по всем правилам затянуты маскировочными
сетями, которые следовало менять, ибо осенняя желтизна уже побила яркую зелень.
— А что сетями завешались? — засмеялся Конырев. — Смотри, как на фронте!.. От
дождя, что ли?
— От вероятного противника, — буркнул Зимогор.
— Где же он? Невероятный?
— В небе летает…
Сети вряд ли спасали от чужого брошенного с высот космоса взора; тем более от крупного
холодного дождя, который разбиваясь о них, сеялся на землю ровным, бесконечным потоком.
Несмотря на середину сентября и ливень мероприятие называлось —
построить на
морозе
. Все три смены буровиков вместе со старшим мастером, горняки и обслуга стояли в
строю у вагончика и, промокшие насквозь, тихо изнывали. Пять суток не просыхавшие похмельные
мужики страдали от жажды, слизывали бегущую по лицам воду и вряд ли что соображали,
слушая начальственные голоса в монотонном шорохе дождя; чуть бодрее выглядели
молоденькие охранники в камуфлированной форме — отделение внутренних войск, построенное
своим командиром в другой стороне и по собственному усмотрению. Им спирта
перепало меньше, к тому же, подневольные, они еще помнили, что впереди предстоит дембель
и совершенно иная, свободная жизнь.
Конырев, как человек ничем не озабоченный и не отягощенный, напоминал иностранного
туриста — ходил с восторженными глазами, говорил междометиями и часто подносил к
лицу пластиковый пакет, где была спрятана видеокамера. Олег предупредил его, что съемка
тут запрещена, однако невероятно разбогатевший за последние годы на торговле бензином
Шейх давно перешел чер
...Закладка в соц.сетях
