Жанр: Драма
Победа. книги 1-3.
...орил тебе, что
помню великую американскую депрессию, когда мои родители стали бедняками без
всякой вины с их стороны. Но теперь у меня есть работа, есть деньги, почему я
должен стыдиться тратить мои доллары так, как мне хочется?..
Что поделаешь, не понимал меня мой американский друг Чарльз Брайт! До его
холодного, застывшего в своей неподвижности, как некое высокогорное озеро,
сознания можно было довести лишь отдельные факты, максимум - ситуации. Но
заставить его понять справедливость этих ситуаций оказалось делом невозможным
- Вы будете жить в городе, или за городом? - продолжал расспрашивать Брайт. - В
Штатах теперь все большее число людей стремится жить за городом. Статистика
доказывает, что, живя за городом, можно продлить жизнь.
- Наверное, она права. Но нам с Марией придется жить в городе.
- Придется? - подозрительно переспросил Чарли.
- Ну, конечно. Оба мы будем работать и учиться. А это значит, что потребуется
много ездить. Каждый день... А машины у нас нет! - поспешил я предупредить
следующий его вопрос.
- У тебя хорошая квартира в Москве?
- Гм-м, - промычал я, - вполне приличная.
- Принадлежит тебе или родителям?
Ах, черт побери, ну как объяснить этому младенцу, что квартиры в Москве
"принадлежат" Моссовету, а мы, москвичи, являемся лишь арендаторами, платя за
это грошовую по сравнению с американской, чисто символическую квартплату?!
Конечно, я мог бы наговорить Брайту бог весть что и описать свою квартиру,
используя один из запомнившихся мне интерьеров в каком-то заграничном фильме. Но
я сказал себе: "Нет. Не хочу. Не буду. В конце концов мы раздавили Гитлера, мы
добились Победы и не к лицу мне стыдиться нашей действительности".
- Квартира по нашим стандартам средняя, - ответил я Брайту. - Большая комната. Я
живу в ней вместе с отцом. Когда мы с Марией поженимся, сделаем в комнате
перегородку.
Наступило молчание. Чарли в задумчивости покачал головой и предложил:
- Поедем?
- Конечно, поедем, уже поздно.
Брайт включил мотор, потом фары, и машина рванулась вперед. Путь до границы
американского сектора занял не более 10-15 минут. Когда в отдалении замаячил
тускло освещенный шлагбаум, Чарли неожиданно остановил машину.
Я недоуменно посмотрел на него.
- И все же я, наверное, не смог бы жить в вашей стране, - сказал Чарли.
"А кому ты там нужен?" - хотел ответить я, но вместо этого спросил:
- Почему?
- Надо слишком много веры.
- Во что?
- Не знаю. Боюсь определить. Ну, наверное, прежде всего в этот ваш коммунизм. И
еще... вы предъявляете слишком уж высокие требования к человеку. Хотите, чтобы он
не думал о собственной выгоде, чтобы не заботился прежде всего о себе...
- Хочешь сказать, что мы своего рода идеалисты? - усмехнулся я.
- Именно "своего рода"! - воскликнул Чарли.
- Что ты вкладываешь в эти слова?
- А то, что вообще-то вы практичные ребята, - подмигнул Чарли. - Наверное,
хотите прибрать к рукам Европу, Германию, во всяком случае... Нет, нет, ты подожди
сердиться. Я лично считаю, что у вас для этого есть все основания! Честно тебе
говорю: я вас понимаю и одобряю. С точки зрения бизнеса. Вообрази: два концерна
вели между собой смертельную борьбу, один из них выиграл. Для чего? Для того,
чтобы предоставить побежденному свободу действий? Или для того, чтобы скрутить
его в бараний рог?
Мне захотелось проследить за ходом его мыслей до конца, и я спросил:
- Каким же образом, ты полагаешь, мы собираемся подчинить себе Германию?
- Силой, конечно! У вас же здесь войска!
- Но у вас тут тоже войска!
- Ну... тогда через местных "комми"! Кто им помешает выступить завтра от имени
всех немцев и заявить, что Германия превращается в социалистическую, советскую
страну, или как там еще по-вашему, не знаю.
- Но пока что "комми", если тебе так угодно называть немецких коммунистов,
предложили совершенно иное, - сказал я.
- Где и кому? - с усмешкой спросил Брайт.
- Одиннадцатого июня и во всеуслышание, - ответил я.
- Одиннадцатого? - недоуменно пробормотал Брайт. - А что произошло одиннадцатого
июня?..
Вот когда мне пригодилась декларация, которую я получил от Ноймана и, прочитав,
так и носил в кармане своего пиджака.
- В этот день, - сказал я, - Центральный Комитет немецких коммунистов
опубликовал в Берлине декларацию.
- Почему именно одиннадцатого?
- Потому что только десятого была разрешена деятельность антифашистских партий и
организаций.
- И о чем же в ней говорилось, в этой декларации?
- О необходимости уничтожить остатки гитлеризма. О борьбе против голода,
безработицы и бездомности, У тебя есть возражения?
- Нет, - пожал плечами Брайт. - А что еще?
- О воссоздании демократических партий и рабочих профсоюзов. Об отчуждении
имущества бывших нацистских бонз. Возражаешь?
- Не валяй дурака, Майкл. Мы демократическая страна. Как же я могу?
- Значит, поддерживаешь. Отлично. Тогда, может быть, ты против мирных и
добрососедских отношений с другими народами? Такое требование тоже содержится в
декларации. Или возражаешь против возмещения ущерба, который Германия нанесла
другим народам?
- Нет, почему же... С этим я тоже согласен.
- Тогда вступай в коммунистическую партию, Чарли. Ты самый настоящий "комми". Я
перечислил тебе большую часть пунктов, содержавшихся в декларации. Ты с ними
согласен!
- Наверное, ты морочишь мне голову, Майкл? Среди западных журналистов считается
аксиомой, что местные "комми" будут действовать как ваши агенты и отдадут
Германию в ваши руки. Уверен, что и мои товарищи по профессии и наши боссы не
знают о том, что ты называешь "декларацией".
- А если бы знали?
- Разумеется, напечатали бы в своих газетах. Иначе это была бы нечестная игра.
- Ты за честную игру?
- Я еще ни разу никого в жизни не предал и никому не изменял, - с искренним
негодованием объявил Брайт.
Напоминать ему о фотографии не имело смысла. В конце концов, он уже в какой-то
мере искупил свою вину.
Я полез в карман пиджака, вынул тоненькую брошюрку и протянул ее Брайту.
- На, держи, - сказал я. - Только она на немецком языке. Но, может быть, это и к
лучшему. Дай перевести тем кому полностью доверяешь. Я не хочу, чтобы ты
заподозрил меня в искажениях при переводе. Беру с тебя только одно обещание.
- Какое?
- Ты постараешься, чтобы декларация была опубликована в американских газетах.
Хотя бы в одной. И с любыми комментариями.
- Обещаю, - сказал Брайт, взял брошюру и сунул ее себе в карман. После некоторой
паузы вдруг рассмеялся: - Все же ты меня удивляешь, Майкл!
- Чем именно? - спросил я.
- Ну, как же: мы вели разговор о тебе, о твоей будущей судьбе, а ты перевел его
на судьбу Германии. Да провались она к черту! Подумай лучше о себе!
- В каком смысле?
- Не обидишься, если я тебе отвечу как истинный друг, как боевой товарищ,
который никогда не предаст ни тебя, ни то дело, ради которого мы здесь
находимся?
- Не обижусь, - пообещал я.
- Так вот что я тебе скажу: не женись. Подожди. Иначе твоя Мэррия бросит тебя
максимум через год.
Я почувствовал, что кулаки мои непроизвольно сжимаются.
- Майкл-бэби! - поднимая голову от рулевого колеса и переводя на меня свой
сочувственный взгляд, произнес Брайт. - Что ты можешь дать любимой женщине?
- Ты уже сам ответил, - угрюмо сказал я. - Любовь ей свою дам.
- Это неплохо, но я - да, поверь мне, и женщины тоже - предпочитают эту штуку в
сочетании с чем-либо, что поддается, говоря аллегорически, фотографированию.
Богатых и сильных не предают, за них держатся. Бедняков обманывают, от них в
конечном итоге стремятся отделаться. Цветы вместо драгоценностей, прогулка на
обшарпанном пароходике и, самое главное, жизнь... жить в одной... послушай, мне
трудно даже выговорить!
- Не бойся, - поощрил его я. - Ты хотел сказать: "Жить в одной комнате"? Так
знай же, у нас так жили десятки тысяч семейств. А сейчас, после этой войны,
будут ряд лет жить еще хуже... Слушай, Чарли, что такое, по-твоему, любовь?
Он взглянул на меня ошарашенно.
- Любовь? К женщине?.. Не валяй дурака, Майкл, это ты сам прекрасно знаешь. Это
когда женщина нравится и хочется быть с ней и днем и ночью... Но у порядочного
мужчины к порядочной женщине это проявляется лишь при наличии определенного
имущественного ценза. Чем выше он, тем лучше.
- Чарли, - сказал я, кладя руку на его плечо, - послушай маленькую историю,
потом подвези меня ближе к шлагбауму, и я уйду. Так вот, на войне мы потеряли
огромное количество мужчин, убитыми и тяжело раненными. Теперь представь себе.
Молодой парень, моложе нас с тобой, раненный или тяжело контуженный, приходит в
сознание лишь в госпитале. Узнает, что остался без ног, - ему грозила гангрена.
А у этого парня жена, с которой он прожил меньше года. Она давно не получала от
него писем и, наверное, считает мужа убитым или без вести пропавшим. И перед
парнем встает вопрос: сообщать жене, что жив, но остался без ног? Или "пропасть
без вести"? Как бы поступил на его месте американец?
- Нелепый, абстрактный вопрос! - возразил Брайт. - Смотря что за американец.
Если он богат и очень любит жену, то, конечно, надо восстановить себя в своих
правах. Если беден и не лишен понятия о чести - остаться для жены "без вести
пропавшим". Если же не может этого вынести, берет в рот ствол револьвера и... -
Брайт снял руку с рулевого колеса и щелкнул пальцами.
- Понятно, - сказал я и тоже щелкнул. - Такое чуть было не случилось и у нас в
одном из госпиталей на Первом Украинском фронте... Представь себе: худая, в
ватнике и накинутом поверх него затасканном госпитальном халате женщина бьет по
лицу парня, лежащего на койке. Бьет, плачет и приговаривает: "Зверь ты, изверг
проклятый". А он даже не отворачивается, принимая удары. Ну, тут, конечно,
сбежался персонал, стали ее оттаскивать...
- Да что произошло-то, я не понимаю! - нетерпеливо произнес Брайт.
- Ситуация похожа на ту, которую я тебе нарисовал раньше: лейтенант, потеряв обе
ноги, скрыл от жены, что жив, и подумывал об этом. - Я снова щелкнул пальцами. -
А она узнала, где он скрывается, добралась до госпиталя...
- Понял, понял, - прервал меня Чарли, - благородная женщина из хрестоматии для
детей. Но только за что она его била?
- За то, что он посмел усомниться в ее...
- Благородстве?
- Нет. Любви.
- Да... я понимаю, - тихо сказал Брайт, - или...
В это время часовой у шлагбаума, видимо обративший внимание на нашу долго
стоящую без огней машину, мигнул нам фонариком.
- О'кэй, парень, извини, едем! Везу союзника! - крикнул ему Чарли, подъезжая к
шлагбауму,
...В эти же минуты Черчилль переступил порог резиденции премьер-министра на
Даунинг-стрит, 10. Он вопросительно смотрел на стоящего близ двери чиновника,
Черчилль даже не помнил, кто он, этот чиновник. Ему был нужен ответ. Одно из
двух слов: "да" или "нет".
- Окончательные итоги еще не подведены, сэр, - доложил чиновник.
Это взбодрило премьера. Он почему-то обрадовался, что получил отсрочку, сунул в
рот сигару и, не зажигая ее, величаво прошел мимо остальных служащих резиденции.
Сопровождаемый Клементиной, Черчилль сразу же заглянул в комнату, которая с
начала войны превратилась в узел связи. Теперь сюда стекались сведения о
результатах выборов в парламент.
Черчилль молча посмотрел на карты, развешанные по стенам, с воткнутыми в них
флажками. Теперь флажки символизировали не расположение войск союзников и
противников, а голоса, отданные за него, Черчилля, или за Эттли в различных
избирательных округах. Потом перелистал сводку о количестве поступивших
бюллетеней, позвонил в Центральное бюро консервативной партии и только после
этого проследовал в столовую.
Клемми и Мэри уже сидели за столом и ждали мужа и отца к позднему обеду.
Клементина устремила на Черчилля нетерпеливый взгляд. Черчилль сел, положил
сигару на край пепельницы и сказал:
Все говорит за то, что мы получим существенное большинство.
Потом вдруг встал, подошел к окну и откинул угол тяжелой шторы. Клементина тоже
подошла к окну и встала за спиной мужа. За окном моросил дождь - обычная
лондонская погода! Люди шли под зонтами подняв воротники своих плащей и
пиджаков.
- Они не предадут меня! - сказал Черчилль, отводя руку от окна.
Угол шторы упал.
В эти же минуты президент Соединенных Штатов спокойно отходил ко сну. Он сделал
сегодня немалое дело: отдал официальный приказ стратегическим воздушным силам на
Дальнем Востоке сбросить в любой день начиная с шестого августа - в зависимости
от погодных условий - по одной атомной бомбе на два японских густонаселенных
города. А чтобы не быть сильно зависимым от погоды, Трумэн предоставил
авиационному командованию возможность выбора: утвердил для нанесения ударов не
два, а четыре объекта. В числе их были Хиросима и Нагасаки.
И в те же минуты Сталин вел телефонный разговор с директором Института
физических исследований, академиком Курчатовым. Второй по счету разговор за
минувшие два дня.
Во время этого второго разговора академик доложил, правда пока в самых общих
чертах, какие потребуются научные силы и материальные средства, чтобы в возможно
короткий срок ликвидировать атомное преимущество Америки.
Разговор длился не менее получаса.
Затем Сталин обычной своей мягкой походкой вернулся к ожидающим его участникам
совещания и сказал:
- Что ж, давайте продолжим нашу работу.
Глава четырнадцатая.
"ОБВАЛ"
26 июля 1945 года по лондонской Пел-Мел шел пожилой джентльмен, доктор Моран,
шел, как записал потом в своем дневнике, по направлению к зданию Медицинского
колледжа, где он и его коллеги привыкли пить свой пятичасовой чай.
На город опускался легкий туман, прикрывая стены домов, увешанные плакатами и
листовками консерваторов и лейбористов. Постепенно теряли свои очертания
портреты Черчилля с сигарой в углу рта и лысеющего Эттли, казалось, зорко
следящего своими хитрыми глазками за прохожими.
Далеко уже не первый год доктор Моран, личный врач премьер-министра, заслуживший
в этом качестве звание лорда, жил как бы жизнью своего пациента. Было принято
думать, что здоровье Черчилля непоколебимо. Это было так и не так. Он выглядел
неутомимым, подвижным, несмотря на массивную комплекцию. Но склонность к
апоплексии, желудочные, а иногда и сердечные недомогания (сказывался возраст!),
неумеренное курение и пристрастие к виски и коньяку заставляли Морана всегда
быть начеку. В эти дни тем более, потому что каждый следующий час мог нанести
Черчиллю жестокий удар.
Теперь доктор Моран почти круглые сутки находился, как говорят военные, в
"боевой готовности номер один". Из утренней информационной сводки было видно,
что судьба консервативной партии висит на волоске. И все же в глубине души Моран
да и сам Черчилль в возможность поражения не верили. Несмотря на тревожные
факты, оба они, оставаясь наедине друг с другом и каждый наедине с самим собой,
искали утешения в том, что "народ не может проявить неблагодарности к тому, кому
обязан победой".
Но судьба нередко наносит свои окончательные удары вопреки нашим эмоциям,
размышлениям и предположениям. В данном случае она использовала в качестве
провозвестника такого удара старинного сотрудника Черчилля - Кольвилля. Вынырнув
из сгущавшегося тумана, он оказался лицом к лицу с Мораном и, не здороваясь,
будто только что расстался с врачом, произнес всего лишь два слова:
- Чарльз, обвал!..
Объяснять значение слова "обвал" необходимости не было. Моран спросил только:
- Есть официальное сообщение?
- Ожидают с минуты на минуту.
Моран бросился к телефону-автомату. Из дома 10 на Даунинг-стрит ему сообщили,
что Черчилль находится в военном министерстве и беседует с личным секретаре
короля. О чем? Неужели о деталях прощального визита Черчилля в Букингемский
дворец?..
Морану хотелось расспросить Кольвилля о подробностях, но тот уже исчез в тумане.
Впрочем, к чему тут подробности, главное в самом факте: консерваторы во главе с
Черчиллем потерпели поражение. Обвал...
Моран растерянно огляделся. Вопреки всему мир стоял неколебимо. Невольно
подумалось: только в немом кино можно увидеть, как беззвучно рушатся горы, как
океанские волны молчаливо вздымают свои гребни к небу или все в том же
разъяренном молчании смывают с берегов города. В кино озвученном, так же как и в
реальной жизни, все эти катаклизмы сопровождаются грохотом, схожим с ревом труб
легендарного Страшного суда.
Сейчас вокруг Морана все было противоестественно тихо. Но он знал, что, как бы
ни был уверен Черчилль в своей победе, тревоги часто посещали премьер-министра.
И тогда ему казалось, что его уход с политической арены, не говоря уже о
физической смерти, повлечет за собой нечто вроде всемирного потопа или
землетрясения. Может ли Британия - и не только она, а весь мир - спокойно
расстаться с Черчиллем - литератором, художником, политиком, оратором и прежде
всего, конечно, государственным деятелем!
Оказывается, может. Здания не рушились, как тогда, во время войны, и не было
никакой паники.
Морану ничего не оставалось, как продолжить свой путь в колледж. Все, кого он
застал там за привычным чаепитием, умолкли, когда доктор передал им то, что
услышал от Кольвилля. Лишь один какой-то невежа позволил себе бестактно громко
свистнуть в наступившей тишине.
Моран уничижительно посмотрел на него и снова направился к телефону. Ничего
нового узнать не удалось. Повторился прежний ответ: сэр Черчилль - в военном
министерстве, беседует с секретарем короля.
Оставив нетронутой налитую ему чашку чая с молоком, Моран поймал такси и назвал
шоферу адрес министерства.
В то время мало кто знал, что в здании военного министерства, а точнее, под
учреждением, именовавшимся "The office of works in Storey gate" [8 - Когда-то
здесь располагалось Управление общественных работ.], существовали подвалы с
бронированным потолком и стальными дверями. Там располагался зал для заседаний
кабинета министров, комната для топографических карт, спальня премьера и его
личный кабинет. Оттуда в военные годы Черчилль обращался к народу со своими
радиоречами.
Когда Моран прибыл в эту подземную крепость, охрана беспрепятственно пропустила
его к Черчиллю, сообщив, что посланник двора уехал.
К немалому удивлению Морана, он застал своего пациента не в рабочем кабинете, а
в скромной комнате для секретарей. Черчилль сидел один, понуро расплывт шись на
стуле, - кресел в этой комнате не было. Всем своим видом он как бы заявлял, что
считает себя уже не у власти. И отсутствие сигары во рту вроде бы подчеркивало,
что прежнего Черчилля не существует.
- Итак, вы уже знаете, что случилось? - спросил он Морана, не поднимая головы.
- Да, сэр, - ответил Моран. - И это меня глубоко возмущает. Такой черной
неблагодарности я не ожидал от британцев.
- Будем считать это очередной "загадкой века", - усмехнулся Черчилль. - А может
быть, лейбористы и вправду нашли какие-то пути к сердцам англичан. Вам это не
приходило в голову?
- Мне сейчас приходит в голову только одна страшная мысль: не вам, а Эттли
придется противостоять Сталину.
- Каждый народ заслуживает такого правительства, какое имеет, - проговорил
Черчилль, на этот раз с нескрываемой злобой.
- Разрешите мне осмотреть вас, сэр, - попросил Моран после недолгой паузы. - Ну,
как обычно: сердце, давление...
- Кого интересует, как бьется сердце и какое кровяное давление у бывшего
премьер-министра Великобритании? - скривив губы, ответил Черчилль. - Вы
свободны, Чарльз. Спасибо за сочувствие.
Уже уходя, Моран услышал телефонный звонок. Черчилль взял трубку. В ней
прозвучал ненавистный ему сейчас голос Эттли:
- Я не без печали выполняю свой долг, сэр Уинстон. Результаты голосования скоро
будут объявлены по радио. Мы победили, сэр.
- Сколько?! - не в силах сдержать себя, крикнул ему Черчилль.
- Мы получили триста девяносто три голоса, - медленно произнес Эттли.
- А консерваторы?
- Двести тринадцать. Считая со всеми, кто к ним примыкал...
Да, это было поражение, "обвал". С незначительным перевесом голосов в новом
парламенте можно было бы еще смириться: история знает случаи, когда
правительство остается у власти, даже если оппозиция имеет незначительное
большинство. Но незначительное! Здесь же перевес почти вдвое. Игра проиграна.
- Поздравляю вас, - негромко, стараясь вложить в эти слова все безразличие,
почти оскорбительное равнодушие, ответил Черчилль. - Соответствующая телеграмма
будет вам послана сразу же после официального объявления результатов выборов.
- Спасибо, - ответил Эттли. - Мне бы очень не хотелось, чтобы вы рассматривали
мой звонок как чисто протокольный или, что еще хуже, услышали бы в нем оттенок
злорадства.
Черчилль промолчал.
- Я звоню, - раздался снова голос Эттли, - по весьма серьезному вопросу, который
вы, конечно, уже обдумали: нам надлежит вернуться в Потсдам. Самое позднее
послезавтра.
- У меня еще достаточно хорошая память, - ответил Черчилль, - но я не понимаю,
какое теперь это имеет отношение ко мне?
- Прямое. Вы оказали бы Британии и мне лично огромную услугу, если бы
согласились поехать вместе со мной.
- В каком качестве? - не без ехидства спросил Черчилль.
- Ну... в том, в котором был там я. Вы ведь остаетесь депутатом парламента и
лидером оппозиции. Я прошу вас...
- Нет! - отрезал Черчилль. И едва не добавил: "Я в качестве вашего заместителя?
Да вы с ума сошли!"
В ярости Черчилль снова представил себе, как Эттли будет восседать на том самом
кресле с высокой спинкой, которое он, Черчилль, занимал все эти дни.
- Нет! - еще резче повторил он.
- Это продемонстрировало бы единство нации... - начал было Эттли, сознавая,
насколько увеличился бы его престиж в качестве человека, которому будет подчинен
сам Черчилль.
- Моя карьера окончена. Я не Мафусаил! - прервал его Черчилль.
- Вы еще не так стары, - польстил ему Эттли. - Я убежден, что впереди вам
предстоит немало великих дел.
- Оставим это! - раздраженно бросил Черчилль. И тут же спросил: - Кого вы
собираетесь взять с собой в качестве министра иностранных дел?
- Бевина, - ответил Эттли.
- Отличный выбор, - сказал Черчилль как можно безразличнее.
На самом деле он был рад: "Этот "Гиттли-Эттлер" хватит горя с таким резким,
умным, но самоуверенным и бесцеремонным человеком. Черта с два Бевин согласится
пассивно играть вторую роль".
- Отличный выбор, - повторил Черчилль. И добавил: - Если вы решите прислушаться
к моему совету, оставьте на посту заместителя министра Кадогана.
- Я и сам предполагал оставить его. И прошу вас не возражать, если моим личным
секретарем станет Рован - сам он не против. Я не собираюсь производить решающих
изменений в составе нашей делегации.
"Одно из них уже произведено!" - с горечью подумал Черчилль. Огорчила его и
готовность Рована так легко сменить хозяина.
Этот телефонный разговор с Эттли становился все более невыносимым для Черчилля.
Но он не сказал еще главного. Не без насилия над собой Черчилль продолжал:
- Вы в курсе хода Конференции и не нуждаетесь в подсказках. Однако несколько
рекомендаций, если разрешите, я вам дам.
- Слушаю, сэр.
- Первое: ни в коем случае не уступать в "польском вопросе". От этого народа
напрасно ждать благодарности. Восточная Нейсе и больше ни шагу на запад.
- Я вас понял, сэр, - ответил Эттли.
- Второе: не позволять русским сделать из Германии безопасное для себя
географическое понятие. Не обессиливать ее репарациями в пользу русских. Я имею
в виду размеры.
- Да, сэр, - скучным голосом откликнулся Эттли, которому уже начали надоедать
эти нравоучения.
- И третье, - сказал Черчилль с еще большим нажимом, - не позволять русским
советизировать Восточную Европу. Разумеется, в нашем распоряжении останется
достаточно средств, чтобы изменить положение, даже если на Конференции оно
сложится для Запада невыгодно. Но это будет труднее... Вот, кажется, и все.
Остальное вы, конечно, помните.
Последнюю фразу Черчилль произнес таким тоном, точно хотел сказать: не в
качестве же манекена вы целую неделю присутствовали на Конференции!
Перед тем как повесить телефонную трубку, Черчилль осведомился:
- Когда вы намерены снова вернуться в Лондон?
- Как можно скорее, - последовал ответ Эттли. - До отъезда в Потсдам я не успею
даже сформировать кабинет. В лучшем случае назначу несколько министров на
ключевые посты.
- Значит, до скорой встречи, - устало произнес Черчилль. - Желаю успеха. Еще раз
примите мои искренние поздравления.
Черчилль повесил трубку и, беззвучно шевеля толстыми губами, вернулся к своим
горестным размышлениям: "Да... Это обвал. Триста девяносто три и двести
тринадцать. Такого разгрома консерваторы, кажется, еще не претерпевали никогда".
Теперь Черчиллю предстоит ехать в Букингемский дворец с заявлением об отставке.
Он приказал Сойерсу приготовить фрак с орденами и цилиндр. На минуту представил
себе, в каком виде явится туда новый премьер-министр. Конечно, в своем помятом
темном костюме-тройке. Как будто у него всего один костюм!.. И мундштук трубки
будет торчать из нагрудного кармана пиджака...
Черчилль никак не мог вспомнить, курил ли Эттли ее при Сталине. Зато помнилось
другое: сам Сталин за столом заседаний, как правило, курил эти свои длинные, с
картонным мундштуком, сигареты. Наверное, не хотел даже этой деталью дать повод
сравнивать себя с Эттли. А Эттли, в свою очередь, остерегался таких сравнений:
боялся выглядеть подражателем Сталина, образ которого в глазах всего мира
запечатлелся с трубкой в полусогнутой руке.
И вдруг Черчилль снова почувствовал прилив ярости. "Потерпеть поражение от
такого ничтожества!" Он мысленно не только проклинал Эттли, но и хотел бы лишить
его всех положительных качеств. Хотел бы, а не мог, подсознательно чувствуя, что
не прав, что Эттли далеко не глуп, обладает опытом и талантом организатора. В
конце концов как-никак Эттли был заместителем Черчилля в кабинете министров!
Нет, Черчилль не унизится до того, чтобы считать своего соперника просто
ничтожеством! Этим умалялось бы достоинство и самого Черчилля... Да, он проиграл
выборы. Но разве первый раз
...Поділитися у соцмережах
