Жанр: Драма
Мария антуанетта
...доброжелательности он восхищается всем, и более
всего тем, что за эту доброжелательность ему оказывают восторженный прием.
Играя двойную роль, находясь между искренностью и фальшью, этот таинственный
характер прекрасно понимает свою раздвоенность и перед отъездом из Парижа
пишет брату: "Ты стоишь большего, чем я, но я больший шарлатан, чем ты, а в
этом мире такое качество очень ценится. Я прост по присущей мне скромности,
однако, подчеркивая эту скромность, пересаливаю намеренно. Я вызвал здесь
восторг, который становится мне даже неприятным. Я доволен поездкой, но
покидаю страну без сожаления, с меня довольно этой роли".
Помимо своего личного успеха Иосиф достигает и поставленной перед ним
политической цели; прежде всего объяснение с зятем по известному вопросу
проходит поразительно легко. Людовик XVI принимает своего шурина приветливо,
сердечно и с полным доверием. Правда, Фридрих Великий дает указание своему
посланнику барону фон Гольцу распространить по всему Парижу фразу, которую
тот услышал однажды от императора Иосифа: "У меня три зятя, и все три -
ничтожества. Первый, в Версале, - слабоумный, тот, который в Неаполе, -
дурак, третий же, герцог Пармский, - болван".
Но на этот раз "скверный сосед" старается напрасно. Людовик XVI не
страдает болезненным самолюбием, подобные булавочные уколы не ранят его,
добродушие надежно защищает короля. Зять и шурин говорят друг с другом
свободно и откровенно; при более близком знакомстве Людовик XVI вызывает у
Иосифа II даже чувство известного человеческого уважения: "Этот человек
слабоволен, но глупым его не назовешь. У него есть определенные знания, свои
суждения и мнения, но физически и духовно он апатичен. Очень разумно
рассуждая, он не имеет, однако, истинного желания углубить свои знания, нет
у него настоящей любознательности, нет еще озарения, нет еще fiat lux*,
материя находится пока что в первобытном состоянии". Спустя несколько дней
король совершенно покорен Иосифом II; они понимают друг друга во всех
политических вопросах, и можно не сомневаться, что императору без труда
удается склонить зятя к некоей секретной операции.
Найти общий язык с Марией Антуанеттой Иосифу труднее. Со смешанным
чувством молодая женщина ожидает приезда своего брата: она счастлива
получить наконец возможность поговорить с кровным, едва ли не самым близким
родственником и одновременно боится того резкого, поучительного тона,
который император любит принимать по отношению к ней. Совсем недавно он
задал ей нагоняй, словно школьнице. "Во что ты вмешиваешься? - писал он ей.
- Одного министра ты смещаешь, другого высылаешь в провинцию, создаешь при
дворе дорого обходящиеся государству должности! Спрашивала ли ты себя хоть
раз, какое у тебя право вмешиваться в дела двора и французской монархии?
Какие знания приобрела ты, чтобы решиться вмешиваться в эти дела, чтобы
возомнить о себе, будто твое мнение может иметь вообще какое-нибудь
значение, и особенно для государства, ведь эта область требует специальных и
глубоких знаний? Молодая, легкомысленная особа, ты дни напролет только и
думаешь о фривольностях, туалетах и развлечениях, ничего не читаешь и
четверти часа в месяц не общаешься с серьезными людьми, не прислушиваешься к
их беседам, никогда ничего не обдумываешь до конца и никогда, я убежден в
этом, не размышляешь о следствиях того, что говоришь или делаешь..." Молодая
изнеженная женщина, избалованная своими придворными в Трианоне, не привыкла
к подобному язвительному менторскому тону, и можно понять ее сердцебиение
при неожиданном докладе гофмаршала о том, что граф фон Фалькенштейн уже
прибыл в Париж и завтра утром явится в Версаль.
Но все обошлось лучше, чем она ожидала. Иосифу II достает такта, чтобы
не метать громы и молнии при первой же встрече после долгой разлуки;
напротив, он расточает ей комплименты по поводу очаровательного вида,
уверяет, что, если б ему пришлось жениться еще раз, он хотел бы, чтобы его
жена походила на его сестру, разыгрывает из себя галантного кавалера. Мария
Терезия и на этот раз верно предсказала, написав несколько раньше своему
посланнику: "Я, собственно, не боюсь, что он станет слишком строгим судьей
ее поведения, скорее я думаю, что красивая и обворожительная королева,
обладая прекрасными манерами и искусством вести остроумный разговор, будет
иметь у него успех, а это должно ему польстить". И действительно, любезность
восхитительно красивой сестры, ее искренняя радость от встречи с ним,
внимание, с которым она его слушает, а с другой стороны, добродушие зятя и
признание, которого он добился в Париже, играя роль скромного властелина, -
все это заставило онеметь неисправимого педанта; не устояв перед полной
миской меда, суровый медведь успокоился. Его первое впечатление скорее
дружелюбное: "Она любезная и нравственная женщина, ей недостает вдумчивости,
но есть моральные устои и положительные душевные качества. К тому же она
наделена также настоящим даром восприятия, сила которого меня часто
поражает. Первое ее побуждение всегда верно, и, если бы она отдалась ему и
немного больше задумывалась, вместо того чтобы во всем уступать легиону
шептунов, окружающих ее, она была бы совершенством. В ней сильна страсть к
развлечениям, и кто эту слабость знает, старается воспользоваться ею в своих
целях, ведь королева постоянно прислушивается к тем, кто знает, как услужить
ей".
На празднествах, которые сестра устраивает в честь гостя, удивительно
скрытный человек, получая от них удовольствие, но не показывая этого, делает
острые и точные наблюдения. Прежде всего он устанавливает, что Мария
Антуанетта "нисколько не любит своего супруга", что она относится к нему с
пренебрежением, равнодушно и неподобающе свысока. Ему не представляет также
большого труда понять всех членов дурного общества "ветрогонов", и в первую
очередь Жюли Полиньяк. Лишь в одном отношении, похоже, он успокаивается.
Иосиф II вздыхает с явным облегчением (вероятно, он боялся самого худшего):
несмотря на кокетничанье с молодыми кавалерами, сестра до сих пор осталась
добродетельной. "По крайней мере до сих пор", - добросовестно добавляет он,
а при такой извращенной морали, которой придерживается ее окружение, это
показывает, что ее поведение в нравственном отношении лучше, чем ее
репутация. Впрочем, он уверен, что о ней болтают пустое и нет оснований к
особым опасениям на будущее; но пару серьезных предостережений,
представляется ему, ей следовало бы дать. Несколько раз он берет в оборот
свою младшую сестру, дело доходит до бурных сцен. Так, однажды он при
свидетелях упрекает ее в том, что она "недостаточно хороша для своего мужа",
или называет настоящим воровским притоном - "un vrai tripot" - салон с
азартными играми ее подруги герцогини Гимэней. Подобные публичные выговоры
ожесточают Марию Антуанетту. Иной раз при встрече между братом и сестрой
происходит серьезная стычка. Детское упрямство молодой женщины не желает
навязываемой опеки и отбивается от нее. Но одновременно внутренне прямая и
искренняя Мария Антуанетта чувствует, как прав во всех своих упреках брат,
как нужен ей, при ее слабохарактерности, такой страж.
Похоже, что окончательного, решающего разговора у брата с сестрой так и
не произошло. Правда, позже, в одном из писем, Иосиф II напоминает Марии
Антуанетте о некоем разговоре между ними, разговоре у каменной скамьи,
однако самого главного, самого важного он ей все же не сказал. За два месяца
Иосиф II увидал всю Францию, он знает об этой стране больше, чем ее
собственный король, и об опасностях, окружающих сестру, больше, чем она
сама. Но он узнал и то, что любое слово, сказанное этой ветреной особе,
улетучивается, что она тотчас же все забывает, в особенности то, что хочет
забыть. Используя свои наблюдения и размышления, император Иосиф составляет
инструкцию и передает ее сестре намеренно в последний час с просьбой
прочесть лишь после его отъезда. Scripta manent*, письменное предостережение
должно в его отсутствие помогать ей.
Из имеющихся в нашем распоряжении документов эта "инструкция" едва ли
не самый интересный, самый содержательный для тех, кто хотел бы понять
характер Марии Антуанетты, ибо Иосиф II пишет его, полный добрых намерений и
без расчетов на личную выгоду. Несколько высокопарный по форме, на наш вкус,
слишком патетичный своей дидактичностью, этот документ в то же время
показывает, каким искусным дипломатом является его составитель; император
Австрии тактичен, никаких правил поведения он не навязывает коолеве Франции.
Иосиф ставит лишь вопрос за вопросом, дает своего рода катехизис, чтобы
подвигнуть эту не желающую думать очаровательную молодую женщину к
размышлениям, к самопознанию, пробудить в ней чувство ответственности. Но
неожиданно эти вопросы становятся обвинением, их, казалось бы, случайная
последовательность - весьма полным перечнем ошибок и промахов Марии
Антуанетты. Прежде всего Иосиф II напоминает сестре, сколько времени уже
потеряно попусту. "Ты взрослый человек, а не ребенок. И нет у тебя никаких
оправданий такому поведению. Чем кончится все это, если ты не возьмешься за
ум?" И сам отвечает с устрашающей прозорливостью: "Бедная женщина,
несчастная королева". Он задает ей вопрос за вопросом, перечисляя все ошибки
в ее поведении; прежде всего острый, холодный луч света падает на ее
отношения с королем: "Действительно ли ты ищешь все удобные случаи?
Отвечаешь ли ты тем чувствам, которые он проявляет к тебе? Не холодна ли ты,
не рассеянна ли, когда он говорит с тобой? Не кажешься ли ты иногда скучной,
не отталкиваешь ли его этим? Как можешь ты желать, чтобы при таком отношении
к нему этот сухой, холодный по своей природе человек приблизился к тебе,
действительно полюбил тебя?" Безжалостно упрекает он ее - опять как бы
спрашивая, на самом же деле обвиняя в том, что она, вместо того чтобы
подчиниться королю, использует его неловкость и слабость, чтобы все
внимание, всю предупредительность общества обратить на себя. "Можешь ли ты
стать действительно необходимой ему? - спрашивает он строже. - Убеждаешь ли
ты его, что никто не любит его более искренне, чем ты, что никто не
принимает ближе, чем ты, к сердцу его славу, его счастье? Подавляешь ли ты
желание иной раз блеснуть в ущерб ему? Жертвуешь ли для него чем-нибудь?
Молчишь ли о его ошибках и слабостях? Прощаешь ли их ему, заставляешь ли
молчать тех, кто решается хотя бы намекнуть на них?"
Страницу за страницей раскрывает перед ней император Иосиф реестр
возможных следствий той безумной страсти к развлечениям, которая поразила
ее: "Думала ли ты хоть раз, какие скверные действия могут оказать и
оказывают на общественное мнение твои связи, твоя дружба с людьми, если они
не безупречны во всех отношениях? Ведь тут невольно возникает подозрение,
что либо ты одобряешь эти скверные обычаи, либо даже сама причастна к ним.
Взвесила ли ты хоть раз все ужасные последствия, к которым может привести
азартная игра из-за плохого общества, из-за трона, который задается этим
обществом? Вспомни хотя бы о вещах, которые ты могла наблюдать собственными
глазами, вспомни, что сам король не играет, и это действует как вызов, когда
ты, единственная во всей семье, придерживаешься такого скверного обычая.
Подумай также хотя бы немного о всех неприятностях, связанных с маскарадами,
со всеми этими дурными похождениями, о которых ты сама рассказывала мне. Я
не могу промолчать: из всех развлечений маскарады, безусловно, самое
неприличное, и прежде всего из-за того, как ты отправляешься на них. Ведь
то, что тебя провожает туда деверь, не меняет положения. Какой смысл
казаться там незнакомкой, изображать из себя неизвестно кого? Ужели ты не
видишь, не понимаешь, что все узнают тебя, а иные говорят такое, что тебе и
слушать-то не подобает, причем делают это преднамеренно, чтобы позабавить
тебя, заставить поверить, что сказано это было непредумышленно. Само место,
где проводятся эти маскарады, имеет очень дурную репутацию. Чего же ты ищешь
там? Маска исключает возможность вести приличный разговор, танцевать там ты
тоже не можешь, к чему же тогда эти похождения, это недостойное поведение,
зачем тебе быть запанибрата с распущенными малыми и девицами, с этими
подонками, слушать двусмысленные речи и, возможно, самой говорить то, чего
не следует? Нет, так вести себя не подобает. Признаюсь тебе, это тот пункт,
из-за которого все люди, любящие тебя и хорошо о тебе думающие, больше всего
возмущаются: король все ночи остается в Версале один, а ты развлекаешься в
обществе парижской сволочи!"
Настойчиво повторяет Иосиф старые наставления матери - Марии Антуанетте
следует наконец взяться за ум! Пусть начнет заниматься понемногу, хотя бы по
два часа в день, не так уж это много, а умнее она станет и рассудительнее на
последующие двадцать два года. И вдруг в длинной проповеди - слова
ясновидца, читать которые без внутреннего содрогания невозможно. Если она не
последует этим советам, пишет Иосиф, то он предвидит тяжелые последствия, и
далее в этой "инструкции" записано дословно: "Я трепещу за тебя, ибо
продолжаться так далее не может; la revolution sera cruelle, si vous ne la
preparez"*. "Революция будет жестокой" - зловещие впервые написанные слова.
Они звучат пророчески, но лишь десятилетие спустя Мария Антуанетта поймет их
смысл.
¶МАТЕРИНСТВО§
С исторической точки зрения это посещение императора Иосифа II как
будто бы незначительный эпизод в жизни Марии Антуанетты, в действительности
же оно определило решающий поворот в судьбе королевы. Уже несколько недель
спустя сказываются результаты разговора императора с Людовиком XVI на
деликатную альковную тему. После операции король с новым мужеством
приступает к исполнению своего супружеского долга. Еще 19 августа 1777 года
Мария Антуанетта сообщает лишь о "un petit mieux". Ее (девственное)
"положение не изменилось", большой приступ еще не увенчался успехом. "Но
меня это не тревожит, - пишет она, - поскольку некоторые улучшения уже
наступили, король стал нежнее, чем до сих пор, а для него это много значит".
И вот 30 августа наконец, наконец-то победно звучат фанфары; впервые после
бесчисленных поражений в течение этой семилетней войны Эроса nonchalant
mari* берет штурмом совсем незащищенную крепость. "Я счастлива, как никогда
не была до сих пор, - спешит сообщить матери Мария Антуанетта. - Вот уже
восемь дней, как мой брак стал полноценным; вчера было второе посещение, еще
более удачное, чем в первый раз. Сначала я решила тотчас же отправить
курьера моей дорогой матушке, но потом испугалась, ведь это может вызвать
слишком много болтовни и привлечь ненужное внимание, а мне хотелось бы
прежде самой быть полностью уверенной в моем деле. Мне кажется, я еще не
беременна, но теперь у меня по крайней мере есть надежда забеременеть в
любой момент". Впрочем, эта замечательная перемена очень скоро перестанет
быть тайной. Наиболее хорошо информированный испанский посланник сообщает
своему правительству даже дату этого великого дня (25 августа), присовокупив
к своему докладу: "Поскольку это сообщение чрезвычайно интересно и имеет
государственное значение, я беседовал по данному поводу порознь с министрами
Морепа и Верженом, и каждый подтвердил одни и те же обстоятельства.
Впрочем, точно известно, что король сообщил об этом одной из своих
тетушек и с большой откровенностью добавил: "Мне очень нравится этот вид
развлечения, и я сожалею, что так долго не знал о нем". Его величество
сейчас много жизнерадостнее, чем до сих пор, а у королевы теперь чаще, чем
раньше, наблюдаются под глазами темные круги". Но изъявления радости молодой
женщины по поводу отменного супруга оказываются преждевременными, ибо "этому
виду развлечения" Людовик отдается не так ревностно, как охоте, и уже десять
дней спустя Мария Антуанетта снова сетует в письме к матери: "Король не
любит спать вдвоем. Я всячески пытаюсь побудить его не отказываться по
крайней мере совсем от такого общения. Иногда он проводит ночь у меня, и мне
кажется, не стоит мучить его, настаивая на более частых посещениях". Мать
слушает это без большого удовольствия, поскольку рассматривает этот пункт
как крайне essentiell*, однако соглашается с тактичной дочерью:
действительно, ей не следует наседать на супруга, но часы сна королевы
должны быть теми же, что и у короля.
Так горячо, так страстно ожидаемое в Вене сообщение о наступившей
беременности все еще заставляет себя ждать, и лишь в апреле нетерпеливая
жена полагает, что наконец-то ее сокровенное желание осуществлено. Уже при
первых признаках Мария Антуанетта хочет немедленно отправить своей матери
курьера, однако лейб-медик, готовый держать пари на тысячу луидоров, что
королева права, все же советует ей пока не делать этого. 5 мая осторожный
Мерси сообщает о беременности как о достоверном факте. После того как 31
июля в половине одиннадцатого вечера королева чувствует первые движения
ребенка, 4 августа при дворе официально объявляется о беременности... "С тех
пор дитя шевелится часто, и мне это доставляет огромную радость", - пишет
императрице счастливая дочь. Она все время находится в прекрасном
расположении духа, и ей доставляет удовольствие безыскусно подшучивать над
своим несколько запоздало выдержавшим испытание супругом. Она подходит к
королю, притворяется оскорбленной и говорит ему обиженно: "Сир, я должна
пожаловаться на одного вашего подданного. Он оказался столь дерзким, что
осмелился толкать меня в живот". Не сразу понимает шутку этот
увалень-король, но, поняв, довольный, смеется. Он обнимает жену, гордый и
несколько сконфуженный столь убедительным подтверждением поздновато
проявившихся в нем мужских достоинств.
Начинаются различные официальные церемонии. В церквах поют "Tedeum"*,
парламент посылает свои поздравления. Архиепископ Парижский дает
распоряжение служить молебны о счастливом течении беременности; с
чрезвычайной тщательностью подыскивается кормилица для ожидаемого
королевского ребенка, к раздаче бедным держат наготове 100 тысяч ливров. Все
крайне напряжены в ожидании великого события, не только лейб-акушер, для
которого эти роды - своеобразная игра "орел-решка", ведь его ждет пенсион в
40 тысяч ливров, если родится престолонаследник, и всего лишь в 10 тысяч,
если принцесса. Возбужденный до предела двор предвкушает давно обещанное
представление: ведь по обычаям, освященным столетиями, роды королевы Франции
- не частное, не семейное дело. По древним правилам они должны протекать в
присутствии всех принцев и принцесс, под наблюдением всего двора. Каждый
член королевской семьи, многие высшие сановники имеют право при родах
присутствовать в комнате роженицы, и никому даже в голову не приходит
отказаться от этой варварской привилегии, вредной для здоровья королевы. Из
всех провинций страны, из самых отдаленных замков съезжаются любопытные,
самые маленькие мансарды в крошечном городке Версале набиты до отказа,
огромный наплыв людей втрое увеличивает цены на продовольствие. Но королева
заставляет нежеланных гостей подождать. Наконец ночью 18 дкабря во дворце
звонит колокольчик - роды начались. Первой в комнату роженицы стремительно
вбегает мадам де Ламбаль, за ней, в большом возбуждении, все статс-дамы. В
три ночи будят короля, принцев и принцесс, пажи и гвардейцы вскакивают на
коней и бешено мчатся во весь опор в Париж, в Сен-Клу, чтобы все те, в чьих
жилах течет королевская кровь и кто имеет титул принца, могли бы
своевременно попасть в Версаль, стать свидетелями чрезвычайного события.
Набат пока еще молчит, из пушек пока еще не палят.
Лейб-медик громким голосом возвещает, что роды у королевы начались; вся
толпа аристократов с шумом вваливается в комнату роженицы; плотно набившись
в узком покое, усаживаются зрители вокруг постели в кресла, строго
придерживаясь табели о рангах. Не нашедшие себе места в первых рядах встают
сзади на стулья или скамейки, чтобы, Боже упаси, не пропустить ни одного
движения, ни одного стона терзаемой страданиями женщины. Воздух в закрытом
помещении становится все более спертым от дыхания, от испарений без малого
пятидесяти человек, от острого запаха уксуса и эссенций. Но никто не откроет
окна, никто не оставит своего места, семь полных часов длится публичная
пытка. Наконец в половине двенадцатого пополудни Мария Антуанетта дает жизнь
ребенку - helas!* - дочери. Отпрыска короля благоговейно переносят в смежные
покои, чтобы искупать его и тотчас же передать на попечение нянюшек.
Взволнованный и гордый, король следует за ребенком, чтобы полюбоваться
несколько припозднившимися трудами своих чресел, за ним теснится двор,
любопытный, как всегда. И вдруг неожиданно раздается резкий приказ акушера:
"Воздуха, горячей воды! Нужно немедленно пустить кровь". Внезапно королеве в
голову ударила кровь; в обмороке, задыхающаяся в спертом воздухе и,
вероятно, также от усилий подавить боль в присутствии полусотни любопытных
зевак, лежит она, недвижимая, хрипя в подушки. Всех охватывает ужас. Король
распахивает окно, возникает беспорядочная беготня. А горячей воды все нет и
нет. О строжайшем соблюдении средневекового церемониала при родах придворные
подхалимы позаботились, а вот о необходимом в этом случае - о горячей воде -
позабыли. Хирург решается на кровопускание без каких-либо приготовлений.
Струя крови бьет из вены ноги, и вскоре королева открывает глаза, она
спасена. Лишь сейчас разражается буря восторга, и колокола торжественно
возвещают стране радостную весть.
Страданиям женщины пришел конец, начинается счастье материнства!
Правда, радость неполная - салют из двадцати одного залпа, а не из ста
одного, как было бы при рождении престолонаследника, но все же Версаль и
Париж ликуют. Во все страны Европы разосланы эстафеты. По всей Франции
раздаются милостыни, заключенных освобождают из тюрем и долговых ям, сто пар
обрученных молодых людей устраивают свадьбы за счет короля, одарившего их
гардеробом и приданым. Когда королева после родов появится в Нотр-Дам, сто
пар счастливцев - министр полиции подобрал особенно красивых - будут ждать
ее там и приветствовать как свою благодетельницу. Люд Парижа любуется
фейерверком, праздничным освещением города. Вино, бьющее из фонтанов,
раздача хлеба и мяса, свободный вход в Комеди Франсез: король предоставляет
свою ложу угольщикам, королева - рыночным торговкам рыбой - и бедные имеют
право отпраздновать это событие. Кажется, все довольны и счастливы, Людовик
XVI, новоявленный отец, мог бы стать веселым, уверенным в себе человеком, а
молодая мать, королева, - счастливой, серьезной, достойной всяческих похвал
женщиной: большое препятствие устранено, брак укреплен и упрочен. Родители,
двор и вся страна должны радоваться, и они действительно радуются,
празднества и развлечения следуют друг за другом.
Лишь один человек не очень удовлетворен. Это Мария Терезия. Хотя
положение любимой дочки с рождением внучки, по-видимому, и улучшается, но
все же этого недостаточно. Как императрица, как политик на события,
определяющие личное, семейное счастье, она смотрит прежде всего с учетом
династических интересов, ее волнует вопрос сохранения династии: "Нам
непременно нужен дофин, престолонаследник". Словно литанию, непрерывно
повторяет она одно и то же, умоляя дочь не быть легкомысленной, избегать lit
a part. И когда снова проходит месяц за месяцем, а беременность не
наступает, она просто-напросто сердится на Марию Антуанетту за то, что та
так скверно использует свои супружеские ночи. "Король рано ложится спать и
рано встает, королева же, наоборот, ложится поздно, как тут ждать хорошего?
Если так будет продолжаться и далее, на успех надеяться нечего". Все более
настойчивыми становятся ее письма: "До сих пор я сдерживалась, теперь же
буду навязчивой; в твоем положении было бы преступлением не иметь много
детей". Только это ей хотелось бы увидеть, только до этого дожить: "Я
нетерпелива - в моем возрасте некогда долго ждать".
Но она не увидит будущего короля Франции, в жилах которого текла бы ее,
габсбургская, кровь. Этой последней радости ей не суждено дождаться.
Следующая беременность Марии Антуанетты прерывается. Неосторожное,
порывистое движение, которое она сделала, закрывая окошко кареты, приводит к
выкидышу. Мария Терезия не дождется столь страстно ожидаемого ею внука, не
дождется даже следующей, третьей беременности своей дочери. 29 ноября 1780
года она умирает от воспаления легких. Давно разочарованная в жизни женщина
имела лишь два желания. Она хотела увидеть внука, рожденного ее дочерью для
фарнцузского престола, - в этом судьба ей отказала. Она не хотела дожить до
тех дней, когда ее собственный самый любимый ребенок из-за сумасбродства и
безрассудства окажется ввергнутым в пучину бедствий, - эту мольбу набожно
...Закладка в соц.сетях
