Жанр: Драма
Наполеон ноттингхильский
...ь бесчисленные бутоньерки; одолженную булавку приняли с
чрезвычайными, но полными достоинства поклонами, рассыпаясь в благодарностях.
Затем джентльмен в зеленом, с довольным видом и слегка приосанившись, приколол
обрывок горчичной бумаги к своей зеленой груди в серебряных позументах. И опять
огляделся, словно ему чего-то недоставало.
- Еще чем могу быть полезен, сэр? - спросил Ламберт с дурацкой угодливостью
растерянного англичанина.
- Красное нужно,- заявил чужестранец,- не хватает красного.
- Простите, не понял?
- И вы меня также простите, сеньор,- произнес тот, поклонившись.- Я лишь
полюбопытствовал, нет ли у кого-либо из вас при себе чего-нибудь красного.
- Красного при себе? ну как то есть... нет, боюсь, при себе... у меня был красный
платок, но в настоящее время...
- Баркер! - воскликнул Оберон Квин.- А где же твой красный лори? Лори-то красный
- он где?
- Какой еще красный лори? - безнадежно вопросил Баркер.- Что за лори? Когда ты
видел у меня красного лори?
- Не видел, - как бы смягчаясь, признал Оберон.- Никогда не видел. Вот и
спрашиваю - где он был все это время, куда ты его подевал?
Возмущенно пожав плечами, Баркер обратился к чужестранцу:
- Извините, сэр,- сухо и вежливо отрезал он,- ничего красного никто из нас вам
предложить не сможет. Но зачем, позвольте спросить...
- Благодарствуйте, сеньор, не извольте беспокоиться. Как обстоит дело, то мне
придется обойтись собственными возможностями.
И, на миг задумавшись, он, все с тем же перочинным ножичком в руке, вдруг
полоснул им по ладони. Кровь хлынула струей: чужестранец вытащил платок и зубами
оторвал от него лоскут - приложенный к ранке, лоскут заалел.
- Позволю себе злоупотребить вашей любезностью, сеньор,- сказал он.- Если можно,
еще одну булавку.
Ламберт протянул ему булавку; глаза у него стали совсем лягушачьи.
Окровавленный лоскут был приколот возле горчичного клочка, и чужеземец снял
шляпу.
- Благодарю вас всех, судари мои,- сказал он, обращаясь к окружающим; и, обмотав
обрывком платка свою кровоточащую руку, двинулся далее как ни в чем не бывало.
Публика смешалась, а коротыш Оберон Квин побежал за чужестранцем и остановил
его, держа цилиндр на отлете. Ко всеобщему изумлению он адресовался к нему на
чистейшем испанском:
- Сеньор,- проговорил он,- прошу прощения за непрошеное, отчасти назойливое
гостеприимство, может статься, неуместное по отношению к столь достойному,
однако же, одинокому гостю Лондона. Не окажете ли вы мне и моим друзьям, которых
вы удостоили беседы, чести пообедать с нами в близлежащем ресторане?
Мужчина в зеленом покраснел, как свекла, радуясь звукам родного языка, и принял
приглашение с бесчисленными поклонами, каковые у южан отнюдь не лицедейство, но
нечто, как бы сказать, прямо противоположное.
- Сеньор,- сказал он,- вы обратились ко мне на языке моей страны, и сколь ни
люблю я мой народ, однако же не откажу в восхищении вашему, рыцарственно
гостеприимному. Скажу лишь, что в нашей испанской речи слышно биение вашего
английского сердца.
И с этими словами он проследовал в ресторан.
- Может быть, теперь,- сказал Баркер, запивая рыбу хересом и сгорая от
нетерпения, но изо всех сил соблюдая вежливость,- теперь-то, может быть, будет
мне позволено спросить, зачем вам все это было надо?
- Что - "все это", сеньор? - спросил гость, который отлично говорил по-английски
с неуловимо американским акцентом.
- Ну как,- смутился его собеседник-англичанин,- зачем вы оторвали кусок рекламы
и... это... порезали руку... и вообще...
- Дабы объяснить вам это, сеньор,- отвечал тот с некой угрюмой гордостью,- мне
придется всего лишь назвать себя. Я - Хуан дель Фуэго, президент Никарагуа.
И президент Никарагуа откинулся на спинку кресла, прихлебывая херес, будто и
взаправду объяснил свои поступки и кое-что сверх того; но Баркер хмурился попрежнему.
- И вот эта желтая бумага,- начал он с нарочитым дружелюбием,- и красная тряпка...
- Желтая бумага и красная тряпка[[11] - Желтая бумага и красная тряпка...
Символика Никарагуа. - Желтый и красный цвета - на флагах таких
латиноамериканских государств, как Гайана и Боливия; цветовая символика
Никарагуа - синее с белым.],- величавей величавого возвестил дель Фуэго,- это
наши цвета, символика Никарагуа.
- Но Никарагуа,- смущенно проговорил Баркер,- Никарагуа более не... э-мм...
- Да, Никарагуа покорили[[12] - Никарагуа покорили, как были покорены Афины... как
изничтожили Иерусалим.- Здесь писатель оказывается провидцем, предрекая высадку
американского морского десанта в Никарагуа через четыре года после выхода романа
в свет.], как были покорены Афины. Да, Никарагуа изничтожили, как изничтожили
Иерусалим,- возвестил старец с несуразным восторгом.- Янки, германцы и другие
нынешние давители истоптали Никарагуа, точно скотские стада. Но несть погибели
Никарагуа. Никарагуа - это идея.
- Блистательная идея,- робко предположил Оберон Квин.
- Именно,- согласился чужеземец, подхватывая слово.- Ваша правда, великодушный
англичанин. Блистательная идея, пламенеющая мысль. Вы, сеньор, спросили меня,
почему, желая узреть цвета флага моей отчизны, я оторвал клок бумаги и окрасил
кровью платок. Но не издревле ль освящены значением цвета? У всякой церкви есть
своя цветовая символика. Рассудите же, что значат цвета для нас,- подумайте,
каково мне, чей взор открыт лишь двум цветам,- красному и желтому. Это
двуцветное равенство объединяет все, что ни есть на свете, высокое и низкое. Я
вижу желтую россыпь одуванчиков и старуху в красной накидке, и знаю - это
Никарагуа. Вижу алое колыханье маков и желтую песчаную полосу - и это Никарагуа.
Озарится ли закатным багрянцем лимон - вот она, моя отчизна. Увижу ли красный
почтовый ящик на желтом закате - и сердце мое радостно забьется. Немного крови,
мазок горчицы - и вот он, флаг и герб Никарагуа[[13] - Флаг и герб Никарагуа.-
На гербе Никарагуа изображен колпак свободы, надетый на шест, и символическая
горная цепь, уходящая в море.]. Желтая и красная грязь в одной канаве для меня
отраднее алмазных звезд.
- А уж ежели,- восторженно поддержал его Квин,- ежели к столу подадут золотистый
херес и красное вино, то придется вам хочешь не хочешь пить и то, и другое.
Позвольте же мне заказать бургундского, чтобы вы, так сказать, проглотили
никарагуанский флаг и герб нераздельные и вместе взятые.
Баркер поигрывал столовым ножом и со всей нервозностью дружелюбного англичанина
явно собирался что-то высказать.
- Надо ли это понимать так,- промямлил он наконец, чуть покашливая,- что вы, кхкхм,
были никарагуанским президентом в то время, когда Никарагуа оказывала... э-ээ...
о, разумеется, весьма героическое сопротивление... э-э-э...
Экс-президент Никарагуа отпустительно помахал рукой.
- Говорите, не смущаясь,- сказал он.- Мне отлично известно, что нынешний мир
всецело враждебен по отношению к Никарагуа и ко мне. И я не сочту за нарушение
столь очевидной вашей учтивости, если вы скажете напрямик, что думаете о
бедствиях, сокрушивших мою республику.
Безмерное облегчение и благодарность выразились на лице Баркера.
- Вы чрезвычайно великодушны, президент.- Он чуть-чуть запнулся на титуле.- И я
воспользуюсь вашим великодушием, дабы изъявить сомнения, которые, должен
признаться, мы, люди нынешнего времени, питаем относительно таких пережитков,
как... э-э-э... независимость Никарагуа.
- То есть ваши симпатии,- с полным спокойствием отозвался дель Фуэго,- на
стороне большой нации, которая...
- Простите, простите, президент,- мягко возразил Баркер.- Мои симпатии отнюдь не
на стороне какой бы то ни было нации. По-видимому, вы упускаете из виду самую
сущность современной мысли. Мы не одобряем пылкой избыточности сообществ,
подобных вашему; но не затем, чтобы заменить ее избыточностью иного масштаба. Не
оттого осуждаем мы Никарагуа, что Британия, по-нашему, должна занять его место в
мире, его переникарагуанить. Мелкие нации упраздняются не затем, чтобы крупные
переняли всю их мелочность, всю узость их кругозора, всю их духовную
неуравновешенность. И если я - с величайшим почтением - не разделяю вашего
никарагуанского пафоса, то вовсе не оттого, что я на стороне враждебной вам
нации или десяти наций: я на стороне враждебной вам цивилизации. Мы, люди нового
времени, верим во всеобъемлющую космополитическую цивилизацию, которая откроет
простор всем талантам и дарованиям поглощенных ею народностей и...
- Прошу прощения, сеньор,- перебил его президент.- Позволю себе спросить у
сеньора, как он обычно ловит мустангов?
- Я никогда не ловлю мустангов,- с достоинством ответствовал Баркер.
- Именно,- согласился тот. - Здесь и конец открытому вами простору. Этим и
огорчителен ваш космополитизм. Провозглашая объединение народов, вы на самом
деле хотите, чтобы они все, как один, переняли бы ваши обыкновения и утратили
свои. Если, положим, араб-бедуин не умеет читать, то вы пошлете в Аравию
миссионера или преподавателя; надо, мол, научить его грамоте; кто из вас, однако
же, скажет: "А учитель-то наш не умеет ездить на верблюде; наймем-ка бедуина,
пусть он его поучит?" Вы говорите, цивилизация ваша откроет простор всем
дарованиям. Так ли это? Вы действительно полагаете, будто эскимосы научатся
избирать местные советы, а вы тем временем научитесь гарпунить моржей?
Возвращаюсь к первоначальному примеру. В Никарагуа мы ловим мустангов по-своему:
накидываем им лассо на передние ноги, и способ этот считается лучшим в Южной
Америке. Если вы и вправду намерены овладеть всеми талантами и дарованиями -
идите учитесь ловить мустангов. А если нет, то уж позвольте мне повторить то,
что я говорил всегда - что, когда Никарагуа цивилизовали, мир понес
невозместимую утрату.
- Кое-что утрачивается, конечно,- согласился Баркер,- кое-какие варварские
навыки. Вряд ли я научусь тесать кремни ловчее первобытного человека, однако же,
как известно, цивилизация сподобилась изготовлять ножи получше кремневых, и я
уповаю на цивилизацию.
- Вполне основательно с вашей стороны,- подтвердил никарагуанец.- Множество
умных людей, подобно вам, уповали на цивилизацию: множество умных вавилонян,
умных египтян и умнейших римлян на закате Римской империи. Мы живем на обломках
погибших цивилизаций: не могли бы вы сказать, что такого особенно бессмертного в
вашей теперешней?
- Видимо, вы не вполне понимаете, президент, что такое наша цивилизация,-
отвечал Баркер.- Вы так рассуждаете, будто английские островитяне по-прежнему
бедны и драчливы: давненько же вы не бывали в Европе! С тех пор многое
произошло.
- И что же,- спросил президент,- произошло, хотя бы в общих чертах?
- Произошло то,- вдохновенно отвечал Баркер,- что мы избавились от пережитков, и
отнюдь не только от тех, которые столь часто и с таким пафосом обличались как
таковые. Плох пережиток великой нации, но еще хуже пережиток нации мелкой.
Плохо, неправильно почитать свою страну, но почитать чужие страны - еще хуже. И
так везде и повсюду, и так в сотне случаев. Плох пережиток монархии и дурен
пережиток аристократии, но пережиток демократии - хуже всего.
Старый воин воззрился на него, слегка изумившись.
- Так что же,- сказал он,- стало быть, Англия покончила с демократией?
Баркер рассмеялся.
- Тут напрашивается парадокс,- заметил он.- Мы, собственно говоря, демократия из
демократий. Мы стали деспотией. Вы не замечали, что исторически демократия
непременно становится деспотией? Это называется загниванием демократии: на самом
деле это лишь ее реализация. Кому это надо - разбираться, нумеровать,
регистрировать и добиваться голоса несчетных Джонов Робинсонов, когда можно
выбрать любого из этих Джонов с тем же самым интеллектом или с отсутствием оного
- и дело с концом? Прежние республиканцы-идеалисты, бывало, основывали
демократию, полагая, будто все люди одинаково умны. Однако же уверяю вас:
прочная и здравая демократия базируется на том, что все люди - одинаковые
болваны. Зачем выбирать из них кого-то? чем один лучше или хуже другого? Все,
что нам требуется - это чтобы избранник не был клиническим преступником или
клиническим недоумком, чтобы он мог скоренько проглядеть подложенные петиции и
подписать кой-какие воззвания. Подумать только, времени-то было потрачено на
споры о палате лордов; консерваторы говорили: да, ее нужно сохранить, ибо это -
умная палата, а радикалы возражали: нет, ее нужно упразднить, ибо эта палата -
глупая! И никому из них было невдомек, что глупостью-то своей она и хороша, ибо
случайное сборище обычных людей - мало ли, у кого какая кровь? - они как раз и
представляют собой великий демократический протест против нижней палаты, против
вечного безобразия, преобладания аристократии талантов. Нынче мы установили в
Англии новый порядок, и сбылись все смутные чаяния прежних государственных
устройств: установили тусклый народный деспотизм без малейших иллюзий. Нам нужен
один человек во главе государства - не оттого, что он где-то блещет или в чем-то
виртуоз, а просто потому, что он - один, в отличие от своры болтунов.
Наследственную монархию мы упразднили, дабы избежать наследственных болезней и
т. п. Короля Англии нынче выбирают, как присяжного - списочным порядком. В
остальном же мы установили тихий деспотизм, и ни малейшего протеста не
последовало.
- То есть вы хотите сказать,- недоверчиво полуспросил президент,- что любой, кто
подвернется, становится у вас деспотом, что он, стало быть, является у вас из
алфавитных списков...?
- А почему бы и нет! - воскликнул Баркер.- Вспомним историю: не в половине ли
случаев нации доверялись случайности - старший сын наследовал отцу; и в половине
опять-таки случаев не обходилось ли это сравнительно сносно? Совершенное
устройство невозможно; некоторое устройство необходимо. Все наследственные
монархии полагались на удачу, и алфавитные монархии ничуть не хуже их. Вы как,
найдете глубокое философское различие между Стюартами и Ганноверцами[[14] -
...различие между Стюартами и Ганноверцами.- Речь идет о двух королевских
династиях Великобритании: Стюарты правили с 1603 по 1714 г.; Ганноверы - с 1714
по 1837 г.]? Тогда и я берусь изыскать различие глубокое и философское между
мрачным крахом буквы "А" и прочным успехом буквы "Б".
- И вы идете на такой риск? - спросил тот - Избранник ваш может ведь оказаться
тираном, циником, преступником.
- Идем,- безмятежно подтвердил Баркер.- Окажется он тираном - что ж, зато он
обуздает добрую сотню тиранов. Окажется циником - будет править с толком, блюсти
свой интерес. А преступником он если и окажется, то перестанет быть, получив
власть взамен бедности. Выходит, с помощью деспотизма мы избавимся от одного
преступника и опять-таки слегка обуздаем всех остальных.
Никарагуанский старец наклонился вперед со странным выражением в глазах.
- Моя церковь, сэр,- сказал он,- приучила меня уважать всякую веру, и я не хочу
оскорблять вашу, как она ни фантастична. Но вы всерьез утверждаете, что готовы
подчиниться случайному, какому угодно человеку, предполагая, что из него выйдет
хороший деспот?
- Готов,- напрямик отвечал Баркер.- Пусть человек он нехороший, но деспот - хоть
куда. Ибо когда дойдет до дела, до управленческой рутины, то он будет стремиться
к элементарной справедливости. Разве не того же мы ждем от присяжных?
Старый президент усмехнулся.
- Ну что ж,- сказал он,- пожалуй, даже и нет у меня никаких особых возражений
против вашей изумительной системы правления. Которое есть - то глубоко личное.
Если б меня спросили, согласен ли я жить при такой системе, я бы разузнал,
нельзя ли лучше пристроиться жабой в какой-нибудь канаве. Только и всего. Тут и
спору нет, просто душа не приемлет.
- По части души,- заметил Баркер, презрительно сдвинув брови,- я небольшой
знаток, но если проникнуться интересами общественности...
И вдруг мистер Оберон Квин так-таки вскочил на ноги.
- Попрошу вас, джентльмены, меня извинить,- сказал он,- но мне на минуточку надо
бы на свежий воздух.
- Вот незадача-то, Оберон,- добродушно заметил Ламберт,- что, плохое
самочувствие?
- Да не то чтобы плохое,- отозвался Оберон, явно сдерживаясь.- Нет, самочувствие
скорее даже хорошее. Просто хочу поразмыслить над этими дивной прелести словами,
только что произнесенными "Если проникнуться...- да-да, именно так было сказано,-
проникнуться интересами общественности..." Такую фразу так просто не прочувствуешь
- тут надо побыть одному.
- Слушайте, по-моему, он вконец свихнулся, а? - вопросил Ламберт, проводив его
глазами.
Старый президент поглядел ему вслед, странно сощурившись.
- У этого человека,- сказал он,- как я понимаю, на уме одна издевка. Опасный это
человек.
Ламберт от смеха чуть не уронил поднесенную ко рту макаронину.
- Опасный!- хохотнул он.- Да что вы, сэр, это коротышка-то Квин?
- Тот человек опаснее всех,- заметил старик, не шелохнувшись,- у кого на уме
одно, и только одно. Я и сам был когда-то опасен.
И он, вежливо улыбаясь, допил свой кофе, поднялся, раскланялся, удалился и
утонул в тумане, снова густом и сумрачном. Через три дня стало известно, что он
мирно скончался где-то в меблированных комнатушках Сохо[[15] - Сохо - район в
центре Лондона.].
А пока что в темных волнах тумана блуждала маленькая фигурка, сотрясаясь и
приседая,- могло показаться, что от страха или от боли, а на самом деле от иной
загадочной болезни, от одинокого хохота. Коротышка снова и снова повторял как
можно внушительней: "Но если проникнуться интересами общественности..."
Глава III
НАГОРНЫЙ ЮМОР
- У самого моря, за палисадничком чайных роз,- сказал Оберон Квин,- жил да был
пастор-диссидент, и отродясь не бывал он на Уимблдонском теннисном турнире. А
семье его было невдомек, о чем он тоскует и отчего у него такой нездешний взор.
И однажды пришлось им горько раскаяться в своем небрежении, ибо они прослышали,
что на берег выброшено мертвое тело, изуродованное до неузнаваемости, но все же
в лакированных туфлях. Оказалось, что это мертвое тело не имеет ничего общего с
пастором; однако в кармане утопленника нашли обратный билет до Мейдстоуна[[16] -
Мейдстоун - район в графстве Кент в шести километрах к юго-востоку от Лондона;
старинная резиденция норманских архиепископов.].
Последовала короткая пауза; Квин и его приятели Баркер и Ламберт разгуливали по
тощим газонам Кенсингтон-Гарденз[[17] - Кенсингтон-Гарденз - большой парк в
Лондоне, заложен в 1728- 1731 гг., примыкает к Гайд-Парку.]. Затем Оберон
заключил:
- Этот анекдот,- почтительно сказал он,- является испытанием чувства юмора.
Они пошли быстрей, и трава у склона холма стала погуще.
- На мой взгляд,- продолжал Оберон,- вы испытание выдержали, сочтя анекдот
нестерпимо забавным; свидетельство тому - ваше молчание. Грубый хохот под стать
лишь кабацкому юмору. Истинно же смешной анекдот подобает воспринимать
безмолвно, как благословение. Ты почувствовал, что на тебя нечто нисходит, а,
Баркер?
- Я уловил суть,- не без высокомерия отозвался Баркер.
- И знаете,- с идиотским хихиканьем заявил Квин,- у меня в запасе пропасть
анекдотов едва ли не забавнее этого. Вот послушайте.
И, кхекнув, он начал:
- Как известно, доктор Поликарп был до чрезвычайности болезненным сторонником
биметаллизма. "Смотрите-ка,- говорили люди с большим жизненным опытом,- вон идет
самый болезненный биметаллист в Чешире[[18] - Чешир - графство на северо-западе
Англии, граничит с Уэлльсом.]". Однажды этот отзыв достиг его ушей; на сей раз
так отозвался о нем некий страховой агент, в лучах серо-буро-малинового заката.
Поликарп повернулся к нему. "Ах, болезненный? - яростно воскликнул он.- Ах,
болезненный! Quis tulerit Gracchos de seditio querentes? [[ii] - Кто потерпит
Гракхов, сетующих на мятеж? (лат.)] [[19] - "Кто потерпит Гракхов, сетующих на
мятеж?" - Ювенал, "Сатиры", ii, 24. Букв.: кто бы стал терпеть человека,
нетерпимого к тем ошибкам других, которыми страдает он сам.]
Говорят, после этого ни один страховой агент к доктору Поликарпу близко не
подступался.
Баркер мудро и просто кивнул. Ламберт лишь хмыкнул.
- А вот еще послушайте,- продолжал неистощимый Квин.- В серо-зеленой горной
ложбине дождливой Ирландии жила-была старая-престарая женщина, чей дядя на
"Гребных гонках" всегда греб в кембриджской восьмерке. Но у себя, в серо-зеленой
ложбине, она и слыхом об этом не слыхала; она и знать-то не знала, что бывают
"Гребные гонки". Не ведала она также, что у нее имеется дядя. И ни про кого она
ничего не ведала, слышала только про короля Георга Первого (а от кого и почему -
даже не спрашивайте) и простодушно верила в его историческое прошлое. Но
постепенно, соизволением Божиим, открылось, что дядя ее - на самом-то деле вовсе
не ее дядя; и ее об этом оповестили. Она улыбнулась сквозь слезы и промолвила:
"Добродетель - сама себе награда".
Снова воцарилось молчание, и затем Ламберт сказал:
- Что-то малость загадочно.
- А, загадочно? - воскликнул рассказчик.- Еще бы: подлинный юмор вообще
загадочен. Вы заметили главное, что случилось в девятнадцатом и двадцатом веках?
- Нет, а что такое? - кратко полюбопытствовал Ламберт.
- А это очень просто,- отвечал тот.- Доныне шутка не была шуткой, если ее не
понимали. Нынче же шутка не есть шутка, если ее понимают. Да, юмор, друзья мои,
это последняя святыня человечества. И последнее, чего вы до смерти боитесь.
Смотрите-ка на это дерево.
Собеседники вяло покосились на бук, который нависал над их тропой.
- Так вот, - сказал мистер Квин,- скажи я, что вы не осознаете великих научных
истин, явленных этим деревом, хотя любой мало-мальски умный человек их
осознает,- что вы подумаете или скажете? Вы меня сочтете всего-то навсего ученым
сумасбродом с какой-то теорийкой о растительных клетках. Если я скажу, что как
же вы не видите в этом дереве живого свидетельства гнусных злоупотреблений
местных властей, вы на меня попросту наплюете: еще, мол, один полоумный
социалист выискался - с завиральными идейками насчет городских парков[[20] -
...завиральными идейками насчет городских парков.- Речь идет о проектах Джонатана
Каминс Кэрра, ландшафтного архитектора, впервые применившего красный кирпич для
отделочных работ в Бедфорд-Парке, любимом лондонском уголке Честертона.]. А
скажи я, что вы сверхкощунственно не замечаете в этом дереве новой религии,
сугубого откровения Господня,- тут вы меня зачислите в мистики, и дело с концом.
Но если,- и тут он воздел руку,- если я скажу, что вы не понимаете, в чем юмор
этого дерева, а я понимаю, в чем его юмор, то Боже ты мой! - да вы в ногах у
меня будете ползать.
Он эффектно помолчал и продолжил:
- Да; чувство юмора, причудливое и тонкое,- оно и есть новая религия
человечества! Будут еще ради нее свершаться подвиги аскезы! И поверять его, это
чувство, станут упражнениями, духовными упражнениями. Спрошено будет:
"Чувствуете ли вы юмор этих чугунных перил?" или: "Ощущаете ли вы юмор этого
пшеничного поля?" "Вы чувствуете юмор звезд? А юмор закатов - ощущаете?" Ах, как
часто я хохотал до упаду, засыпаючи от смеха при виде лилового заката!
- Вот именно, - сказал мистер Баркер, по-умному смутившись.
- Дайте-ка я расскажу вам еще анекдот. Частенько случается, что парламентарии от
Эссекса не слишком-то пунктуальны. Может статься, самый не слишком пунктуальный
парламентарий от Эссекса был Джеймс Уилсон, который, срывая мак, промолвил...
Но Ламберт вдруг обернулся и воткнул свою трость в землю в знак протеста.
- Оберон,- сказал он,- заткнись, пожалуйста! С меня хватит! Чепуха все это!
И Квин, и Баркер были несколько ошарашены: слова его прыснули, будто пена из-под
наконец-то вылетевшей пробки.
- Стало быть,- начал Квин,- у тебя нет ни...
- Плевать я хотел сто раз,- яростно выговорил Ламберт,- есть или нет у меня
"тонкого чувства юмора". Не желаю больше терпеть. Перестань валять дурака. Нет
ничего смешного в твоих чертовых анекдотах, и ты это знаешь не хуже меня!
- Ну да,- не спеша согласился Квин,- что правда, то правда: я, по природе своей
тугодум, ничего смешного в них не вижу. Зато Баркер, он меня куда посмышленей -
и ему было смешно.
Баркер покраснел, как рак, однако же продолжал всматриваться в даль.
- Осел, и больше ты никто,- сказал Ламберт.- Ну, почему ты не можешь, как люди?
Насмеши толком или придержи язык. Когда клоун в дурацкой пантомиме садится на
свою шляпу - и то куда смешнее.
Квин пристально поглядел на него. Они взошли на гребень холма, и ветер
посвистывал в ушах.
- Ламберт,- сказал Оберон,- ты большой человек, ты достойный муж, хотя, глядя на
тебя, чтоб мне треснуть, этого не подумаешь. Мало того. Ты - великий
революционер, ты - избавитель мира, и я надеюсь узреть твой мраморный бюст
промежду Лютером и Дантоном, желательно, как нынче, со шляпой набекрень. Восходя
на эту гору, я сказал, что новый юмор - последняя из человеческих религий. Ты же
объявил его последним из предрассудков. Однако позволь тебя круто предостеречь.
Будь осторожнее, предлагая мне выкинуть что-нибудь outre, [[iii] - Необычное
(фр.)] в подражание, скажем, клоуну, сесть, положим, на свою шляпу. Ибо я из тех
людей, которым душу не тешит ничего, кроме дурачества. И за такую выходку я с
тебя и двух пенсов не возьму.
- Ну и давай, в чем же дело,- молвил Ламберт, нетерпеливо размахивая тростью.-
Все будет смешнее, чем та чепуха, что вы мелете наперебой с Баркером.
Квин, стоя на самой вершине холма, простер длань к главной аллее КенсингтонГарденз.
- За двести ярдов отсюда,- сказал он, - разгуливают ваши светские знакомцы, и
делать им нечего, кроме как глазеть на вас и друг на друга. А мы стоим на
возвышении под открытым небом, на фантасмагорическом плато, на Синае,
воздвигнутом юмором. Мы - на кафедре, а хотите - на просцениуме, залитом
солнечным светом, мы видны половине Лондона. Поосторожнее с предложениями! Ибо
во мне таится безумие более, нежели мученическое, безумие полнейшей праздности.
- Не возьму я в толк, о чем ты болтаешь,- презрительно отозвался Ламберт.- Ейбогу,
чем трепаться, лучше
...Закладка в соц.сетях
