Жанр: Драма
Рассказы
...ственным качествам и презрением к слабости, которую
видел во французской демократии.
70. Жан Эжен Огюст Атге (1856-1927) - французский фотограф, признанный
одним из гениев в истории фотографии. Его впечатляющие работы, в основном,
документируют парижскую жизнь - торговцев, архитектуру, витрины, парки,
кафе и рынки.
71. Скотт Джоплин (1868-1917) - американский композитор и пианист,
знаменитый своими рэгтаймами.
72. Камилль Жакоб Писсарро (1830-1903) - французский импрессионист,
родился на Виргинских островах, в 1855 году переехал в Париж, где изучал
живопись с пейзажистом Камиллем Коро. Начав с участия в Барбизонской
Школе, позднее примкнул к группе художников, развивавших творческие
принципы импрессионизма.
73. Жан Кокто (1889-1963) - французский поэт, романист, драматург,
дизайнер и кинематографист, ведущий участник движения сюрреалистов.
74. Эдуард Вийяр (1868-1940) - французский постимпрессионист, один из
ключевых участников художественной группы почитателей Поля Гогена "Набис"
(1888-1900), преданной радикально антинатуралистической и мистической
теории живописи. После 1900 года работы Вийяра стали более экспансивными и
импрессионистскими, и он переключился, в осномном, на портретную живопись.
75. Бенуа Констан Коклен (1841-1909) - знаменитый французский актер,
полноправный член труппы "Комеди Франсез" в 23 года, величайшим триумфом
которого стала роль Сирано де Бержерака в одноименной пьесе Эдмона Ростана
(1897).
76. Поль Дельво (1897-1994) - бельгийский сюрреалист, прошедший школы
постимпрессионизма и экспрессионизма. Создал свои первые сюрреалистические
работы в 1935 году под влияниемсвоего соотечественника Ренэ Магритта.
Почти все его работы того периода изображают раздетых или полуодетых
женщин, обычно на классического вида площадях и улочках провинциальных
городов. Иногда этих женщин созерцают полностью одетый мужчина, которого
женщины игнорируют. Работы Дельво принадлежат к реалистической ветви
сюрреализма, имеющей корни в живописи Джорджо де Кирико. Формально членом
группы сюрреалистов Дельво никогда не был.
77. Жак Мари Эмиль Лакан (1901-1981) - французский психиатр, считавший
себя строгим последователем Фрейда, но заимствовавший идеи из структурной
лингвистики, оживил среди французских интеллектуалов интерес к Фрейду.
Считал, что приобретение ребенком языка влечет подавление мышления и
чувствования, что позднее может привести к душевным заболеваниям. В 1953
году вместе с последователями был исключен из Международной Ассоциации
Психоанализа за неортодоксальные методы и взгляды, включая, например,
проведение психоаналитического сеанса длительностью менее пяти минут. В
1964 году основал в Париже Фрейдисткую Школу и распустил ее в 1984 г.
после того, как она впала в "отклонения и компромиссы".
78. "Фигаро" (фр.) - старейшая газета Франции, основана в 1854 году, в
1866 г.
стала ежедневной. Во время Второй Мировой войны, когда была введена
цензура, газета не выходила (1942-44). Традиционно придерживается умеренно
правого толка, со скрупулезно независимым штатом репортеров, однако стала
гораздо более консервативной после смены владельцев в 1975 году.
79. Хороший тон (фр.)
80. Висенте Уидобро (1893-1948) - чилийский писатель, знаменосец
авангарда в Латинской Америке ХХ века. Объявив себя отцом "креационизма",
несуществующего движения, призывающего к "поэзии воображения", Уидобро
разрабатывал его в серии афористических манифестов, вроде "Не услужу"
(1914). Он участвовал в жизни парижского литературного авангарда после
Первой Мировой войны, некоторые их множества его книг, опубликованных во
Франции, - на французском языке. Поэмы и романы его полны поразительных
ассоциаций и игривых образов, но критики не считают их выдающимися за
исключением поэмы "Альтазор" (1931).
81. Пьеро делла Франческа (ок.1420-1492) - один из самых выдающихся
художников итальянского Возрождения, работы которого (16 картин и серий)
была заново открыты только в последние сто лет, благодаря тому, что
художник практически никуда не выезжал из своего родного городка Борго
Сансеполькро. В основе его работ - та же гуманистическая философия, что
позднее вскорила флорентийский Ренессанс. Жизнь для него содержала
математические гармонии, олицетворявшие тайны вселенной и позволявшие
человеку заглянуть в разум Бога. Идеальное единство форм делла Франчески -
выражение человеческого совершенства в живописи.
82. Йохан Хёйзинга (1872-1945) - голладский историк, лучше всего
известный своим классическим трудом "Упадок Средневековья" (1919), в
котором анализировал голландскую и французскую культуры XIV-XV вв. "Homo
Ludens" - "Человек играющий: исследование игрового элемента в культуре"
(1938).
83. "Петрушка" (1911) - балет Игоря Федоровича Стравинского (1882-1971).
84. Вацлав Фомич Нижинский (1888-1950) - один из величайших танцоров ХХ
века. В балете Стравинского "Петрушка" он станцевал заглавную роль в 1911
году с труппой Русских Балетов" Сергея Дягилева.
85. "Парижанин" (фр.)
86. Клод Моне (1840-1926) - французский художник, основатель
импрессионизма, запечатлевавший на холсте свою спонтанную реакцию на
пейзажи и сцены на открытом воздухе. Среди нескольких серий его работ -
"Кувшинки" (1899-1925), в которых он исследовал влияние изменяющегося
света и атмосферы на предмет изображения.
87. Джордж Сантаяна George (1863-1952) - американский философ, поэт и
романист, оказавший большое влияние на развитие американской философской
мысли. В своем пятитомном труде "Жизнь разума" (1905-1906) он
систематически развивал свою этическую философию, пытаясь объединить
науку, искусство и религию на натуралистической основе, тем не менее
интерпретируя их в различных, но значимых режимах символизма. Будучи
ведущим членом философской школы критического реализма, развивавшейся в
США в 1920-х годах, Сантаяна утверждал, что реальность целиком и полностью
внешня по отношению к сознанию и познается только выводами, к которым
приходит сознание на основе чувственных данных.
88. Победитель велосипедной гонки "Тур де Франс" 1923 года.
89. "Тетради искусства" (фр.)
90. Анри де Монтерлан (род.1896 - покончил с собой 1972) - точный и
элегантный французский стилист, чьи работы выражают аристократическую и
решительно женоненавистническую точку зрения. Славу ему принесли такие
саркастические романы, как "Тореадоры" (1926), "Холостяки" (1934),
"Девчонки" (1936) и "Жаль женщин" (1936). Более поздние драматические
работы обращены к историческим и религиозным темам. Анри де Монтерлан был
избран во Французскую Академию в 1960 г.
91. "Олимпийцы" (фр.)
92. Поликрат (ум. ок. 522) - самосский тиран.
93. Аристид Майоль (1861-1944) - французский скульптор и график, в
основном известен изображением обнаженных женщин на отдыхе.
94. Бальтус (Бальтазар Клоссовский де Рола, род. 1908) -
польско-французский художник-самоучка, величайший фигуративный художник ХХ
века. Его громадные полотна, радота над которыми занимала иногда по многу
лет, полнятся тревожными подводными течениями, берущими начало из
реальности сна, и часто изображают молоденьких девушек в непривычных,
часто эротических сценах.
95. Как иногда Природа, пробуждая нас, Подсказывает то, что нам дано, -
И гордость горло сводит в тот же час, И верим мы, что Небеса близки (фр.).
96. Здесь - разновидностью микроба (фр.)
97. Жорж Брак (1882-1963) - французский художник, вместе с Пабло
Пикассо основавший течение кубизм.
98. Уолтер Сэвидж Лэндор (1775-1864) - английский поэт и эссеист,
получил признание за свою огромную прозаическую работу "Воображаемые
беседы" (1824-53)
- серию из 152 диалогов известных писателей, государственных мужей и
философов древнего и нового времени. Его яростные республиканские взгляды
отторгли его от английского общества, и большую часть жизни он провел в
Испании и Италии.
99. "Луг" (фр.)
100. Франсис Понже (1899-1988) - один из самых значительных французских
поэтов ХХ века, работы которого вдохновляли многих французских философов,
критиков и художников, включая Жана-Поля Сартра, Филлиппа Соллерса и Жака
Деррида.
101. Современный французский фотограф.
102. Зоологический сад (фр.)
103. Люсьен Леви-Брюль (1857-1939) - французский философ, изучавший
психологию первобытных обществ.
Speaking In Tongues
Лавка Языков
ГАЙ ДАВЕНПОРТ
1830
Из сборника "Двенадцать рассказов"
Перевел М.Немцов
В первую ночь столетия Пьяцци(1) обнаружил планету Цереру.
А я оценил безупречную красоту сицилийского глаза, исполнившего
предсказания Титиуса и Боде(2), чьи математические расчеты указывали на
то, что должна существовать планета, орбита которой будет пролегать между
орбитами Марса и Юпитера, одним ясным утром в Санкт-Петербурге, за
шоколадом с князем Потемкиным-Таврическим.
И кто, как не Джузеппе Пьяцци! Монах, астроном, последователь Караффы,
архиепископа Кьети, позднее ставшего четвертым Паоло(3).
- Похоже на страницу Георгик, сказал я, а князь извлек свой монокль,
дохнул на него и протер большим красным носовым платком.
- Столько всего подходит к кульминации, столько продвигается вперед.
Вот вам христианин - до сих пор вглядывается в свет арабских звезд, как
будто улицы Вавилона по-прежнему запружены быками, верблюдами и клетками с
ослепленными вьюрками. Однако смотрит он в телескоп, построенный
Хершелем(4), и его звездные карты опубликованы академиями. Как у
первооткрывателя, у него - привилегия дать имя новой планете. Cerere,
говорит он. Церера, мать ячменя древней Сицилии.
- Komilfo(5), ответил князь, прихлебывая шоколад.
- Именно. Однако, есть некий виргилический пафос в том, что присвоил он
это древнее имя обломку разбитой планеты. Церера, как я полагаю, - лишь
около пятисот километров в диаметре. Когда в последующие три года открыли
Палладу, Юнону и Весту, стало ясно, что все они, вместе с Церерой, -
останки взорвавшейся целой планеты. Добрый Пьяцци, должно быть,
чувствовал, что смотрит на естественный символ распада того золотого мира,
который религия, исповедуемая им, нерешительно обратила в трагические
руины. Блуждающую звезду именовал язык поэта. Грядет день, дорогой моя
князь, когда астрономы назовут новую звезду Джексоном или присвоят ей
порядковый номер.
- Даже сейчас в Санкт-Петербурге довольно людей, заметил князь, готовых
назвать звезду в честь французской актриски или скаковой лошади.
- Мы, я полагаю, вступаем в век огня.
Я произнес эти слова, не подумав. Они слетели с моего языка, и я сам
услышал их с тем же самым изумлением, что и князь, по-рыбьи приоткрывший
рот.
- Войны? спросил он.
Я кивнул.
- А вы, как я припоминаю, поэт?
- Поэт, ответил я.
Он заметно успокоился. Для любой русской знати в это время все
англичане - обществоведы точно так же, как все немцы - математики, а
итальянцы - скульпторы. "Американский" же - значит торговец хлопком,
методист или сочинитель романов о вьяндоттах(6) и сиу. Тут же -
американский поэт, рассуждающий о звездах с классическими именами,
открытых сицилийскими священниками, и толкующий о свирепых войнах. Я
замечал, как он уже отвергает мою воинственную болтовню как плод
неосведомленного и кипучего ума.
Все мои детство и юность на Северную Америку падали величественные
звездные дожди. Целые ночи напролет фейерверки метеоритов шипели и
вздыхали по всему небу, прежде чем я сочинил свое первое стихотворение о
нове, вспыхнувшей перед взором Тихо Браге(7), и написал свой первый
рассказ о призраке коня, выскочившем из каскада пламени, как только
леониды изобильно пролились на землю - люди уже много столетий такого не
припоминали. Огонь, падающий огонь. Ночь Св. Лаврентия походила на
Четвертое Июля в Вашингтоне, и весь ноябрь серебряные и красные аэролиты,
струившиеся из созвездия Льва, градом сыпались наземь. Два часа в
виргинском небе я наблюдал ракетный огонь - густой, будто снегопад.
Свой первый рассказ, сказал я. Вернее было бы сказать - свой
единственный рассказ. Он произошел из той Германии разума, чьи царственные
министры - барон фон Харденберг (он как раз лежал на смертном одре, когда
Пьяцци впервые заметил Цереру-скиталицу) и тот двойной человек, кто создал
Кота Мурра как Эрнст Теодор Вильгельм Гоффманн(8) (или же сам был создан
им), а Ундину сочинил как Эрнст Теодор Амадей Гоффманн. Ах Господи! а нам
достался Эндрю Джексон(9)!
Однако стихи свои я заимствовал у мира звезд. Огонь Германии - это
свечение дымящихся каровых озер, лунный свет в тумане, двусмысленная
духовность их философии. Германский ум обитает в глубинах подобно Ундине и
обладает когтями подобно Мурру. Как дома он чувствует себя в ночи, ему
снится его жизнь, и живет он в своих сновидениях.
Огонь же арабских звезд холоден и далек, и существует он в бессчетных
лабиринтах замыслов, в чудовищах, выхваченных остриями света, в
туманностях, в утраченных вселенных мерцающей звездной пыли, в мертвых
лунах.
Сказав, что столетие станет веком огня, я, повидимому, думал как о
германском пламени духа, ревущем в материи, так и об арабском огне гораздо
более тонкого горения, различимом далеко не всеми. Не фон Харденберг ли
первым проник в подлинную природу света, когда предпочел переселиться в
ночь? Ночь ведь - не только полумрак земной, падающий наружу, в
пространство, подобно конусу тени.
Она также устремлена внутрь и вниз земли и человека. Он свою ночь обрел
в гротах морских, и богиней его, при всем его благочестии, была русалка.
Хладный пламень ее чешуи станет знаком этого столетия.
Неужели я действительно сказал все это князю Потемкину?
В нашей первой беседе по моем прибытии в Санкт-Петербург он говорил об
электричестве и локомотивах, о водяном паре и часах. Не сможет ли
электричество породить общественную справедливость?
- Ваши рабы в Виргинии, наши крепостные здесь, в Московии, говорил он,
разве машины не освободят их от труда?
Мы обнаружили разломанную Цереру в ту минуту, когда начался век. В
первые три года столетия мы также нашли разбитую Палладу, загубленную
Юнону и ярчайшую из всех четырех потерянных скиталиц - разорванную Весту.
Паллада. Афина, разумная. Она выжила в нас, словно под сенью какой-то
ужасной ненасытной птицы - вороны гуннов или обычного ворона готов. А
Веста и Юнона, невеста и мать - мы отыскали их знаки. Знаки, знаки.
Что за предзнаменование сулят они нам, хотелось мне сказать князю, но
мысли свои я оставил при себе. Церера и Паллада, тело и разум, душа земли
и наша душа.
Юнона, душа чистая, благодатная, зрелая. Веста, душа по-прежнему
таящаяся, сознающая лишь себя самоё, нетронутая, подобная пружине.
И всю жизнь мою звезды сыпались дождем.
Я улыбаюсь, вспоминая свою миссию в то время. Ибо у нас вызывают улыбку
те идеалы, что выходят за пределы нашей юности, которые с возрастом мы
признаем великолепными безрассудствами. Я направлялся на ионический остров
Занте, покатые пастбища которого весной лиловы от гиацинтов. С шестью
своими сестрами лежит он посреди фиолетового моря - Корфу, Санта-Маура,
Кефалония, Итака, Кифера, Паксос.
Мне, кому на глаза наворачивались слезы при виде форсайтии в Виргинии,
суждено было увидеть лилейные поля Левкадии. Мне, слегавшему от любви к
женщинам величественным, будто Юнона, в кринолинах, шотландских шалях и
шляпках, предстоит увидеть гречанок, чьи хлебные волосы обернуты турецкими
тканями, чьи ноги нагие топтали виноград. Isola d'oro!(10)
Не здесь ли облачался он в броню? Ведь именно на Занте восхищенный
английский камердинер и исполненные благоговения сержанты сулиотов
надевали на Байрона наголенники, нагрудник кирасы, бахромчатые эполеты,
zone(11) и шлем с конским хвостом. Никто не произнес вслух Ахиллес, когда
привязывали металлическую пластинку к пяте его ременной сандалии, но иной
мысли у них в умах и возникнуть не могло.
И ведь на Занте молодого лэрда запечатали в его свинцовый гроб.
Не огонь ли пронизывает всю образность Илиады? Пламя и пшеница, ярость
и Церера.
- Mais?(12) выразил свое изумление князь Потемкин. Французское
возражение сорвалось с его обрамленных усами губ словно овечье блеянье.
- Вы проделали весь этот путь до нашей русской столицы ради того, чтобы
просить военной помощи для несчастных греков, ведущих свою войну за
независимость?
Сражаться с турками!
- Сражаться за свободу, ответил я. Elevtheria.
Одиссей Элитис! Маврокордато! Терсица! Фотос Завеллас! Князь осознавал
героику той войны, что греки вели в своих горных редутах и на равнинах,
чьи названия вызывали в памяти множество страниц классической истории.
Россия тоже вступала с турками в битвы невероятной жестокости. Одно имя
Потемкина повергало в ужас все турецкое главнокомандование.
Говорил он с почтением и некоторой hauteur(13), поигрывая кружевными
складками своей рубашки.
В этой же самой комнате сидел мой соотечественник-виргинец Джон
Рэндольф из Роанука(14), потомок Покахонтас, возможно - в кресле Людовика
XV, и альпака его черных брюк выглядела странно на фоне красного дерева и
муарового шелка. И Джоэль Барлоу(15) бывал здесь. Я мысленно видел его -
по-американски угловатого, вне всякого сомнения - в малиновом жилете и
желтом шейном платке.
Под гравюрой Франклина стояла копия гудоновского бюста Вольтера(16).
Мой взор выхватил Энциклопедию Дидро, который, как уверял меня князь,
подчеркивал свою галльское остроумие при московском дворе, шлепая Ее
Императорское Величество Екатерину по ляжке; Афоризмы Бэкона; Ricordi
Гуиччардини(17); Лаппонию Шеффера(18); любопытный труд Линнея Praeludia
Sponsalia Plantarum.
Китайская ваза, высокая, с девочку-подростка, притягивала к себе весь
лучший голубой русский свет, который щедрые окня князя впускали в комнату,
где мы проводили с ним то утро.
Именно избирательное сродство сплетает разрозненные частности нашего
мира в ту искусственную ткань, чью сущность мы воспринимаем как красоту.
Вот эта высокая китайская ваза - ведь как богата она соответствиями! Г-н
Китс подметил справедливое сходство изящной греческой урны с девой в
зябкой чистоте своей непорочности. Разве не грудь Паллады, если верить
преданию, послужила формой первой аттической вазе?
Впервые состояние всеобщей связанности я осознал с запахом жимолости,
когда размышлял над тем, как Сафо ощущала соответствия поразительной
красоты девушки с величественной грацией корабля. Разве корабли не убраны
грудью парусов, не расписаны теми богатыми, смело распахнутыми глазами,
которыми египтяне наделяли Изиду, а эллины - Диану? А помимо этих
волшебных очей на носах своих величественных судов греки рисовали
изогнутого дугой дельфина, рыбу Аполлона, которого связывали с водяной
жизнью чрева.
Сходства, сходства. Слушая, как княгиня Потемкина играет на клавесине
арии из Zauberflоеte(19) Вольфганга Моцарта, я слышал, как душа гота может
повенчаться с дщерями юга, объединив точный расчет немецкой песни с
чистотой итальянской.
Впервые я увидел княгиню Потемкину, когда она выгуливала пару гончих на
фоне фриза берез. Она была гибка, как эти белые деревья, и стройна, как ее
благородные псы.
Предания и романы пространно рассказывали мне о дамах Испании и Италии,
а своими глазами я видел лучезарных англичанок, капризных, томных барышень
Виргинии. О русских же княгинях я знал не больше, чем о дочерях Татарии
или сумрачных королевах Абиссинии.
Подобно строгой и гордой дочери Байрона, Анна Потемкина была
математиком. Она обнаружила странные и необъяснимые узоры среди простых
чисел в том возрасте, когда девицы Ричмонда и Балтимора знают едва ли
больше нескольких танцевальных па вальса, умеют немного вышивать шерстью и
по нашивкам отличают майора от полковника. Одним туманным вечером я узнал,
насколько прекрасно она играет на арфе - высокой серебряной арфе,
сделанной в Равенне, подле которой она сидела с осанкой Пенелопы у
ткацкого станка.
Если на клавесине руки ее плели танец чисел и живо гарцевали сквозь
прогрессии точных разрешений, на струнах арфы ее пальцами владел иной дух.
Здесь она импровизировала, оставляя какую-то мелодию andante, намекавшую
на Аравию, грезить в паузе, уводившей к жаркому arpeggio цыганской
чужеродности.
Княгине было угодно признать мое восхищение, осведомившись о моем
положении в этом мире. Думаю, едва ли я был для нее джентльменом; да и
само понятие "джентльмен" в России неизвестно. Я был никем с неким
подобием вежливых манер.
Тем не менее, одна из способностей гения - заставлять малости заходить
далеко.
Я мимоходом упомянул маркиза де Лафайетта, и, поразившись, она серьезно
кивнула.
- Генерал, знаете ли, - гражданин Соединенных Штатов согласно акту
нашего Конгресса. Я имел честь командовать ополчением во время его визита
в Виргинию.
Она, похоже, испугалась, не затеяла ли она того, чего не сможет
остановить.
Я обмолвился о Томасе Джефферсоне.
- Ах! Джефферсон! Не могли бы вы объяснить на словах, каков он,
effectivement(20)?
- Он несколько походил на гудоновского Вольтера, отважился предположить
я.
Когда я с ним обедал, он был очень стар. Глаза его были добры и суровы.
У него была привычка промакивать уголки глаз большим носовым платком.
- Вы ведь были очень молоды, когда вас представили?
- Это случилось на моем первом году в университете, который он основал.
Ему нравилось приглашать студентов к обеду, всегда по нескольку человек,
чтобы с нами можно было побеседовать.
Я описал ей свои посещения острова Салливэна около Форта Моултри(21),
когда служил в Армии. Это заинтересовало ее больше, нежели государственные
мужи.
Рассказал ей о д-ре Равенеле и его страсти к морской зоологии. В
альбоме, который она принесла, нарисовал ей песчаные доллары(22), черепах,
крабов, множество видов раковин.
Я нарисовал для нее золотого жука(23) Callichroma splendidum.
Изучал ли я в университете математику? Не более, вынужден был признать
я, чем по расписанию занятий полагается инженеру. Она говорила о Фурье и
Марии Гаэтане Агнези.
В отличие от князя, ее брата, она была горячим приверженцем астрономии.
На круглой каменной скамье в саду, с листвой, опадавшей нам на колени, мы
говорили о звездах, о солнце и луне, об эксцентричных орбитах планет.
Афина, рассказывала она мне, в самом мощном из телескопов выглядит не
более, чем золотая звездочка сноски.
Она читала Вольнея, и мы рассуждали о причудливых соотношениях обломков
в безбрежном эфире пространства и руин Персеполиса и Петры, Цереры,
разломанной на части в небесах и в пустынях Турции. Я по памяти читал ей
Озимандию Шелли и грубо переводил на французский.
Ей казалось диковинным, что американца могут так трогать руины
античности, что он может проявлять такой пыл.
- Ваш новый свет, должно быть, напоминает все эти кукольные домики,
только что извлеченные из своих рождественских коробок, где каждый
кирпичик будто только что из печи, каждый камень бел, как снег.
- Mais non, ma princesse(24), отвечал я. Это ваш Санкт-Петербург нов.
Он подобен Венеции в пятнадцатом веке. Ничто здесь не сношено, не
обветшало, еще не тронуто зубом времени.
Объясняйте это, как вам угодно, но стара Америка. Вашингтон Ирвинг
нисколько не романтизирует, когда описывает Нью-Йорк таким же видавшим
виды и выдержанным, как и Амстердам. Видите ли, сама земля эта древня, и
первые американцы, подобно московитянам и финнам, строили из дерева. Эти
ранние строения - братья ковчега.
Мы не привезли с собой таланта поддерживать непрерывность вещей,
поэтому деревенька в Каролинах выглядит на тысячу лет старше французской
деревеньки, в действительности построенной во времена Монтеня.
Несведущий наблюдатель составил бы мнение, что Ричмонд старше Эдинбурга.
Однажды, хмурым ноябрьским днем, мне случилось, навещая родной мой
Бостон, проехаться в экипаже одного приятеля в местечко под названием
Медфорд. Стоял как раз такой день, когда свет, тупой и свинцовый, все же
способен тлеть в лихорадочных желтых и меланхоличных красных красках
опавшей листвы и превращать верхние окна домов в бронзовые зеркала
западных лучей.
В особенности меня поразил один такой дом - массивная старая коробка
особняка о трех или четырех этажах, симметричная, как бабочка, сложенная
из камня, такого же испещренно-серого, как и утес, обрывающийся к морю.
Дом стоял в глубине ильмов, этого благородного дерева Америки, и я бы
охотно предположил, что он так же древен, как детство Шекспира, - и в
самом деле выстроили его еще в те годы, когда Мильтон был юношей, а
Санкт-Петербурга не существовало вовсе.
Он широко известен под названием Ройалл-Хауса - в честь двух Айзеков
Ройаллов, отца и сына, занимавших его в прошлом веке, хотя я нахожу больше
древности тона в имени, под которым он существовал первоначально, в имени,
которым до сих пор пользуется старшее поколение. Его называют Домом Эшеров.
Наше ощущение старины всегда современно. Свету звезд - много сотен лет.
Мы живем в чудесное время феникса древности.
Греческий крестьянин, копавшийся у себя в саду, обнаружил на острове
Мелос, когда мне было одиннадцать лет, ту статую Афродиты, которую маркиз
де Ривьер, посол в Блистательной Порте, и его находчивый секретарь месье
де Марселлюс приобрели для Луврского Дворца, и которую знатоки и
поклонники зовут Венерой Милосской. Она не столь изысканно нага, как
Афродита Киренская, это диво женской красоты, и не столь гибка, как
мраморный торс из Книдоса(25).
Как бы стара она ни была, теперь она принадлежит нашему веку,
обнаружившему ее, больше, чем своему собственному, который мы не в силах
вообразить, а тем паче - поселиться в оном.
- Эти разбитые Венеры - как осыпающиеся кусочки и обломки леди планеты,
разметанные по орбите между Марсом и Юпитером.
- А вы - человек сентиментальный, месье Перри, как-то днем сказала мне
княгиня, равно как и в немалой степени загадочный, даже принимая во
внимание тот факт, что мои иноземные глаза не в состоянии точно
истолковать внешние признаки американца. Почем знать, может быть, ваш
президент сам ходит за покупками и разгуливает по улице в ковров
...Закладка в соц.сетях
