Жанр: Драма
Мария антуанетта
... колье дает ответ; бедняги,
надрывающиеся по десять часов в сутки за пару су, узнают, что возлюбленной
можно подарить бриллианты стоимостью в полтора миллиона, что есть в
королевстве особы, подкупающие дворцы за десять, за двадцать миллионов,
народ же бедствует, терпит нужду. А так как всякий знает, что король, этот
невзыскательный простак, этот мещанин по духу, никакого отношения не имеет к
фантастическим тратам, то все негодование, нарастающее лавинообразно, народ
грозит обрушить на блистательную, расточительную, легкомысленную королеву.
Виновный в государственных долгах найден. Теперь ясно, почему хлеб дорожает,
а налоги растут: потому что эта блудница-мотовка приказывает целую комнату в
Трианоне облицевать бриллиантами, потому что она тайно послала своему брату
Иосифу в Вену для войн сто миллионов, потому что она своих любовников и
любовниц осыпает пенсионами, одаривает доходными должностями, теплыми
местечками. Внезапно найдена причина несчастья, определен виновник
финансовой катастрофы. По всей стране передается новое имя королевы - Мадам
Дефицит. Так зовут ее теперь; словно клеймо, имя это горит на ее плече.
Разрываются тяжелые черные тучи: низвергается ливень брошюр, памфлетов,
писем, предложений, петиций, никогда еще во Франции так много не говорили,
не писали, не проповедовали; народ просыпается. Вернувшиеся из Америки
добровольцы и солдаты в самых глухих деревушках рассказывают о
демократической стране, в которой нет ни короля, ни двора, ни аристократии,
лишь одни граждане, полное равенство и свобода. А разве не сказано
совершенно ясно в "Общественном договоре" Жан-Жака Руссо, а более тонко,
более скрытно в произведениях Вольтера и Дидро, что королевская власть ни в
коем случае не является единственной угодной Богу и лучшей из всех
существующих на земле? Старое, безмолвно склонившееся благоговение впервые с
любопытством приподнимает голву; и аристократия, и народ, и третье сословие
проникаются пока еще не полностью осознанным чувством уверенности в себе.
Тихие перешептывания в масонских ложах, в парламентах провинций постепенно
перерастают в ропот, далеко слышные раскаты грома, в воздухе накапливается
электрический заряд. "Что при этом недуге чудовищно растет, - докладывает
посланник Мерси в Вену, - так это возбуждение умов. Можно сказать, что
агитация постепенно охватила все классы общества и это лихорадочное
беспокойство дает парламенту силы упорствовать в своих требованиях. Трудно
поверить, с какой дерзостью, открыто, даже в общественных местах,
высказываются о короле, принцах и министрах, критикуют их расходы, самыми
черными красками расписывают расточительство двора и настаивают на
необходимости созыва Генеральных штатов, как если бы страна была без
правительства. Какими-либо мерами наказания пресечь эту свободу речи сейчас
уже невозможно, ибо лихорадка стала столь всеобщей. Даже если тысячи людей
бросить в тюрьмы, это не улучшит положения, а ухудшит его, ибо вызовет гнев
народа, восстание при этом вспыхнет непременно".
Теперь всеобщее недовольство уже не нуждается в маске, осторожность ему
не требуется, оно выступает открыто и говорит то, что желает сказать: даже
внешние формы выражения подданнических чувств уже не соблюдаются более.
Когда вскоре после процесса об афере с колье королева впервые появится в
своей ложе, ее так ошикают, что после этого она предпочтет театр не
посещать. Когда мадам Виже-Лебрен захочет выставить в Салоне написанный ею
портрет Марии Антуанетты, вероятность публичных оскорблений этого портрета
Мадам Дефицит окажется столь большой, что портрет придется спешно увезти. В
будуаре, в Зеркальном зале Версаля - всюду Мария Антуанетта чувствует
холодную враждебность уже не за спиной, а открыто, прямо в лицо. Наконец,
она испытывает еще больший позор: лейтенант полиции в туманных выражениях
докладывает королеве, что было бы благоразумно некоторое время не посещать
Париж, ибо если возникнут какие-либо инциденты, то нельзя будет поручиться
за ее безопасность. Все накопившееся возбуждение целой страны лавиной
обрушивается на одного человека, и внезапно королева, очнувшись от
полузабытья беспечности, избитая, исхлестанная шпицрутенами ненависти, пишет
в отчаянии своим последним преданным друзьям: "Что им надо от меня? Что
сделала я им?.."
Чтобы вывести Марию Антуанетту из ее высокомерного апатичного
laisser-aller*, с неба должен ударить гром. Вот сейчас она приходит в себя,
сейчас начинает постепенно отличать дурные советы от хороших, мимо которых
когда-то прошла, начинает понимать, что было упущено, и с присущей ей
нервозной внезапностью явно спешит исправить наиболее раздражающие ошибки.
Прежде всего одним росчерком пера она сокращает свои весьма значительные
личные расходы. Отказывается от услуг мадемуазель Бэртэн, ограничивает траты
на гардероб, на содержание дома, на конюшню, что дает экономию более
миллиона в год. Вместе с банкометами из сална исчезают азартные игры,
прекращается новое строительство в замке Сен-Клу, другие замки с
поспешностью продаются, упраздняется целый ряд ненужных должностей, в первую
очередь должности, занимаемые фаворитами Трианона. Вепрвые Мария Антуанетта
живет, прислушиваясь к тому, что говорят вокруг нее, впервые следует не
велениям старой власти, моде света, а новой моде - общественному мнению. Уже
при первых испытаниях для нее проясняется истинная сущность прежних друзей,
которых она в ущерб своей репутации десятилетиями осыпала благодеяниями, -
эти обиралы совсем не выказывают понимания государственных реформ,
выполняемых за их счет. "Просто невыносимо, - совершенно открыто ропщет один
из этих наглых подхалимов, - жить в стране с такими порядками, когда не
знаешь, будешь ли завтра обладать тем, что принадлежало тебе вчера". Но
Мария Антуанетта не отступает. С тех пор как она смотрит на мир открытыми
глазами, она многое начинает понимать лучше. Она отстраняется от рокового
общества Полиньяк и вновь приближает к себе старых советчиков - Мерси и
давно уже ушедшего на покой Вермона: похоже, что наконец-то, с большим
опозданием, она поняла ценность советов своей матери, императрицы Марии
Терезии.
"Слишком поздно" - эти роковые слова будут теперь ответом на любые ее
усилия. Во всеобщей сумятице все эти маленькие самоотречения остаются
незамеченными, в спешке собираемые крохи экономии исчезают, словно капли в
чудовищной бочке Данаид, в бездонной бочке дефицита. И испуганный двор
начинает понимать, что отдельными, случайными мерами не спастись, нужен
Геркулес, который смог бы наконец откатить колоссальный валун дефицита. Один
министр финансов сменяет другого, но все они обращаются к средствам,
способным помочь лишь на весьма короткое время, к средствам, известным и нам
по практике вчерашнего и сегодняшнего дня иных современных нам
государственных деятелей (история всегда повторяется): колоссальным займам,
создающим видимость оплаты существующих долгов, бесцеремонным обложениям и
огромным налогам, выпуску ассигнаций и переплавке золотой монеты,
обесценивающей ее, то есть инфляции в скрытой форме. Но поскольку в
действительности болезнь обусловлена более глубокими причинами -
неправильным оборотом, нездоровым распределением экономических ценностей
внутри страны, накоплением в руках нескольких десятков феодальных семей
большей части национального богатства - и поскольку финансовые лекари на
хирургическое вмешательство не решаются, бессилие государственной казны
остается хроническим. "Когда расточительство и легкомыслие истощили
королевскую казну, - пишет Мерси, - поднялся крик отчаяния и страха. Тогда
министры финансов обратились к убийственным мерам, таким, например, как
недавний выпуск неполноценной золотой монеты или введение новых налогов. Эти
кратковременные действующие средства слегка и ненадолго уменьшают трудности,
государственные же мужи с поразительной легкостью из положения безысходного
отчаяния переходят в состояние величайшей беспечности. Безусловно, по
бесхозяйственности и злоупотреблениям существующее правительство
перещеголяло старое, и невозможно себе представить, чтобы это состояние
вещей осталось без изменений и далее, обязательно следует ждать катастрофы".
Однако, чем глубже сознает двор приближение краха, тем смятеннее чувствует
он себя. Наконец-то, наконец-то начинают понимать: недостаточно сменить
министров - надо менять систему. Перед самым банкротством уже перестают
требовать от страстно ожидаемого спасителя принадлежности к знатной семье, а
хотят прежде всего, чтобы он - новое понятие для французского двора - был
популярным и внушал доверие этому таинственному, неизвестному и опасному
существу - народу.
Такой человек есть, при дворе его знают, более того, однажды в беде
даже пользовались его советами, хотя он из буржуазной семьи, иностранец,
швейцарец и - что в тысячу раз досаднее - настоящий еретик, кальвинист. Но
министры были тогда не в очень-то большом восторге от этого чужака, и,
поскольку в своем "Compte rendu"* он слишком подробно описал нации их шабаш
ведьм, они быстро избавились от него. На оскорбительно маленьком листке
почтовой бумаги разозленный швейцарец послал тогда королю свое прошение об
отставке; эту непочтительность Людовик XVI не может ему забыть и длительное
время категорически заявляет, а может быть даже клянется, никогда более не
пользоваться услугами Неккера.
Но сейчас, как никогда, Неккер как раз тот человек, без которого не
обойтись; королева наконец-то понимает, как нужен именно ей министр, который
смог бы успокоить этого дико рычащего зверя - общественное мнение. Ей
следует преодолеть внутреннее сопротивление, прежде чем настаивать на своем
выборе, ведь и предыдущий, так быстро потерявший популярность министр Ломени
де Бриэн был призван королем лишь под ее влиянием. Не придется ли ей в
случае повторной неудачи вновь взять ответственность на себя? Но, постоянно
видя своего супруга колеблющимся, она решительно, словно к яду, обращается к
этому опасному человеку. В августе 1788 года вызывает она Неккера к себе в
личный кабинет и использует все искусство убеждать, чтобы склонить
обиженного человека принять ее предложение. В эти минуты Неккер переживает
двойной триумф: королева не призыавает его, а просит и весь народ требует
его. "Да здравствует Неккер!", "Да здравствует король!" - гремит этим
вечером в галереях Версаля, на улицах Парижа, как только становится
известным его назначение.
Лишь королеве недостает мужества принять участие в ликовании; слишком
пугает ее ответственность - взять в неопытные руки руль управления судьбой
страны. И еще, при упоминании имени швейцарца ее охватывает почему-то
необъяснимое предчувствие какой-то беды: инстинкт сильнее разума. "Я трепещу
при мысли, - пишет она в тот же день Мерси, - что это я настояла на его
возвращении. Мой рок - приносить несчастье, и, если вновь коварные интриги
помешают ему осуществить задуманное для спасения королевства или же он
нанесет ущерб авторитету короля, меня возненавидят еще больше".
"Я трепещу при мысли", "Извините мне эту слабость", "Мой рок -
приносить несчастье", "Мне очень важно, чтобы такой добрый и верный друг,
как Вы, поддержал меня в этот момент", - такое мы никогда не встречали в
письмах Марии Антуанетты, никогда не слышали от нее. Этот новый тон - голос
человека, потрясенного до глубины души, это уже не беспечный голос
смеющейся, избалованной молодой женщины. Мария Антуанетта уже отведала
горького яблока с древа познания, теперь и следа нет от ее сомнамбулической
беззаботности, ибо бесстрашен лишь тот, кто не осознает опасности. Только
сейчас она начинает понимать, какую огромную цену надо платить за высокое
положение: впервые ответственность делает такой тяжелой корону - корону,
которую она до сих пор носила, словно модную шляпку от мадемуазель Бэртэн.
Каким нерешительным стал ее шаг, когда она почувствовала глухие
вулканические толчки над зыбкой почвой: не остановиться ли, не отбежать ли
назад? Не лучше ли остаться в стороне от любых активных действий, навсегда
уйти от политики и ее мрачных дел, не принимать более решений, которые
кажутся такими простыми, а приводят к опаснейшим последствиям? Поведение
Марии Антуанетты меняется неузнаваемо. Ранее счастливая в шуме и сутолоке,
она ищет теперь тишины и уединения. Она избегает театра, балов и маскарадов,
она не желает присутствовать в Государственном совете короля; она может
дышать лишь в кругу своих детей. В эту наполненную смехом комнату не
проникает смрад ненависти и зависти. Матерью она чувствует себя увереннее,
чем королевой. С запозданием еще одну тайну открыла для себя разочарованная
женщина: впервые появляется человек, который возбуждает в ней глубокие
чувства, успокаивает смятение, дает ей счастье, появляется настоящий друг,
близкий ей духовно. Казалось бы, теперь все будет хорошо, можно тихо жить в
узком, безыскусном кругу, не испытывать судьбу, этого таинственного
противника, с могуществом и коварством которого она впервые столкнулась.
Но именно теперь, когда ее сердце алчет тишины, барометр времени
указывает на бурю. Именно в тот час, когда Мария Антуанетта увидела свои
ошибки и хочет отступить, чтобы стать незаметной, неумолимая воля
выталкивает ее вперед, бросает в самый водоворот волнующих событий истории.
¶ЛЕТО БОЛЬШИХ РЕШЕНИЙ§
Поставленный королевой в час горьких испытаний у кормила
государственной власти, Неккер решительно направляет корабль против бури. Он
не приспускает боязливо паруса, он не лавирует: полумеры более не помогают,
нужна одна мера - решительная и крайняя - полная переориентация доверия. В
эти последние годы центр тяжести национального доверия уже не в Версале.
Нация не верит более ни обещаниям короля, ни его долговым обязательствам, ни
его ассигнатам, она не надеется более ни на парламент аристократов, ни на
собрание нотаблей. Должен быть создан новый авторитет - хотя бы временный, -
чтобы укрепить кредит, ууменьшить анархию, ибо суровая зима ожесточила
народ; в любой момент отчаяние людских толп, оставивших деревни и голодающих
сейчас в городах, может вылиться в бунт, в мятеж. И, после обычных для него
колебаний, король в последний час решает созвать Генеральные штаты, вот уже
два столетия, по существу, действительно представляющие весь народ. Чтобы с
самого начала лишить преимущества тех, в чьих руках сейчас сосредоточены
богатство и власть, - первое и второе сословия, аристократию и духовенство,
- король по совету Неккера удваивает представительство третьего сословия.
Таким образом обе силы уравниваются, и монарх благодаря этому сохраняет за
собой право окончательного решения. Созыв Национального собрания, уменьшая
ответственность короля, должен усилить его авторитет. Так думает двор.
Но народ думает иначе. Впервые чувствует он себя призванным к
управлению государством и отлично понимает: короли пользуются советом народа
лишь в исключительных случаях, оказавшись в отчаянном положении. Таким
образом, на нацию возлагается чудовищно трудная задача, и создается
положение, которое никогда более не повторится. Народ полон решимости
использовать его. Хмель воодушевления бушует в городах и дервнях, выборы
превращаются во всенародный праздник, собрания становятся очагами
национально-религиозных волнений - как всегда перед большим ураганом,
природа дарит самые многоцветные, самые обманчивые утренние зори. Наконец
начинается приобщение народа к власти. 5 мая 1789 года, в день открытия
Генеральных штатов, Версаль уже более не только резиденция короля, а
столица, мозг, сердце, душа всего государства.
Никогда до сих пор маленький городок Версаль не видал сразу так много
народа, как в этот сверкающий весенний день 1789 года. В штате королевского
двора - четыре тысячи человек, Франция послала почти две тысячи депутатов, а
из Парижа и из сотни других городов, городков, из поместий и замков все
прибывают и прибывают бесчисленные любопытные, желающие принять участие во
всемирно-историческом зрелище. С большим трудом за кошелек золотых удается
снять комнату, за пригоршню дукатов - купить соломенный тюфяк. Сотни
прибывших, не найдя квартиры, спят под арками ворот, многие, несмотря на
проливной дождь, еще ночью встают рядами вдоль дороги, чтобы только не
пропустить такое зерлище. Продукты питания дорожают втрое, вчетверо, наплыв
людей становится непереносимым. Уже сейчас обнаруживается символичность
создавшегося положения: этот крошечный провинциальный городок рассчитан лишь
на одного властелина Франции, не на двух. Один из них вынужден будет в конце
концов освободить место: королевская власть или Наицональное собрание.
Но сначала следует продемонстрировать не раздор, а великое примирение
короля и народа. 4 мая с самого раннего утра благовестят колокола: прежде
чем приступить к государственным делам, должно испросить Господнее
благословение великому начинанию. Весь Париж пришел в Версаль, чтобы
рассказывать потом детям и детям детей об этом дне, о первом дне нового
века. В окнах, с подоконников которых спущены великолепные ковры, теснятся
люди, голова к голове; невзирая на опасность для жизни, гроздбями висят на
дымовых трубах, никто не хочет упустить ни одной подробности грандиозной
процессии. И действительно, она великолепна, эта праздничная демонстрация
сословий; в последний раз двор Версаля развертывает перед зрителями всю свою
роскошь, чтобы убедительно показать народу истинное величие наследственной
власти. В десять утра королевский поезд покидает дворец, впереди верхами
пажи в своих пламенных ливреях, сокольничьи с соколами на поднятых вверх
кулаках, затем, запряженная чудесно украшенными лошадьми с цветными,
колеблющимися султанами на крупах, медленно и величественно катит роскошная,
с застекленными окнами золоченая карета короля. Справа от короля сидит
старший из его братьев, на козлах - младший брат, на заднем сиденье - юные
герцоги Ангулемский, Берри и Бурбон. Ликующие крики "Да здравствует король!"
бурно приветствуют эту первую карету. Отношение ко второй карете, карете с
королевой и принцессами, поражает контрастом: люди встречают карету с
суровым и озлобленным молчанием. Уже в этот утренний час общественное мнение
проводит четкую линию раздела между королем и королевой. Таким же молчанием
встречает толпа и следующие кареты, медленно и торжественно едущие с
остальными членами королевской семьи в церковь Нотр-Дам, где представители
трех сословий, две тысячи человек, каждый с зажженной свечой в руке, ждут
двор, чтобы единой процессией пройти по городу.
Кареты останавливаются у церкви. Вышедшим из них королю, королеве и
двору предстает необычное зрелище. Депутаты от дворянского сословия, хорошо
знакомые им по празднествам и балам, великолепны в своих шелковых, шитых
золотом плащах, поля шляп с белыми перьями дерзко загнуты вверх. Хорошо
знакома им также красочная, яркая роскошь духовенства - пламенеющий пурпур
кардинальских мантий, фиолетовые сутаны епископов; оба сословия, первое и
второе, столетиями верноподданно окружают трон, с давних пор украшают его
празднества. Но что это за толпа людей в подчеркнуто скромной, черной
одежде, с белыми шейными платками, кто они, эти чужие люди, со своими
простыми треуголками, пока еще каждый в отдельности безымянный, кто они, эти
незнакомцы, стоящие перед церковью черной сплоченной массой? Какие мысли
таят эти чужие, никогда ранее не встречавшиеся люди со смелыми, ясными и
даже суровыми взглядами? Король и королева разглядывают противников, сильных
своей спаянностью, не склоняющихся рабски перед королевской четой, не
приветствующих ее криками восторга, упорно, молча ждущих, чтобы на равных
правах с этими разряженными гордецами, с привилегированными и прославленными
особами приступить к делу возрождения нации. Не похожи ли они, в своей
мрачной, черной одежде, своей серьезной, непроницаемой сущностью более на
судей, чем на послушных советчиков? Вероятно, при этой первой встрече с ними
король и королева уже с содроганием предчувствуют свою судьбу.
Но эта первая встреча еще не начало военных действий: перед неизбежной
битвой должен быть установлен час единодушия. Гигантская процессия - две
тысячи человек, каждый с зажженной свечой в руке - степенно и серьезно
проходит короткий путь от церкви до церкви, от Нотр-Дам де Версаль до собора
Св.Людовика, вдоль рядов французских и швейцарских гвардейцев. Над ними -
благовест колоколов, возле них - барабанная дробь, кругом - сверкание шитья
мундиров, и лишь церковное пение священников - единственное, что отличает
это празднество от военного парада.
Длинную процессию возглавляют - последние да будут первыми! - депутаты
от третьего сословия. Они движутся двумя параллельными колоннами, за ними -
депутаты от дворян, затем - депутаты от духовенства. Когда проходят
последние из представителей третьего сословия, в народе возникает (отнюдь не
случайное) движение, зрители разражаются бурными криками ликования. Причина
воодушевления - герцог Орлеанский, человек, изменивший аристократии: принц
крови из демагогических соображений предпочел ряды третьего сословия
королевской семье. Даже короля, шествующего за балдахином со святыми дарами
- их несет архиепископ Парижский в облачении, усыпанном бриллиантами, - не
встречают со столь явным восхищением, как того, кто этим своим поступком
открыто перед народом высказался за Нацию, выступил против королевского
авторитета. Чтобы подчеркнуть эту тайную неприязнь ко двору, иные, едва
приближается к ним Мария Антуанетта, вместо "Vive la Reine!"* нарочито
громко выкрикивают имя ее врага: "Да здравствует герцог Орлеанский!" Сильно
уязвленная этим, Мария Антуанетта приходит в смятение и бледнеет. С трудом
удается ей сохранить внешнюю невозмутимость и пройти весь путь унижения с
высоко поднятой головой.
Однако на следующий день при открытии Национального собания ее ожидает
новое оскорбление. Если появлеие короля в зале вызывает воодушевление, то
при ее появлении наступает гробовое молчание: ледяное молчание встречает ее,
словно пронизывающий сквозняк. "Voila la victime"*, - бормочет Мирабо своему
соседу, и даже самый нейтральный человек из присутствующих в зале -
американец Гавернер Моррис просит своих французских друзей проявить
мужество, нарушить оскорбительное молчание. Но безуспешно. "Королева
плакала, - запишет этот сын свободной нации в своем дневнике, - и ни один
голос не поднялся в ее защиту. Я хотел что-нибудь предпринять, но не имею
права выражать здесь свои чувства. Я тщетно просил своих соседей сделать
это". И, словно на скамье подсудимых, три нескончаемых часа должна королева
Франции сидеть перед представителями народа, не услышав от них ни единого
слова приветствия, не чувствуя ни малейших проявлений уважения или внимания
к себе, и, лишь когда она поднимется после бесконечно длинной речи Неккера,
чтобы вместе с королем покинуть зал, несколько депутатов из сострадания
несмело крикнут: "Vive la Reine!" Тронутая Мария Антуанетта поблагодарит
этих немногих кивком головы, и ее жест вызовет наконец бурю восторженных
кликов всех присутствующих. Но, возвращаясь во дворец, Мария Антуанетта не
переоценивает эти знаки внимания: очень уж отчетливо чувствует она разницу
между нерешительными приветствиями из сострадания и большим, теплым,
волнующим потоком народной любви, которой однажды, когда она только-только
появилась во Франции, покорил ее детское сердце. Теперь она твердо знает,
что великое умиротворение не для нее, начинается битва не на жизнь, а на
смерть.
Всем, кто видел Марию Антуанетту в эти дни, бросается в глаза,
запоминается ее растерянность, встревоженность. При открытии Национального
собрания она, величественная и прекрасная, появляется во всей королевской
роскоши - в фиолетово-бело-серебряном платье, в великолепном головном уборе
из страусовых перьев. Но мадам де Сталь все же замечает печальное выражение
лица и подавленность в поведении королевы - черты, столь чуждые этой обычно
веселой и кокетливой молодой женщине. И действительно, лишь с трудом, ценой
огромного напряжения воли Мария Антуанетта принуждает себя находиться в
Национальном собрании; ее мысли, ее заботы в эти дни совсем в другом месте.
Она знает, что в то время, когда ей приходится часами, по долгу своего
положения, быть а виду у всего народа, в Медоне в маленькой кроватке
мучительно умирает ее старший сын, шестилетний дофин. Уже в прошлом году она
испытала тяжесть утраты одного из своих детей - одиннадцатимесячной
принцессы Софи Беатрис, и вот вторично смерть прокрадывается в детскую за
своей жертвой.
Первые признаки предрасположения к рахиту обнаружились у ее первенца
уже в 1788 году. "Мой старший сын очень беспокоит мен
...Закладка в соц.сетях
