Жанр: Драма
Рассказы о патере Брауне
...аким-то острым
предметом, вероятно, ножом или кинжалом, во всяком случае, каким-то орудием
с коротким клинком. Удар пришелся в самое сердце, и умерла жертва мгновенно.
Когда доктор впервые увидал ее, она была мертва не больше двадцати минут. А
значит, отец Браун подошел к ней минуты через три после ее смерти.
Затем оглашено было заключение официального следствия; оно касалось
главным образом того, предшествовала ли убийству борьба; единственный
признак борьбы - разорванное на плече платье, но разорвано оно было не в
соответствии с направлением и силой удара. После того как все эти
подробности были сообщены, но не объяснены, вызвали первого важного
свидетеля.
1 Бездельник (франц.)
Сэр Уилсон Сеймор давал показания, как он делал все, если уж делал, не
просто хорошо, но превосходно. Сам куда более видный деятель, нежели
королевский судья, он, однако, держался с наиболее уместной здесь долей
скромности, и хотя все глазели на него, будто на премьер-министра либо на
архиепископа Кентерберийского, он вел себя как частное лицо, только вот имя
у него было громкое. К тому же говорил он на редкость ясно и понятно, как
говорил во всех комиссиях, в которых он заседал. Он шел в театр навестить
мисс Роум, встретил у нее капитана Катлера, к ним ненадолго присоединился
обвиняемый, который потом вернулся в свою уборную; кроме того, к ним
присоединился католический священник, назвавшийся Брауном. Потом мисс Роум
вышла из своей уборной в проулок, чтобы показать капитану Катлеру, где
находится цветочный магазин, - он должен был купить ей еще цветов; сам же
свидетель оставался в комнате и перемолвился несколькими словами со
священником. Затем он отчетливо услышал, как покойная, отослав капитана
Катлера, повернулась и, смеясь, побежала в другой конец проулка, куда
выходит уборная обвиняемого. Из праздного любопытства к столь стремительным
движениям своих друзей свидетель тоже отправился в тот конец проулка и
посмотрел в сторону двери обвиняемого. Увидел ли он что-нибудь в проулке?
Да, увидел.
Сэр Уолтер Каудрей позволил себе внушительную паузу, а свидетель мене
тем стоял, опустив глаза, и, несмотря на присущее ему самообладание, казался
бледней обычного. Наконец обвинитель спросил совсем негромко голосом, и
сочувственным и бросающим в дрожь
- Вы видели это отчетливо?
Как ни был сэр Уилсон Сеймор взволнован, его великолепный мозг работал
безупречно.
- Что касается очертаний - весьма отчетливо, все же остальное нет,
совсем нет. Проулок такой длинный, что на светлом фоне противоположного
выхода всякий, кто стоит посредине, кажется просто черным силуэтом. -
Свидетель, только что твердо смотревший в лицо обвинителя, вновь опустил
глаза и прибавил. - Это я заметил еще прежде, когда в проулке впервые
появился капитан Катлер.
Опять наступило короткое молчание, судья подался вперед и что-то
записал.
- Итак, - настойчиво продолжал сэр Уолтер, - что же это был за силуэт?
Не был ли он похож, скажем, на фигуру убитой?
- Ни в коей мере, - спокойно ответил Сеймор.
- Каков же он был?
- Он был похож на высокого мужчину.
Сидящие в зале суда уставились кто на ручку кресла, кто на зонтик, кто
на книгу, кто на башмаки - одним словом, кто куда. Казалось, они поставили
себе целью не глядеть на обвиняемого, но все ощущали его присутствие на
скамье подсудимых, и всем он казался великаном. Огромный рост Бруно сразу
бросался в глаза, но стоило глаза отвести, и он словно бы становился с
каждым мгновением все огромней.
Каудрей, мрачно-торжественный, расправил свою черную шелковую мантию и
белые шелковистые бакенбарды и сел. Сэр Уилсон ответил еще на несколько
вопросов касательно кое-каких подробностей, известных и другим свидетелям, и
уже покидал место свидетеля, но тут вскочил защитник и остановил его.
- Я задержу вас всего на минуту, - сказал мистер Батлер, с виду он
казался деревенщиной, брови рыжие, лицо какое-то сонное. - Не скажете ли вы
его чести, откуда вы знаете, что это был мужчина?
По лицу Сеймора скользнула тень утонченной улыбки.
- Прощу прощения, дело решила столь вульгарная подробность, как брюки,
- сказал он. - Когда я увидел просвет меж длинных ног, я в конце концов
понял, что это мужчина.
Сонные глаза Батлера вдруг раскрылись - это было подобно беззвучному
взрыву.
- В конце концов! - медленно повторил он. - Значит, поначалу вы
все-таки думали, что это женщина?
Впервые Сеймору изменило спокойствие.
- Это вряд ли имеет отношение к делу, но, если его честь пожелает,
чтобы я сказал о своем впечатлении, я, разумеется, скажу, - ответил он. -
Этот силуэт был не то чтобы женский, но словно бы и не мужской - какие-то не
те изгибы. И у него было что-то вроде длинных волос.
- Благодарю вас, - сказал королевский адвокат Батлер и неожиданно сел,
как будто услышал именно то, что хотел.
Капитан Катлер в качестве свидетеля владел собой куда хуже и внушал
куда меньше доверия, чем сэр Уилсон, но его показания о том, что происходило
вначале, полностью совпадали с показаниями Сеймора. Капитан рассказал, как
Бруно ушел к себе, а его самого послали за ландышами, как, возвращаясь в
проулок, он увидел, что там кто-то есть, и заподозрил Сеймора, и, наконец, о
схватке с Бруно. Но он не умел выразительно описать черную фигуру, которую
видел и он и Сеймор. На вопрос о том, каков же был загадочный силуэт, он
ответил, что он не знаток по части искусства, и в ответе прорвалась,
пожалуй, чересчур откровенная насмешка над Сеймором. На вопрос - мужчина то
был или женщина, он ответил, что больше всего это походило на зверя, и в
ответе его была откровенная злоба на обвиняемого. Но при этом он был явно
вне себя от горя и непритворного гнева, и Каудрей не задерживал его, не
заставил подтверждать и без того ясные факты.
Защитник тоже, как и в случае с Сеймором, не стал затягивать
перекрестный допрос, хотя казалось, - такая уж у него была манера, - что он
отнюдь не спешит.
- Вы престранно выразились, - сказал он, сонно глядя на Катлера. - Что
вы имели в виду, когда говорили, что тот неизвестный больше походил не на
женщину и не на мужчину, а на зверя?
Катлер, казалось, всерьез разволновался.
- Наверно, я зря так сказал, - отвечал он, - но у этого скота могучие
сгорбленные плечи, как у шимпанзе, а на голове - щетина торчком, как у
свиньи...
Мистер Батлер прервал на полуслове эту странно раздраженную речь.
- Свинья тут ни при чем, а скажите лучше, может, это было похоже на
волосы женщины?
- Женщины! - воскликнул капитан. - Да ничуть не похоже!
- Предыдущий свидетель сказал, похоже, - быстро подхватил защитник,
беззастенчиво сбросив маску сонного тугодума. - А в очертаниях фигуры были
женственные изгибы, на что нам тут красноречиво намекали. Нет? Никаких
женственных изгибов? Если я вас правильно понял, фигура была скорее плотная
и коренастая?
- Может, он шел пригнувшись, - осипшим голосом едва слышно произнес
капитан.
- А может, и нет, - сказал мистер Батлер и сел так же внезапно, как и в
первый раз.
Третьим свидетелем, которого вызвал сэр Уолтер Каудрей, был маленький
католический священник, по сравнению с остальными уж такой маленький, что
голова его еле виднелась над барьером, и казалось, будто перекрестному
допросу подвергают малого ребенка. Но, на беду, сэр Уолтер отчего-то
вообразил (виной тому, возможно, была вера, которой придерживалась его
семья), будто отец Браун на стороне обвиняемого, - ведь обвиняемый
нечестивец, чужак, да к тому же в нем есть негритянская кровь. И он резко
обрывал отца Брауна всякий раз, как этот заносчивый посланец папы римского
пытался что-то объяснить; велел ему отвечать только "да" и "нет" и излагать
одни лишь факты безо всякого иезуитства. Когда отец Браун в простоте
душевной стал объяснять, кто, по его мнению, был человек в проулке,
обвинитель заявил, что не желает слушать его домыслы.
- В проулке видели темный силуэт. И вы говорите, вы тоже видели темный
силуэт. Так каков же он был?
Отец Браун мигнул, словно получил выговор, но он давно и хорошо знал,
что значит послушание.
- Силуэт был низенький и плотный, - сказал он, - но по обе стороны
головы или на макушке были два острых черных возвышения, вроде как рога,
и...
- А, понятно, дьявол рогатый! - с веселым торжеством воскликнул Каудрей
и сел. - Сам дьявол пожаловал, дабы пожрать протестантов.
- Нет, - бесстрастно возразил священник, - я знаю, кто это был.
Всех присутствующих охватило необъяснимое, но явственное предчувствие
чего-то чудовищного. Они уже забыли о подсудимом и помнили только о том,
кого видели в проулке. А тот, в проулке, описанный тремя толковыми и
уважаемыми очевидцами, словно вышел из страшного сна: один увидал в нем
женщину, другой - зверя, а третий - дьявола...
Судья смотрел на отца Брауна хладнокровным пронизывающим взглядом.
- Вы престранный свидетель, - сказал он, - но есть в вас что-то
вынуждающее меня поверить, что вы стараетесь говорить правду. Так кто же был
тот человек, которого вы видели в проулке?
- Это был я, - отвечал отец Браун.
В необычайной тишине королевский адвокат Батлер вскочил и совершенно
спокойно сказал:
- Ваша честь, позвольте допросить свидетеля. - И тут же выстрелил в
Брауна вопросом, который словно бы не шел к делу; - Вы уже слышали, здесь
говорилось о кинжале; эксперты считают, что преступление совершено с помощью
короткого клинка, вам это известно? - Короткий клинок, - подтвердил Браун и
кивнул с мрачной важностью, точно филин, - но очень длинная рукоятка. Еще
прежде, чем зал полностью отказался от мысли, что священник своими глазами
видел, как сам же вонзает в жертву короткий клинок с длинной рукоятью
(отчего убийство казалось еще чудовищней), он поспешил объясниться. - Я хочу
сказать, короткие клинки бывают не только у кинжалов. У копья тоже короткий
клинок. И копье поражает точно так же, как кинжал, если оно из этих
причудливых театральных копий; вот таким копьем бедняга Паркинсон и убил
свою жену - как раз в тот день, когда она послала за мной, чтобы я уладил их
семейные неурядицы, - а я пришел слишком поздно, да простит меня господь.
Но, умирая, он раскаялся, раскаяние и повлекло за собою смерть. Он не вынес
того, что совершил. Всем в зале казалось, что маленький священник, который
стоял на свидетельском месте и нес совершенную околесицу, просто сошел с
ума. Но судья, по-прежнему смотрел на него в упор с живейшим интересом, а
защитник невозмутимо задавал вопросы. - Если Паркинсон убил ее этим
театральным копьем, он должен был бросить его с расстояния в четыре ярда, -
сказал Батлер... - Как же тогда вы объясните следы борьбы - разорванное на
плече платье? - Защитник невольно стал обращаться к свидетелю как к
эксперту, но никто этого уже не замечал.
- Платье несчастной женщины было порвано потому, что его защемила
створкой, когда она пробегала мимо, - сказал свидетель. - Она пыталась
высвободить платье, и тут Паркинсон вышел из комнаты обвиняемого и нанес ей
удар,
- Створкой? - удивленно переспросил обвинитель.
- Это была створка двери, замаскированной зеркалом, - объяснил отец
Браун. - Когда я был в уборной мисс Роум, я заметил, что некоторые из
зеркал, очевидно, служат потайными дверьми и выходят в проулок.
Снова наступила долгая неправдоподобно глубокая тишина. И на этот раз
ее нарушил судья.
- Значит, вы действительно полагаете, что когда смотрели в проулок, вы
видели там самого себя - в зеркале?
- Да, милорд, именно это я и пытался объяснить, - ответил Браун. - Но
меня спросили, каков был силуэт, а на наших шляпах углы похожи на рога, вот
я и...
Судья подался вперед, его стариковские глаза заблестели еще ярче, и он
сказал особенно отчетливо:
- Вы в самом деле полагаете, что когда сэр Уилсон Сеймор видел нечто
несуразное, как бишь его, с изгибами, женскими волосами и в брюках, он видел
сэра Уилсона Сеймора?
- Да, милорд, - отвечал отец Браун.
- И вы полагаете, что когда капитан Катлер видел сгорбленного шимпанзе
со свиной щетиной на голове, он просто видел самого себя?
- Да, милорд.
Судья, очень довольный, откинулся на спинку кресла, и трудно было
понять, чего больше в его лице - насмешки или восхищения.
- А не скажете ли вы, почему вы сумели узнать себя в зеркале, тогда как
два столь выдающихся человека этого не сумели? - спросил он.
Отец Браун заморгал еще растерянней, чем прежде.
- Право, не знаю, милорд, - с запинкой пробормотал он. - Разве только
потому, что я не так часто гляжусь в зеркало.
Перевод Р. Облонской
ЛИЛОВЫЙ ПАРИК
Мистер Натт, усердный редактор газеты "Дейли реформер", сидел у себя за
столом и под веселый треск пишущей машинки, на которой стучала энергичная
барышня, вскрывал письма и правил гранки.
Мистер Натт работал без пиджака. Это был светловолосый мужчина,
склонный к полноте, с решительными движениями, твердо очерченным ртом и не
допускающим возражений тоном. Но в глазах его, круглых и синих, как у
младенца, таилось выражение замешательства и даже тоски, что никак не
вязалось с его деловым обликом. Выражение это, впрочем, было не вовсе
обманчивым. Подобно большинству журналистов, облеченных властью, он и
вправду жил под непрестанным гнетом одного чувства - страха. Он страшился
обвинений в клевете, страшился потерять клиентов, публикующих объявления в
его газете, страшился пропустить опечатку, страшился получить расчет.
Жизнь его являла собой непрерывную цепь самых отчаянных компромиссов
между выжившим из ума стариком мыловаром, которому принадлежала газета (а
значит, и сам редактор), и, теми талантливыми сотрудниками, которых он
подобрал в свою редакцию; среди них были блестящие журналисты с большим
опытом, которые к тому же (что было совсем неплохо) относились к
политической линии газеты серьезно и искренне.
Письмо от одного из них лежало сейчас перед мистером Наттом, и он,
несмотря на всю свою твердость и натиск, казалось, не решался вскрыть его.
Вместо того он взял полосу гранок, пробежал ее своими синими глазами, синим
карандашом заменил "прелюбодеяние" на "недостойное поведение", а слово
"еврей" на "инородца", позвонил и спешно отправил гранки наверх.
Затем, с видом серьезным и сосредоточенным, он разорвал конверт с
девонширской печатью и стал читать письмо одного из наиболее видных своих
сотрудников.
"Дорогой Натт, - говорилось в письме. - Вы, как я вижу, равно
интересуетесь привидениями и герцогами. Может, поместим статью об этой
темной истории с Эрами из Эксмура, которую местные сплетницы называют
"Чертово Ухо Эров"? Глава семейства, как вам известно, - герцог Эксмур, один
из тех настоящих старых аристократов и чопорных тори, которых уже немного
осталось в наши дни. "Дейли реформер" всегда старалась не давать спуску этим
несгибаемым старым тиранам, и, кажется, я напал на след одной истории,
которая хорошо нам послужит.
Разумеется, я не верю в старую легенду про Якова I; а что до Вас, то Вы
вообще ни во что не верите, даже в газетное дело. Эта легенда, как Вы,
вероятно, помните, связана с самым черным событием в английской истории - я
имею в виду отравление Оуэрбери[1] этим колдуном Фрэнсисом Говардом и тот
таинственный ужас, который заставил короля помиловать убийц. В свое время
считали, что тут не обошлось без колдовства; рассказывают, что один из слуг
узнал правду, подслушав сквозь замочную скважину разговор между королем и
Карром[2], и ухо его, приложенное к двери, вдруг чудом разрослось, приняв
чудовищную форму, - столь ужасна была подслушанная им тайна. Пришлось щедро
наградить его землями и золотом, сделав родоначальником целой герцогской
фамилии, однако Чертово Ухо нет-нет да и появится в этой семье. В черную
магию Вы, конечно, не верите, да если б и верили, все равно не поместили бы
ничего такого в Вашей газете. Свершись у Вас в редакции чудо, Вы бы и его
постарались замолчать, ведь в наши дни и среди епископов немало агностиков.
Впрочем, не в этом суть. Суть в том, что а семье Эксмуров и вправду дело
нечисто; что-то, надо полагать, вполне естественное, хоть и из ряда вон
выходящее. И думается мне, что какую-то роль во всем этом играет Ухо, -
может быть, это символ или заблуждение, а может быть, заболевание или еще
что-нибудь. Одно из преданий гласит, что после Якова I кавалеры из этого
рода стали носить длинные волосы только для того, чтобы спрятать ухо первого
лорда Эксмура. Впрочем, это тоже, конечно, всего лишь вымысел.
1 Оуэрбери Томас (1581-1613) - английский поэт и эссеист.
2 Карр Сомерсет Роберт (1590-1645) - шотландский политический деятель.
Все это я сообщаю Вам вот почему; мне кажется, что мы совершаем ошибку,
нападая на аристократов только за то, что они носят бриллианты и пьют
шампанское. Людям они потому нередко и нравятся, что умеют наслаждаться
жизнью. Я же считаю, что мы слишком многим поступаемся, соглашаясь, что
принадлежность к аристократии делает хотя бы самих аристократов счастливыми.
Я предлагаю Вам цикл статей, в которых будет показано, какой мрачный,
бесчеловечный и прямо-таки дьявольский дух царит в некоторых из этих великих
дворцов. За примерами дело не станет; для начала же лучшего, чем "Ухо
Эксмуров", не придумаешь. К концу недели я Вам раскопаю всю правду про него.
Всегда ваш Франсис Финн".
Мистер Натт подумал с минуту, уставившись на свой левый ботинок, а
затем произнес громко, звучно и совершенно безжизненно, делая ударение на
каждом слоге:
- Мисс Барлоу, отпечатайте письмо мистеру Финну, пожалуйста.
"Дорогой Финн, думаю, это пойдет. Рукопись должна быть у нас в субботу
днем. Ваш Э. Натт".
Это изысканное послание он произнес одним духом, точно одно слово, а
мисс Барлоу одним духом отстучала его на машинке, точно это и впрямь было
одно слово. Затем он взял другую полосу гранок и синий карандаш и заменил
слово "сверхъестественный" на "чудесный", а "расстреляны на месте" на
"подавлены".
Такой приятной и полезной деятельностью мистер Натт занимался до самой
субботы, которая застала его за тем же самым столом, диктующим той же самой
машинистке и орудующим тем же самым карандашом над первой статьей из цикла
задуманных Финном разоблачений. Вначале Финн обрушивался на аристократов и
вельмож с их гнусными тайнами и духом безнадежности и отчаяния. Написано это
было прекрасным стилем, хотя и в весьма сильных выражениях; однако редактор,
как водится, поручил кому-то разбить текст на короткие отрывки с броскими
подзаголовками - "Яд и герцогиня", "Ужасное Ухо", "Стервятники в своем
гнезде", и прочее, и прочее, в том же духе на тысячу ладов. Затем следовала
легенда об "Ухе", изложенная гораздо подробнее, чем в первом письме Финна, а
затем уже содержание его последних открытий. Вот что он писал:
"Я знаю, что среди журналистов принято ставить конец рассказа в начало
и превращать его в заголовок. Журналистика нередко в том-то и состоит, что
сообщает "лорд Джонс скончался" людям, которые до того и не подозревали, что
лорд Джонс когда-либо существовал. Ваш покорный слуга полагает, что этот,
равно как и многие другие приемы журналистов не имеют ничего общего с
настоящей журналистикой и что "Дейли реформер" должна показать в данном
случае достойный пример. Автор намерен излагать события так, как они в
действительности происходили. Он назовет подлинные имена действующих лиц,
многие из которых готовы подтвердить достоверность рассказа. Что же до
громких выводов и эффектных обобщений, то о них Вы услышите в конце.
Я шел по проложенной для пешеходов дорожке через чей-то фруктовый сад в
Девоншире, всем своим видом наводящий на мысли о девонширском сидре, и, как
нарочно, дорожка и привела меня к длинной одноэтажной таверне, - зданий,
собственно, там было три: небольшой низкий коттедж, с прилегающими к нему
двумя амбарами под одной соломенной кровлей, похожей на темные пряди волос с
сединой, бог весть как попавшие сюда еще в доисторические времена. У дверей
была укреплена вывеска с надписью: "Голубой дракон", а под вывеской стоял
длинный деревенский стол, какие некогда можно было видеть у дверей каждой
вольной английской таверны, до того как трезвенники вкупе с пивоварами
погубили нашу свободу. За столом сидели три человека, которые могли бы жить
добрую сотню лет назад.
Теперь, когда я познакомился с ними поближе, разобраться в моих
впечатлениях не составляет труда, но в ту минуту эти люди показались мне
тремя внезапно материализовавшимися призраками. Центральной фигурой в группе
- как по величине, ибо он был крупнее других во всех трех измерениях, так и
по месту, ибо он сидел в центре, лицом ко мне, - был высокий тучный мужчина,
весь в черном, с румяным, пожалуй, даже апоплексическим лицом, высоким с
залысинами лбом и озабоченно нахмуренными бровями. Вглядевшись в него
попристальнее, я уж и сам не мог понять, что натолкнуло меня на мысль о
старине, - разве только старинный крой его белого пасторского воротника да
глубокие морщины на лбу. Ничуть не легче передать впечатление, которое
производил человек, сидевший у правого края стола. По правде говоря, вид у
него был самый заурядный, таких встречаешь повсюду, - круглая голова, темные
волосы и круглый короткий нос; однако одет он был также в черное платье
священника, правда, более строгого покроя. Только увидев его шляпу с
широкими загнутыми полями, лежавшую на столе возле него, я понял, почему его
вид вызвал у меня в сознании представление о чем-то давнем: это был
католический священник.
Пожалуй, главной причиной странного впечатления был третий человек,
сидевший на противоположном конце стола, хотя он не выделялся ни ростом, ни
обдуманностью костюма. Узкие серые брюки и рукава прикрывали (я бы мог даже
сказать: стягивали) его тощие конечности. Лицо, продолговатое и бледное, с
орлиным носом, казалось особенно мрачным оттого, что его впалые щеки
подпирал старомодный воротник, подвязанный шейным платком. А волосы, которым
следовало быть темно-каштановыми, в действительности имели чрезвычайно
странный тусклый багряный цвет, так что в сочетании с желтым лицом они
выглядели даже не рыжими, а скорее лиловыми. Этот неяркий, но совершенно
необычный оттенок тем более бросался в глаза, что волосы вились и отличались
почти неестественной густотой и длиной. Однако, поразмыслив, я склонен
предположить, что впечатление старины создавали высокие бокалы, да пара
лимонов, лежащих на столе, и две длинные глиняные трубки. Впрочем, возможно,
виной всему было то уходящее в прошлое дело, по которому я туда прибыл.
Таверна, насколько я мог судить, была открыта для посетителей, и я, как
бывалый репортер, не долго думая, уселся за длинный стол и потребовал сидра.
Тучный мужчина в черном оказался человеком весьма сведущим, особенно когда
речь зашла о местных достопримечательностях, а маленький человек в черном,
хотя и говорил значительно меньше, поразил меня еще большей образованностью.
Мы разговорились; однако третий из них, старый джентльмен в узких брюках,
держался надменно и отчужденно и не принимал участия в нашей беседе до тех
пор, пока я не завел речь о герцоге Эксмуре и его предках.
Мне показалось, что оба моих собеседника были несколько смущены этой
темой, зато третьего она сразу же заставила разговориться. Тон у него был
весьма сдержанный, а выговор такой, какой бывает только у джентльменов,
получивших самое высокое образование. Попыхивая длинной трубкой, он принялся
рассказывать мне разные истории, одна другой ужаснее, - как некогда один из
Эксмуров повесил собственного отца, второй привязал свою жену к телеге и
протащил через всю деревню, приказав стегать ее плетьми, третий поджег
церковь, где было много детей, и так далее, и так далее.
Некоторые из его рассказов - вроде происшествия с Алыми монахинями, или
омерзительной истории с Пятнистой собакой, или истории о том, что произошло
в каменоломне, - ни в коем случае не могут быть напечатаны. Однако он
спокойно сидел, потягивая вино из высокого тонкого бокала, перечислял все
эти кровавые и кощунственные дела, и лицо его с тонкими аристократическими
губами не выражало ничего, кроме чопорности.
Я заметил, что тучный мужчина, - сидевший напротив меня, делал робкие
попытки остановить старого джентльмена; но, видимо, питая к нему глубокое
почтение, не решался прервать его. Маленький же священник на другом конце,
хотя и не выказывал никакого смущения, сидел, глядя упорно в стол, и слушал
все это, по-видимому, с болью, - что, надо признать, было вполне
естественно.
- Вам как будто не слишком нравится родословная Эксмуров, - заметил я,
обращаясь к рассказчику.
С минуту он молча глядел на меня, чопорно поджав побелевшие губы, затем
разбил о стол свою длинную трубку и бокал и поднялся во весь рост -
настоящий джентльмен с безупречными манерами и дьявольски вспыльчивым
характером.
- Эти господа вам скажут, - проговорил он, - есть ли у меня основания
восхищаться их родословной. С давних времен проклятие Эров тяготеет над
этими местами, и многие от него пострадали. Этим господам известно, что нет
никого, кто пострадал бы от него больше,
...Закладка в соц.сетях
