Жанр: Драма
Рассказы о патере Брауне
...ак-то двоятся для меня, словно это уже
было когда-то. Вам никогда так не казалось?
- Надеюсь, вы не буйнопомешанный? - осведомился Вернер.
Но Фишер рассеянно глядел на гигантские золотые фигуры и
коричнево-красный узор, испещрявший стены Потом снова взглянул на Вернера и
сказал:
- Мне все кажется, что это уже было, в этой самой украшенной шпалерами
комнате, и мы с вами - два призрака, вернувшиеся на старое место. Только
там, где сидите вы, сидел помещик Гокер, а там, где стою я, стояли вы. - Он
помолчал секунду, потом прибавил просто: - И еще мне кажется, что я
шантажист.
- Если вы шантажист, - сказал сэр Франсис, - обещаю вам, что вы
попадете в тюрьму.
Но на лицо его легла тень, словно отблеск зеленого напитка, мерцавшего
в бокале. Фишер пристально посмотрел на него и сказал спокойно:
- Шантажисты не всегда попадают в тюрьму. Иногда они попадают в
парламент. Но, хотя парламент и без того гниет, вы в него не попадете. Я не
так преступен, как были вы, когда торговались с преступником. Вы принудили
помещика отказаться от поместья. Я же прошу вас отказаться только от места в
парламенте.
Сэр Франсис Вернер вскочил и окинул взглядом старинные шпалеры в
поисках звонка.
- Где Эшер? - крикнул он, побледнев.
- А кто такой Эшер? - кротко спросил Хорн. - Интересно, много ли он
знает?
Рука Вернера выпустила шнур сонетки, глаза его налились кровью, и,
постояв минуту, он выскочил из комнаты. Фишер удалился так нее, как вошел;
не найдя Эшера, он сам открыл парадную дверь и направился в город.
Вечером того же дня, прихватив с собою фонарь, он вернулся один в
темный парк, чтобы прибавить последние звенья к цепи своих обвинений. Он
многого еще не знал, но думал, что знает, где найти недостающие сведения.
Надвигалась темная и бурная ночь, и дыра в стене была чернее черного, а чаща
деревьев стала еще гуще и мрачнее. Пустынное озеро, серые урны и статуи
наводили уныние даже днем, ночью же, перед бурей, казалось, что ты пришел к
Ахерону[1] в стране погибших душ. Осторожно ступая по камням, Фишер все
дальше и дальше углублялся в бездны тьмы, откуда уже не докричишься до
страны живых. Озеро стало больше моря; черная, густая, вязкая вода дремала
жутко и спокойно, словно смыла весь мир. Все двоилось, как в кошмаре, и
Фишер очень обрадовался, что наконец дошел до заброшенного островка. Он
узнал его по нависшему над ним сверхъестественному безмолвию; ему
показалось, что шел он туда несколько лет.
1 Ахерон - в греческой мифологии "река вечных страданий" через которую
должны переплывать души умерших.
Он взял себя в руки и, успокоившись, остановился под темным драконовым
деревом, чтобы зажечь фонарь, а потом направился к двери храма. Засовы не
были заложены, и ему почудилось, что дверь приоткрыта. Однако,
присмотревшись, он понял, что это просто обман зрения: свет падал теперь под
другим углом. Он стал внимательно исследовать ржавые болты и петли, как
вдруг почувствовал, что очень близко, над самой головой, что-то есть. Что-то
свисало с дерева - но то была не обломанная ветка. Он замер и похолодел, то
были человеческие ноги, может быть, ноги мертвеца; но почти сразу понял, что
ошибся. Человек - безусловно, живой - взмахнул ногами, спрыгнул и шагнул к
непрошеному гостю. В ту же секунду ожили еще три или четыре дерева. Пять или
шесть существ вывалились из странных гнезд. Ему показалось, что остров кишит
обезьянами, но они бросились на него, схватили - и он понял, что это люди.
Он ударил переднего фонарем по лицу - тот упал и покатился по скользкой
траве, но фонарь разбился, погас, и стало совсем темно. Второго человека
Фишер швырнул о стену, и тот тоже упал. Третий и четвертый схватили Фишера
за ноги и, как он ни отбивался, понесли к двери. Даже в суматохе драки он
заметил, что дверь открыта. Кто-то руководил бандитами изнутри.
Войдя в дом, они швырнули его не то на скамью, не то на кровать, но он
не ушибся, а упал на мягкие подушки. Бандиты обращались с ним очень грубо,
вероятно, в спешке, и не успел он приподняться, как они кинулись к двери.
Кто бы ни были эти люди, они бесчинствовали с явной неохотой и хотели
поскорей отделаться. У Фишера мелькнула мысль, что настоящие преступники
вряд ли впали бы в такую панику. Тяжелая дверь захлопнулась, заскрипели
засовы, и застучали по камням быстрые шаги И все-таки Фишер успел сделать
то, что хотел. Подняться он не мог, но он вытянул ногу и зацепил ею, как
крюком, за лодыжку последнего из выбегавших. Тот споткнулся, опрокинулся
навзничь на пол тюрьмы, и тут захлопнулась дверь. Его сообщники не
сообразили в спешке, что потеряли одного из своих.
Человек вскочил и отчаянно забарабанил в дверь руками и ногами. К
Фишеру вернулось чувство юмора, он сел на диван небрежно, как всегда, и,
слушая, как узник дубасит в дверь тюрьмы, задумался над новой загадкой.
Если человек хочет позвать товарищей, он не только колотит в дверь, но
и кричит. Этот же барабанил вовсю руками и ногами, но из горла его не
вылетело ни единого звука. В чем тут дело? Сначала Фишер подумал, что ему
заткнули рот, но это было нелепо. Потом ему пришла в голову другая мысль а
может, с ним немой? Он не мог понять, почему это так гнусно, но ему стало
совсем не по себе. Ему было как-то жутко остаться взаперти с глухонемым,
словно эта болезнь постыдна, связана с другими ужасными уродствами. Словно
тот, кого он не видел в темноте, слишком страшен, чтобы выйти на свет.
И тут его озарила здравая мысль. Все очень просто и довольно занятно.
Человек молчит, потому что боится, как бы его не узнали по голосу. Он
надеется уйти из этого темного места раньше, чем Фишер разгадает, кто он.
Так кто же он? Несомненно одно: он - один из четырех или пяти человек, с
которыми Фишер имел дело в этих местах в связи с последними странными
событиями
- Интересно, кто же вы такой... - сказал он вслух, лениво и любезно,
как всегда. - Вряд ли стоит вас душить, чтобы узнать это: не так уж приятно
провести ночь с трупом. К тому же трупом могу оказаться и я. Спичек у меня
нет, фонарь я разбил... что ж, остается гадать. Кто же вы такой? Подумаем.
Тот, к кому он так любезно обращался, перестал барабанить в дверь и
уныло забился в угол. Фишер тем временем продолжал:
- Может быть, вы браконьер, не признающий себя браконьером. Длинный
Адам говорил, что он помещик. Надеюсь, он не посетует, если я ему скажу, что
он прежде всего дурак. Можно ли рассчитывать, что Англия станет страной
свободных крестьян, когда сами крестьяне заразились чванством и возомнили
себя господами! Как установить демократию, если нет демократов? Вы хотите
быть помещиком; вы согласны стать преступником. Знаете, в этом вы сходитесь
с другим известным мне лицом. Вот я и думаю а вдруг вы и есть это самое
"лицо"?
Он замолчал. В углу сопел незнакомец, отдаленный рокот проникал в
отдушину над его головой. Наконец Хорн заговорил снова:
- Может, вы только слуга - скажем, тот зловещий тип, что служил и
Гокеру и Вернеру... Если это так, вы единственный мост между ними. Зачем вы
унижаетесь? Зачем вы служите подлому чужеземцу, когда видели последнего из
нашей знати? Такие, как вы, обычно любят Англию. Разве вы ее не любите,
Эшер? Наверное, мое красноречие ни к чему - вы совсем не Эшер. Скорее, вы
сам Вернер. Да, на вас не стоит тратить красноречия. Вас все равно не
пристыдишь. Бесполезно бранить вас за то, что вы губите Англию, да и не вас
надо бранить. Это нас, англичан, надо ругать за то, что мы пустили таких
гадов на стольные места наших королей и героев. Нет, лучше не буду думать,
что вы - Вернер, а то без драки не обойтись. Кем же вы еще можете быть?
Неужели вы из реформистов? Никогда не поверю, что вы - Грайс. Хотя есть у
него во взгляде что-то такое одержимое... а люди идут на многое в этих
подлых политических сварах. А если вы не прислужник, значит, вы... Нет, не
верю. Это не красная кровь свободы и мужества. Это не знамя демократии.
Он вскочил - и в ту же секунду над решеткой прогрохотал гром. Началась
гроза, и его сознание озарилось новым светом Он знал, что сейчас случится.
- Понимаете, что это значит? - крикнул он. - Сам господь подержит мне
свечку, чтоб я увидел ваше чертово лицо!
Оглушительно ударил гром. Но за миг до него белый свет озарил комнату
на ничтожную долю секунды.
Фишер увидел две вещи: черный узор решетки на белом небе и лицо в углу.
То было лицо его брата.
Он выговорил имя, и воцарилась тишина, более жуткая, чем мрак. Потом
Гарри Фишер встал, и голос его наконец прозвучал в этой ужасной комнате.
- Ты меня видел, - сказал он, - так что можно зажечь свет. Ты мог
зажечь его и раньше, вот выключатель.
Он нажал кнопку, и все вещи в комнате стали четче, чем днем. Вещи эти,
надо сказать, так поразили узника, что он забыл на минуту о своем открытии.
Здесь была не камера, а, скорей, гостиная или даже будуар, если б не
сигареты и вино на журнальном столике. Хорн пригляделся и понял, что вино и
сигареты принесли недавно, а мебель стоит тут давно. Он заметил выцветший
узор драпировки - и удивился окончательно.
- Эти вещи из того дома? - сказал он.
Правильно, - ответил Гарри. - Я думаю, ты понял, в чем тут дело.
- Да, сказал Хорн. - И прежде чем перейти к более важному, скажу, что
же я понял. Гокер был подлец и двоеженец. Его первая жена не умерла, когда
он женился на второй. Он просто запер ее тут, на острове. Здесь она родила
сына: теперь он бродит вокруг и зовется Длинным Адамом. Разорившийся делец
Вернер пронюхал об этом и шантажом вынудил Гокера отдать ему поместье. Все
это проще простого. Теперь перейдем к трудному. Какого черта ты напал на
родного брата?
Генри Фишер ответил не сразу.
- Ты, наверное, не думал, что это я. Но, по совести, чего же ты мог
ожидать?
- Боюсь, что я тебя не понимаю, - сказал Хорн.
- Чего ты мог ожидать, когда наломал столько дров? - заволновался
Генри. - Мы все думали что ты умный. Откуда нам знать, что ты... ну, что ты
так провалишься?
- Странно, - нахмурился кандидат. - Не буду хвастать, но мне кажется, я
совсем не провалился. Все митинги прошли "на ура", и мне обещали массу
голосов.
- Еще бы! - мрачно сказал Генри. - Твои дурацкие акры и коровы
произвели переворот. Вернеру не получить и голоса. Все пропало!
- О чем ты?
- О чем? Нет, ты правда не в себе? - искренне и звонко крикнул Генри. -
Ты что думал, тебя и впрямь прочат в парламент? Ты же взрослый, в конце
концов! Пройти должен Вернер. Кому ж еще? В следующую сессию он должен
получить финансы, а потом провернуть египетский заем и еще разные штуки. Мы
просто хотели, чтоб ты на всякий случаи расколол реформистов. Понимаешь,
Хьюзу слишком повезло в Баркингтоне.
- Так... - сказал Хорн. - А ты, насколько мне известно, столп и надежда
реформистов. Да, я действительно дурак.
Воззвание к партийной совести не имело успеха - столп реформистов думал
о другом. Наконец он сказал не без волнения:
- Мне не хотелось тебе попадаться. Я знал, что ты расстроишься. Ты
никогда бы меня не поймал, если б я не пришел проследить, чтоб тебя не
обидели. - Думал устроить все поудобней... - И голое его дрогнул, когда он
сказал: - Я нарочно купил твои любимые сигареты.
Чувства - странная штука. Нелепость этой заботы растрогала Хорна
Фишера.
- Ладно, - сказал он. - Не будем об этом говорить. Ты - самый добрый
подлец и ханжа из всех, кто продавал совесть ради гибели Англии. Лучше
сказать не могу. Спасибо за сигареты. Я закурю, если позволишь.
К концу рассказа Марч и Фишер вошли в один из лондонских парков, сели
на скамью и увидели с пригорка зеленую даль под светлым, серым небом. Могло
показаться, что последние фразы не совсем вытекают из вышеизложенных
событий.
- С тех пор я так и жил в этой комнате. Я и теперь в ней живу. На
выборах я победил, но не попал в парламент. Я остался там, на острове. У
меня есть книги, сигареты, комфорт; я много знаю и многим занимаюсь, но ни
один отзвук не долетает из склепа до внешнего мира. Там я, наверное, и умру.
И он улыбнулся, глядя на серый горизонт поверх зеленой громады парка.
Перевод К. Жихаревой
БЕЗДОННЫЙ КОЛОДЕЦ
В оазисе, на зеленом островке, затерянном среди красно-желтых песчаных
морей, которые простираются далеко на восток от Европы, можно наблюдать
поистине фантастические контрасты, которые, однако, характерны для подобных
краев, коль скоро международные договоры превратили их в форпосты британских
колонизаторов. Место, о котором пойдет речь, широко известно среди
археологов благодаря тому, что здесь есть нечто, едва ли достойное
называться памятником древности, ибо представляет оно собою всего-навсего
дыру, глубоко уходящую в землю. Но как бы то ни было, а это - круглая шахта,
напоминающая колодец и, возможно, являющаяся частью какого-то крупного
оросительного сооружения, которое построено так давно, что специалисты
ожесточенно спорят, к какой же эпохе ее отнести; вероятно, нет ничего
древнее на этой древней земле. Черное устье колодца зеленым кольцом
обступают пальмы и суковатые грушевые деревья; но от надземной кладки не
сохранилось ничего, кроме двух массивных, потрескавшихся валунов, которые
возвышаются здесь, словно столбы ворот, ведущих в никуда; в их форме, по
мнению археологов, наделенных особенно богатым воображением, угадываются
порой, на восходе луны или на закате солнца, когда зрителем овладевает
соответствующее настроение, смутные очертания, или образы, перед которыми
бледнеют даже диковинные громады Вавилона; однако археологи более
прозаического склада и в более прозаическое время суток, при дневном свете,
не усматривают в них ровно ничего, кроме двух бесформенных каменных глыб.
Правда, необходимо отметить, что англичане в большинстве своем весьма далеки
от археологии. И многие из тех, кто приехал сюда по долгу службы или для
отбывания воинской повинности, увлекаются чем угодно, только не
археологическими изысканиями. А стало быть, мы ничуть не погрешим против
истины, если скажем, что англичане, заброшенные в эту восточную глушь, с
успехом превратили песчаный участок, поросший низкорослым кустарником, в
небольшое поле для игры в гольф; у одного его края находится довольно уютный
клуб, а у другого - вышеупомянутая достопримечательность. И право же, игроки
отнюдь не стремятся угодить мячом в эту допотопную пропасть: если верить
легенде, она вообще не имеет дна, ну, а дно, которого нет, само собой
разумеется, никак не может принести практической пользы. Если какой-либо
спортивный снаряд попадает туда, можно считать его пропащим в буквальном
смысле слова. Но на досуге многие частенько прогуливаются вокруг этого
колодца, болтают, покуривая, и только что один такой любитель прогулок
пришел из клуба к колодцу, где застал другого, который задумчиво глядел в
черную глубину.
Оба эти англичанина были одеты совсем легко и носили белые тропические
шлемы, повязанные сверху тюрбанами, но этим, собственно говоря, сходство
между ними исчерпывалось. И оба почти одновременно произнесли одно и то же
слово; но произнесли они его отнюдь не одинаковым тоном.
- Слыхали новость? - спросил тот, что пришел из клуба. - Это
изумительно.
- Изумительно, - повторил тот, что стоял у колодца.
Но первый произнес это слово так, как мог бы сказать юноша о девушке;
второй же - как старик о погоде: вполне искренне, но явно без особенного
воодушевления.
Соответственный тон был очень характерен для каждого. Первый, некто
капитан Бойл, был по-мальчишески напорист, темноволос, черты его лица
выдавали природную пылкость, которая присуща не спокойной сдержанности
Востока, а скорее кипящему страстями и суетному Западу. Второй был постарше
и явно жил здесь уже давно; это был гражданский чиновник Хори Фишер; его
печально опущенные веки и печально поникшие усы как бы подчеркивали
неуместность пребывания англичанина на Востоке. Ему было так жарко, что в
душе он ощущал лишь тоскливый холод.
Ни один не счел нужным пояснить, что же, собственно говоря,
изумительно. Не было смысла попусту болтать о том, что известно всякому.
Ведь о блестящей победе над могучими соединенными силами турок и арабов,
разбитых войсками, которыми командовал лорд Гастингс, ветеран многих не
менее блестящих побед, кричали газеты по всей империи, и уж тем более все
было известно в этом маленьком гарнизоне, расположенном столь близко от поля
битвы.
- Право, никакая другая нация на это не способна! - горячо вскричал
капитан Бойл.
А Хорн Фишер по-прежнему молча глядел в колодец; немного погодя он
произнес:
- Мы и в самом деле владеем искусством не ошибаться, На этом и
просчитались несчастные пруссаки. Они только и могли совершать ошибки да в
них упорствовать. Поистине, чтобы не ошибаться, надо обладать особым
талантом.
- Как вас понимать? - сказал Бойл. - О каких это ошибках вы говорите?
- Ну, всякий знает, ведь орешек - то был нам не по зубам, - отозвался
Хорн Фишер. У мистера Фишера было обыкновение предполагать, будто всякий
знает такие вещи, которые случается услышать одному человеку на миллион. - И
поистине большое счастье, что Трейверс подоспел туда в самый решающий миг.
Просто страшно подумать, как часто истинную победу одерживает у нас младший
по чину, даже когда его начальник - великий человек. Взять хоть Колборна при
Ватерлоо.
- Надо полагать, теперь мы изрядно расширили пределы империи, - заметил
его собеседник.
- Да, пожалуй, Циммерны не прочь расширить их вплоть до самого канала,
- произнес Фишер задумчиво, - хотя всякий знает, что расширение пределов в
наше время далеко не всегда окупается.
Капитан Бойл нахмурился в некотором недоумении. Припомнив, что он в
жизни не слыхал ни о каких Циммернах, он мог только обронить небрежным
тоном:
- Ну, нельзя же ограничиваться только Британскими островами.
Хорн Фишер улыбнулся: улыбка у него была очень приятная.
- Всякий здесь предпочел бы ограничиться Британскими островами, -
сказал он. - Все спят и видят, как бы поскорей вернуться туда.
- Право, я решительно не понимаю, о чем это вы толкуете, - сказал
молодой человек, подозревая какой-то подвох. - Можно подумать, что вы отнюдь
не восхищены Гастингсом и... и вообще презираете все на свете.
- Я от него в совершенном восторге, - отозвался Фишер, - вне сомнения,
более подходящего человека для такого дела найти трудно: это тонкий знаток
мусульманской души, а потому он может сделать с ними все, что ему
заблагорассудится. Именно по этой причине я считаю нежелательным сталкивать
его с Трейверсом, особенно после недавних событий.
- Нет, я решительно не понимаю, к чему вы клоните, - откровенно
признался его собеседник.
- Собственно говоря, тут и понимать нечего, - сказал Фишер небрежным
тоном, - но давайте лучше оставим разговор о политике. Кстати, знаете ли вы
арабскую легенду про этот колодец?
- К сожалению, я не знаток арабских легенд, - сказал Бойл, едва
сдерживаясь.
- И напрасно, - заметил Фишер, - особенно если учесть ваши взгляды.
Ведь лорд Гастингс тоже в своем роде арабская легенда. Пожалуй, в этом и
заключено его подлинное величие. Если он утратит свою славу, нашему
могуществу во всей Азии и Африке будет нанесен немалый ущерб. Ну а про дыру
в земле рассказывают, что она ведет неведомо куда, и такая выдумка кажется
мне очаровательной. Теперь легенда приобрела магометанскую окраску, но я не
удивлюсь, если она восходит к глубокой древности и родилась задолго до
Магомета. Повествует она про некоего султана, который прозывался Аладдин:
разумеется, не тот, который завладел волшебной лампой, но очень на него
похожий; он имел дело со злыми духами, или с великанами, или еще с кем-то
вроде них. Говорят, он повелел великанам построить ему нечто наподобие
пагоды, которая вознеслась бы превыше всех звезд небесных. Словом,
высочайшее для величайшего, как утверждали люди, когда строили Вавилонскую
башню. Но по сравнению со стариной Аладдином, строители Вавилонской башни
были покорны и кротки, как агнцы. Они хотели всего-навсего соорудить башню
высотой до неба, а ведь это сущий пустяк. Он же возмечтал о башне превыше
неба, пожелал, чтобы она возносилась все вверх, вверх, до бесконечности. Но
аллах поразил его громовым ударом, от которого разверзлась земля, и он
полетел, пробивая в ней дыру, все вниз, вниз, до бесконечности, отчего
образовался колодец без дна, подобно задуманной им башне без вершины. И
вечно низвергается с этой перевернутой башни душа султана, обуянная
гордыней.
- Странный вы все-таки человек, - сказал Бойл, - рассказываете так
серьезно, будто думаете, что кто-то поверит подобным басням.
- Быть может, я верю не в саму басню, а в ее мораль, - возразил Фишер.
- Но вон идет леди Гастингс. Кажется, вы с ней знакомы?
Клуб любителей гольфа, как обычно бывает, служил не только нуждам этих
любителей, но использовался также для многих иных целей, не имеющих к гольфу
никакого отношения - Здесь сосредоточилась светская жизнь всего гарнизона. В
отличие от штаба, где преобладал сугубо военный дух, при клубе имелись
бильярдная, бар и даже превосходная специальная библиотека, предназначенная
для тех сумасбродных офицеров, которые всерьез относились к своим служебным
обязанностям. К их числу принадлежал и сам великий полководец, чья
серебряно-седая голова с бронзовым лицом, словно голова орла, отлитого из
бронзы, часто склонялась над картами и толстыми фолиантами в зале
библиотеки. Великий Гастингс свято верил в силу науки и знания, равно как и
в прочие незыблемые жизненные идеалы; он дал немало отеческих советов по
этому поводу юному Бойлу, который, однако, значительно реже своего
начальника появлялся в святилище премудрости. Но на сей раз молодой офицер
после одного из таких случайных занятий вышел через застекленные двери
библиотеки на поле для гольфа. Клуб, кстати сказать, был предназначен,
главным образом, для того, чтобы здесь протекала светская жизнь не только
мужчин, но и дам; в этой обстановке леди Гастингс играла роль королевы
ничуть не хуже, чем в бальной зале своего дворца. Она была преисполнена
возвышенных намерений и, как утверждали некоторые, питала возвышенную
склонность к подобной роли. Эта леди была намного моложе своего супруга -
очаровательная молодая женщина, чье очарование порой таило в себе нешуточную
опасность; и теперь, когда она удалилась в сопровождении юного офицера,
мистер Хорн Фишер проводил ее глазами, пряча язвительную усмешку. Потом он
перевел скучающий взгляд на зеленые, усеянные колючками растения вблизи
колодца; это были причудливые кактусы, у которых ветвистые побеги растут
прямо один из другого, без веток или стеблей. При этом изощренному его
воображению представилась зловещая, нелепая растительность, лишенная смысла
и облика. На Западе всякая былинка, всякий кустик достигают цветения,
которое ве нчает их жизнь и выражает их сущность. А тут как будто руки
бесцельно росли из рук же или ноги из ног, словно бы в кошмарном сне.
- Мы только и делаем, что расширяем пределы империи, - сказал он с
улыбкой; потом добавил, слегка погрустнев, - но, в конце концов, я отнюдь не
уверен в своей правоте.
Его рассуждения прервал зычный, но благодушный голос; он поднял голову
и улыбнулся, увидев старого друга. Голос, право, был гораздо благодушней,
чем лицо его обладателя, которое на первый взгляд могло показаться весьма
суровым. Это было характерное лицо законоблюстителя с квадратными челюстями
и густыми седеющими бровями; принадлежало оно выдающемуся юристу, хотя и
служившему временно при военной полиции в этом диком и глухом уголке
британских владений. Катберт Грейн, пожалуй, скорее, был криминалистом,
нежели адвокатом или полисменом; но здесь, в захолустье, он с успехом
справлялся за троих. Раскрытие целого ряда запутанных, совершенных с
восточной хитростью преступлений помогло ему выдвинуться; но поскольку в
здешних местах лишь очень немногие способны были понять или оценить
страстное увлечение этой областью знаний, его тяготило духовное одиночество.
В числе немногих исключений был Хорн Фишер, который обладал редкой
способностью беседовать с любым человеком на любую тему.
- Ну-с, чем вы тут занимаетесь, ботаникой или, быть может, археологией?
- полюбопытствовал Грейн. - Право, Фишер, мне никогда не постичь всей
глубины ваших интересов. Должен сказать прямо, что то, чего вы не знаете,
наверняка и знать не стоит.
- Вы ошибаетесь, - отозвался Фишер с несвойственной ему резкостью и
даже горечью. - Как раз то, что я знаю, наверняка и знать не стоит. Это все
темные стороны жизни, все тайные побуждения и грязные интриги, подкуп и
шантаж, именуемые политикой. Уверяю вас, мне нечем гордиться, если я побывал
на дне всех этих сточных канав, тут меня любой уличный мальчишка переплюнет.
- Как это понимать? Что с вами сегодня? - спросил его друг. - Раньше я
за вами ничего такого не замечал.
- Я стыжусь самого себя, - отвечал Фишер. Только что я окатил ледяной
водой одного п
...Закладка в соц.сетях
