Жанр: Драма
Блокада книги 1-5.
...т, - уверенно произнес Смирнов. - Знают,
зачем и куда идут. Стерпят.
- Это... наверное, стерпят. А если не дойдем?
- Чего?
- Я говорю: гвозди - стерпят. А кто из души гвоздь вынет, если не
проложим трассу?
Смирнов молча достал из вещмешка сухарь, разломил его пополам и одну
половину протянул Соколову.
- Что ж, начнем с твоих, - согласился Соколов и, пошарив в своем мешке,
вытащил завернутую в бумагу колбасу. Попробовал разломать ее надвое - не
поддалась. - Дай-ка пешню, - попросил он Смирнова. Тот протянул ему одну
из двух пешней, прислоненных к торосу. Соколов с трудом разрубил
неподатливую колбасу и протянул полкуска Смирнову.
Несколько минут они ели молча, едва разгрызая темно-красные обрубки
заледенелой колбасы. Наконец, давая отдых зубам, Смирнов полюбопытствовал:
- Ты чего это меня про Дорпроект спросил? Я толком не понял.
- А-а, чепуха какая-то в голову полезла... Спросил, где после войны
работать думаешь, - ответил Соколов, тоже прервав трапезу.
- Нашел тему для разговора! - усмехнулся Смирнов.
Некоторое время оба ели молча. Потом вдруг Смирнов возобновил
прерванный разговор:
- До этого "после" еще дожить надо.
- Ты о чем? - не сразу сообразил Соколов, успевший уже забыть о своем
вопросе, действительно не вязавшемся с обстановкой. Но, вспомнив, захотел
все же получить ответ на него: - А если доживем?
- Ну, на свои старые места и вернемся.
Такой ответ почему-то не понравился Соколову.
- Неверно это, Иван Иванович, - возразил он.
- Что неверно?
- На старые места после такой войны возвращаться.
- Это почему же?
- И мы не те будем, и места не те.
- Не понимаю. В каком смысле?
- В переносном, в переносном. Другими люди станут.
- Усталыми?
- Нет. Более добрыми и более мудрыми. Переменится после войны многое.
То, за что воюем, должно, конечно, остаться. А то, что мешало делу и
счастью людей, непременно исчезнуть должно. В жизни, брат, ничто даром не
проходит. Ты подумай: мы вот трассу проложим, по ней хлеб в Ленинград
пойдет, а потом лето настанет - и снова вода на этом месте. Так как
полагаешь, бесследно эта трасса исчезнет?
- Опять в переносном?
- Нет, теперь уже в прямом. По сердцу людскому эта трасса пройдет, вот
что. Навечно.
- Надо сначала проложить. А то, - прости, если по старой дружбе
напрямик скажу, - сидят два дурака на льду и невесть о чем рассуждают.
- Тут ты прав. Подъем!.. Гвозди стерпишь?
- Говорят, что индийские факиры по битому стеклу голыми ногами шагают,
и хоть бы хны. Значит, гвозди и подавно в человеческих возможностях.
- Ладно, факир! - усмехнулся Соколов и, может быть, первым в эти
тяжелые дни произнес слова, которые вскоре станут победным кличем всей
Красной Армии: - Вперед! Только вперед!
Неожиданно появился проводник. Он вынырнул из снежной круговерти, будто
распахнув в ней дверь, и, услышав последние слова Соколова, сказал
безнадежно:
- Не пройдем вперед, товарищ командир.
- Откуда ты, отец? - удивился Соколов. - А мы-то думали... - Он замялся
и закончил шуткой: - Думали, что к знакомым рыбам нырнул, под лед
провалился...
- Я не провалюсь, товарищ командир, - сипло ответил старик. - Мною тут
все места хоженые-перехоженые. Кабы не снег, я бы тебе следы лунок наших
позавчерашних показал. А дальше не пройдем. На берегу тебе это говорил и
сейчас то же скажу.
- А ты не каркай, - насупился Соколов.
- Это вороны каркают, - обиделся рыбак. - Я тебе дело говорю: не
пройдем.
- Если трусишь, ступай назад, - резко сказал Соколов. - Людей пугать не
позволю.
- Бросать товарищей - не в наших рыбацких правилах, - с достоинством
ответил проводник. - Вместе вышли, вместе и вернемся. Одной веревочкой
связаны.
- Вернемся, когда дойдем до Кобоны, - сказал Соколов, продолжая шагать
вперед и не глядя на проводника.
- На то воля командирская, - с обычной своей степенностью рассудил тот.
- Я ведь тоже в солдатах служил. Знаю: приказ, он и есть приказ.
- Это уж точно! - буркнул Соколов.
И они продолжали свой путь в прежнем порядке: начальник экспедиции -
впереди, Дмитриев и Смирнов - слева, Кушелев - справа и несколько поодаль
от него - проводник из местных рыбаков.
10
До половины первого Жданов тщетно ждал звонка из Осиновца. В двенадцать
тридцать началось заседание комиссии по эвакуации населения. В городе
оставалось еще много детей и стариков, которых надо было вывезти на
Большую землю во что бы то ни стало. И для того, чтобы спасти жизнь им,
уберечь их от холода и голода, и одновременно для того, чтобы избавить
город от "лишних ртов": каждая буханка хлеба приобретала сейчас огромную
ценность.
Эвакуация тех, чье присутствие во фронтовом городе не вызывалось
необходимостью, а также специалистов, без которых трудно было осуществить
пуск переброшенных на восток ленинградских предприятий, началась вскоре
после того, как разразилась война. Сначала людей вывозили по железной
дороге, затем по Ладоге. Но с тех пор как Ладожское озеро стало замерзать
и судоходство прекратилось, эвакуация временно прервалась.
Теперь ее предстояло возобновить...
В начале второго заседание эвакуационной комиссии закончилось, а звонка
от Лагунова все не было.
В половине второго Жданов не выдержал и позвонил в Осиновец сам. Ничего
утешительного этот звонок не принес. Из группы Соколова никто еще не
возвратился.
Около двух часов дня начался очередной обстрел ленинградских улиц.
Однако Жданов не покидал кабинета: из штаба МПВО доложили по телефону, что
немецкие орудия бьют по Кировскому и Володарскому районам, то есть
достаточно далеко от Смольного.
Жданов сидел, прислушиваясь к глухим разрывам снарядов, к лихорадочному
стуку метронома, но всем своим существом был обращен туда, к Ладоге, и
затерянной в ее бескрайнем ледовом пространстве поисковой группе Соколова.
"Где эти люди сейчас? Что с ними? Лежат на льду, усталые до
изнеможения? Или все же идут, преодолевая полыньи и нагромождения
торосов?.. Может быть, попали под огонь вражеской артиллерии из
Шлиссельбурга? Может, расстреляны с самолетов?.. А если все благополучно,
то почему никто не вернулся в Коккорево с донесением ни к двенадцати, ни к
часу, ни к двум?"
Ни на один из этих вопросов ответа не было. В Осиновце знали о ходе
поиска не больше, чем в Смольном.
И Лагунов, и Якубовский, и командир мостостроительного батальона
Бриков, и комиссар Юревич время от времени то в одиночку, то все вместе
выходили на лед, подносили к глазам бинокли, но коварная Ладога продолжала
скрывать от них свои тайны. Над ладожским льдом висела плотная пелена
тумана, потом туман сменился еще более непроницаемой завесой обильного
снегопада, затем разбушевался буран. Ничего невозможно было рассмотреть.
Даже в бинокль...
В три часа дня Жданову позвонил Васнецов. Он еще находился на Кировском
и сообщал, что останется там до позднего вечера, а может быть, и на всю
ночь. Докладывая о том, какие меры приняты, чтобы извлечь из заводских
цехов и складских помещений все имеющиеся там детали танковых моторов,
упаковать их и подготовить к отправке в Москву, сообщая, сколько пушек
завод способен произвести или отремонтировать в ближайшие сутки, Васнецов
часто делал выжидательные паузы. И Жданов понимал, что он ждет того же,
чего так мучительно ждал все эти часы сам, - сообщения о положении дел на
Ладоге. Но порадовать Васнецова было нечем...
В три тридцать появился начальник штаба фронта генерал Гусев с
очередной сводкой оперативного управления Генштаба и собственноручно внес
коррективы на карту Западного фронта. Одна из синих стрел теперь уже
огибала Тулу с востока, устремляясь к Кашире и Коломне.
На какое-то мгновение в памяти Жданова снова возникла мясистая
физиономия Гудериана с асимметричным плешивым лбом.
"Неужели его проклятым танкам суждено коснуться своими гусеницами
брусчатки Красной площади?" - с ненавистью подумал Жданов.
Грохот рвавшихся неподалеку снарядов как бы насильственно прорвался
сквозь эти тяжкие раздумья. И в ту же минуту на пороге кабинета появился
Кузнецов.
- Бьют по Смольнинскому, Андрей Александрович, - доложил он. - Надо
спускаться вниз.
Жданов посмотрел на своего помощника рассеянным, отсутствующим
взглядом. С каким-то глубоким равнодушием подумал: "Какое значение имеет
все это, если падет Москва?"
- Андрей Александрович, - настойчивее повторил Кузнецов, - надо идти
вниз. Вы же знаете, что, пока не пойдете вы, все работники горкома и
обкома будут оставаться наверху.
- Да, да, - виновато произнес Жданов и направился к двери, по дороге
взглянув на часы. Стрелки показывали двадцать минут пятого.
И вдруг, когда Жданов был уже у двери, на телефонном столике зазвонил
один из аппаратов. С резвостью юноши Жданов повернулся и почти побежал к
нему.
- Андрей Александрович! - раздался негодующий голос Кузнецова. - Зачем?
Я сейчас распоряжусь, чтобы аппараты переключили вниз.
Но Жданов не слышал его. Не слышал он и грохота снарядов, рвавшихся
где-то совсем близко за стенами Смольного. Схватил телефонную трубку,
крикнул обрадованно:
- Да! Слушаю!
- У вас обстрел, Андрей Александрович? - услышал он голос Лагунова. - Я
через пять минут перезвоню вам вниз.
- Нет, нет! - возразил Жданов. - Говорите немедленно!
Он крепче прижал трубку и закрыл ладонью левой руки другое ухо, чтобы
не слышать грохота взрывов.
- Докладываю, - продолжал Лагунов. - Прибыли наконец посланцы от
Соколова. Десять километров пройдены. Лед достаточно крепкий для гужевого,
а может быть, и автомобильного транспорта.
- А остальные двадцать километров? - нетерпеливо спросил Жданов.
Снова загремели близкие разрывы.
- Андрей Александрович, - прозвучал в трубке голос Лагунова, на этот
раз категорично, - воля ваша, но я прекращаю доклад. Позвоню вам на КП
через пять минут.
И телефон замолк.
Жданов бросил телефонную трубку и устремился к двери. Широкий, покрытый
ковровой дорожкой коридор он тоже почти пробежал, не замечая
недоуменно-встревоженных взглядов встречных, поспешно уступавших ему
дорогу. Спустился на первый этаж и только у двери, за которой начиналась
неудобная, узкая лестница, ведущая в бомбоубежище, на несколько секунд
остановился, чтобы отдышаться...
Сопровождаемый своим помощником и сотрудником охраны, Жданов прошел
мимо узла связи, откуда чуть доносилось стрекотание телеграфных аппаратов,
достиг тяжелой, обитой металлическими листами двери, которой заканчивался
небольшой коридор, и стал спускаться еще по одной лестнице ниже, туда, где
находились его подземный кабинет, а также кабинеты командующего и других
членов Военного совета.
Здесь было совсем тихо. Слышалось только гудение вентиляторов,
нагнетавших свежий воздух.
Начальник тыла не заставил ждать себя. Он позвонил, едва Жданов сел за
письменный стол.
- Да, да, я слушаю, - отозвался Жданов, еще не успев поднести к уху
телефонную трубку. - Вы не сказали мне, как с остальным отрезком пути до
Кобоны.
- Об этом пока сведений не имею, - ответил Лагунов, как показалось
Жданову, несколько упавшим голосом.
- Когда ждать от вас следующего донесения? - спросил Жданов.
- Андрей Александрович... вы же понимаете... точно рассчитать время
невозможно, - не то виновато, не то с укоризной ответил Лагунов.
- Да, да, вы правы, - поспешно согласился Жданов. - И все же: когда,
хотя бы приблизительно, можно рассчитывать на сообщение из Кобоны?
- Мне бы не хотелось гадать, Андрей Александрович...
Жданову вспомнились аэрофотоснимки, сделанные в последние дни. Они, как
правило, были неясными, потому что над Ладогой стойко держался туман, а
если и не было тумана, то фотографированию с воздуха мешала низкая, с
очень редкими просветами облачность. Но и того, что удалось разглядеть на
нечетких снимках, было достаточно, чтобы понять: лед на Ладоге не гладок.
- Хорошо, я понял, - сказал Жданов. - У вас все?
- Пока все, Андрей Александрович, - ответил Лагунов. - Разумеется, я
доложу немедленно, как только будет что-нибудь новое.
- Спасибо, - сказал Жданов и положил трубку.
После того как Соколов отправил на западный берег нарочных с докладом,
что первые десять километров экспедицией пройдены, буран прекратился так
же внезапно, как и начался. Редкие снежинки еще падали на лед, но очень
медленно, словно нехотя. Наконец не стало и этих ленивых снежинок: они как
бы растворились в воздухе, не достигнув льда.
Видимость сразу улучшилась. Однако ненадолго. Едва утих ветер, над
озером опять стал стелиться туман.
В наступившей тишине изредка слышалось легкое потрескивание. Это трещал
лед под ногами, толщина его постепенно уменьшалась.
Соколов понимал, что его товарищи слышат угрожающее потрескивание не
хуже, чем он, и, чтобы поднять у них настроение, преувеличенно бодро
крикнул шагавшему метрах в пяти проводнику:
- Где же твоя вода, дед?
- Рано еще, - невозмутимо ответил тот.
- Прошли не менее двенадцати километров! - радостно продолжал Соколов.
- Двенадцать-то прошли, - подтвердил угрюмый проводник.
Снова подул резкий ветер, разгоняя туман, и откуда-то издалека
донеслось все нарастающее завывание. Соколов прислушался. Нет, это не
ветер... И вдруг изо всех сил крикнул:
- Ложись!
Самолеты появились через несколько секунд. Четыре "хейнкеля" летели так
низко, что даже при ограниченной видимости легко различались черные кресты
на их фюзеляжах. "Сейчас ударят из пулеметов... сейчас... сейчас!" - с
тоской думал Соколов. Он уже ничего не видел, потому что втиснул лицо меж
сведенных вместе рук. Только слышал рев авиационных моторов да ощутил, что
на спину навалилась какая-то тяжесть... "Сейчас, сейчас ударят... -
мысленно повторял Соколов, сознавая безысходность положения. - Расстрелять
на открытой местности три десятка человек для четырех самолетов - дело
нескольких секунд..."
Однако пулеметных очередей не последовало. Гул авиационных моторов
достиг своей кульминации и стал постепенно стихать. Все еще не веря, что
произошло чудо, что летчики не заметили одетых в маскхалаты и
распластавшихся на льду людей, Соколов сделал движение, чтобы подняться.
Но что-то по-прежнему придавливало его ко льду. Потом тяжесть исчезла.
- Вставайте, товарищ командир, - услышал он над собой голос Кушелева.
- Ты что, ошалел, что ли? - прикрикнул на него Соколов, вставая и
отряхивая снег с маскхалата. - По команде "Ложись!" на лед надо бросаться,
а не на меня! Или ты... - Соколов вдруг осекся, понял, что связной
повалился на него не от растерянности, а чтобы прикрыть командира своим
телом. - В следующий раз за чужой пулей не гонись, - назидательно добавил
Соколов. - Своей опасайся. Словом, чтобы это было в последний раз.
- Есть в последний раз, товарищ воентехник второго ранга! - отчеканил
Кушелев.
Соколов огляделся. Поднялись со льда все и, повернувшись к югу,
смотрели вслед исчезнувшим самолетам, замирающий гул которых был еще
слышен.
"Чтобы надежно прикрыть трассу с воздуха, много потребуется зениток!" -
подумал Соколов и, опять стараясь ободрить своих людей, над которыми всего
лишь три-четыре минуты назад пронеслась неминуемая, казалось бы, смерть,
объявил во всеуслышание:
- До Зеленца пяток километров осталось, а там и до Кобоны рукой подать!
Пошли, товарищи!
Впереди, насколько видели глаза, лед был совсем ровным - ни торосов на
нем, ни сугробов. Не более как метрах в двухстах оголенный ледяной панцирь
Ладоги отсвечивал свинцом.
- Были бы у нас коньки, мы бы дальше по такому льду как ветер
помчались, - продолжал весело Соколов.
- Здесь не коньки нужны, а лодка хорошая! - негромко возразил
проводник, преграждая ему путь. - Не лед это, командир, а вода.
Соколов почувствовал, как от этих слов все в нем содрогнулось, но не
захотел поверить в услышанное.
Он шел, забыв о только что прогудевших над головой самолетах, не
чувствуя боли от шляпок гвоздей под ступнями, не слыша, как потрескивает
под ногами лед. Но, прошагав так еще метров полтораста, сам убедился, что
перед ним действительно открытая вода. Угрожающе темная полынья - майна -
раздалась вширь метров на тридцать, а вправо и влево она тянулась до
самого горизонта, терялась там в беспредельности.
Первой мыслью Соколова было: вернуть своих гонцов, отправленных с
доброй вестью на западный берег. Но они уже, наверное, подходили к
Осиновцу. Соколов представил себе, с какой радостью встретят их там комбат
и комиссар, немедленно позвонят Якубовскому, а тот поспешит обрадовать
Лагунова. На деле же получается, что радоваться пока нечему: поисковая
группа беспомощно остановилась у непреодолимой полыньи, не зная, что
делать дальше...
Ни через час, ни через два, ни через три Жданов не дождался новых
сообщений с Ладоги. Наступил вечер. Обстрел наконец прекратился, и он
поднялся опять на второй этаж Смольного. Приказал помощнику:
- Свяжитесь с парткомом Кировского, попросите разыскать Васнецова и
передайте ему лично, что первые десять километров по Ладоге пройдены, а о
дальнейшем пока сведений нет. Ему лично передайте, - повторил Жданов.
Об этом он мог бы и не напоминать: помощник отлично знал, что прокладка
трассы по льду озера составляет государственную тайну; кратчайший путь с
западного берега Шлиссельбургской губы на восточный находился в пределах
досягаемости дальнобойной артиллерии немцев.
...Как было предусмотрено расписанием рабочего дня, точнее рабочих
суток Жданова, он, поднявшись в кабинет, первым принял директора
Лесотехнической академии.
В этой академии разрабатывался теперь метод приготовления пищевых
дрожжей из целлюлозы.
Ректор, сам измученный недоеданием и холодом, торжествующе сообщил, что
предложенный метод оказался вполне реальным и успешно выдержал проверку в
лабораторных условиях.
Отпустив счастливого от этой удачи ректора, Жданов позвонил в дирекцию
кондитерской фабрики имени Микояна, спросил, как идет постройка
специального цеха для выработки искусственного белка из древесины.
Директор фабрики доложил, что пуск цеха задерживается из-за отсутствия
воздуходувки. Без нее никак невозможно начать производство дрожжей.
- И что, ее нельзя отыскать в Ленинграде? - строго спросил Жданов.
- Нам это не удалось, - ответил директор и, чуть помедлив, сообщил: -
По непроверенным данным, в одном месте воздуходувка имеется, но взять ее
трудно.
Ссылки на трудности давно были исключены из делового лексикона
ленинградцев, и Жданова несколько удивила нерешительность директора
фабрики.
- Где же эта воздуходувка? - еще строже спросил он.
- Где-то возле Восьмой ГЭС...
Дальнейших разъяснений не требовалось. Жданов попрощался с директором
фабрики и позвонил Гусеву. Прежде всего осведомился: доложил ли уже штаб
МПВО о количестве жертв, понесенных в результате недавнего артобстрела
города. Гусев ответил, что, по предварительным данным, убито не менее
трехсот человек, ранено до пятисот.
- Большие потери... - вздохнул Жданов. - А из Осиновца ничего не
слышно?
- Никак нет.
Жданов выдержал паузу и сказал:
- У меня к вам, Дмитрий Николаевич, вот еще какое дело. Кондитерской
фабрике срочно нужна воздуходувка.
- Что такое? - переспросил Гусев, не понимая, при чем тут он.
- Нужна, говорю, воз-ду-хо-дувка! - повторил по слогам Жданов. - Ну
нечто вроде компрессора. Машина для нагнетания воздуха под давлением.
- У нас таких машин нет, Андрей Александрович.
- Она нужна им для производства дрожжей, - продолжал Жданов. - И есть
сведения, что одна такая машина осталась в районе Невской Дубровки.
- А-а, - облегченно произнес Гусев, - так я сейчас дам команду
Бычевскому.
- Бычевский в данном случае не поможет, - возразил Жданов. - Машина
находится на той стороне Невы, на "пятачке", в районе Восьмой ГЭС. Где-то
между нашими и немецкими позициями. Надо направить туда группу
разведчиков, разыскать эту воздуходувку и перебросить ее в город. Вам
понятно?
- Так точно. Но как разведчики опознают воздуходувку?
- С ними пойдет инженер фабрики. Он может прибыть в Дубровку завтра же.
- Ясно, Андрей Александрович. Тогда я прикажу генералу Конькову...
- Вот, вот. Именно ему. Спасибо, Дмитрий Николаевич. У меня все.
Жданов и сам не представлял себе, как выглядит эта машина. Знал только
одно: она необходима фабрике, которой поручено освоить выпуск пищевых
заменителей. А все, что касалось продовольствия, было для Ленинграда
вопросом первостепенной важности. И еще он знал, что попытка отыскать
нужную машину где-то под носом у немцев может стоить жизни инженеру
кондитерской фабрики и кому-то из бойцов, кому-то из
командиров-разведчиков. Но иного выхода не было...
В половине второго ночи Жданов решил прилечь, предварительно
распорядившись, чтобы его немедленно разбудили, если позвонит Лагунов.
На тумбочке возле кровати, рядом с телефоном, стоял будильник. Жданов
завел его на половину третьего, расстегнул воротник серой, "сталинского"
покроя куртки - военную форму он не надевал ни разу - и откинулся на
подушку. Заснул он сразу, только сон был каким-то поверхностным -
понеслись каруселью обрывки дневных забот: трасса... Лагунов... полковые
пушки... минометы... дрожжи... воздуходувка...
- Что будем делать, Леонид Николаевич? - услышал Соколов тихий голос
Смирнова.
- Не знаю, - пожал плечами Соколов. - Попробую пройти метров двести на
север. А вы все пока стойте здесь, на месте.
И он решительно зашагал налево, вдоль полыньи, в надежде, что невидимый
ее край все же обнаружится. Однако чем больше Соколов удалялся от того
места, где оставил Смирнова, Кушелева и проводника, тем шире становилась
полынья. Значит, идти на север не имело смысла.
Он повернул назад.
- Ну как? - едва завидя возвращающегося Соколова, крикнул Смирнов.
Соколов безнадежно махнул рукой и распорядился:
- Кушелев, беги за комиссаром. Надо посоветоваться.
- Комиссар воду не заговорит, - мрачно ухмыльнулся проводник. - Она
агитации не поддается.
- Вы, кажется, радуетесь, что дальше нельзя пройти? - возмутился
Соколов.
- Радоваться тут нечему. А только я предупреждал...
- На кой же черт пошел с нами, если был так уверен, что не пройдем?
- А у меня, командир, в Питере внучка махонькая живет. Не слыхал?
Впрочем, что тебе с того...
В самом факте, что у рыбака есть внучка и что живет она в Ленинграде,
не было ничего необычного. Необычен был тон, каким произнес эти слова
флегматичный рыбак. На этот раз в голосе его не было безразличия, а
звучали одновременно и обида и вызов.
- Сколько же внучке лет? - примирительно спросил Соколов, несколько
озадаченный такой моментальной переменой в поведении человека.
- Восьмой пошел, - глядя на лед, ответил проводник.
- А... родители есть? - продолжал расспрашивать Соколов, теперь уже
главным образом для того, чтобы как-то скоротать время до прихода Брука.
- Ро-дители! - с сарказмом повторил старик. - Родитель ее в ополчение
ушел с Ижорского, и с тех пор ни слуху ни духу.
- А мать?
- На Ижорском заместо мужа вкалывает. А девочка день-деньской одна. С
моей рыбы только и живет. Наловлю, заморожу - и с оказией в Питер. Есть
еще добрые люди, доставляют, не сожрав по дороге... - Старик помолчал и
невпопад выпалил: - За то время, что с вами по льду гуляю, я знаешь
сколько рыбы наловил бы!
Эта последняя его фраза вновь пробудила у Соколова чувство безотчетной
неприязни к проводнику.
- Нытик ты, дед, - сказал он, поморщившись, и отвернулся, услышав
издали громкий голос комиссара.
- Что случилось, Леонид Николаевич? - кричал тот.
Соколов выждал, пока Брук приблизится, и ответил совсем тихо:
- Не видишь, что ли? Вода.
Брук хотел что-то сказать, но тут раздался гул, похожий на раскат
далекого грома. Все растерянно переглянулись, стараясь определить источник
этого пугающего гула, постепенно переходящего в скрежет, точно огромные
жернова давили и крошили что-то.
- В сторону, в сторону давайте! - услышали все повелительный голос
проводника и увидели, как он, до сих пор стоявший в стороне, подобрав полы
тулупа, устремился к Соколову и Бруку.
Через мгновение там, где только что стоял проводник, возникла
извилистая, зигзагообразная трещина. Она начиналась у самого края полыньи
и, уходя на запад, скрывалась где-то в тумане.
- Кушелев! - крикнул Соколов. - Бегом к Дмитриеву! Передай приказание:
всем взять в руки веревку и двигаться, держась за нее.
А гул и треск уже прекратились. Очевидно, подвижка льда, сокрушившая
несколько торосов, окончилась. Снова стало тихо.
Некоторое время все молчали, устремив взгляды на майну. Наконец
заговорил старший политрук:
- Вода, о которой рассказывал Дмитриев, была ближе к берегу. Мы то
место уже прошли. Значит, замерзла. Может, и эта майна скоро закроется?
- Предлагаешь сидеть тут и ждать? - с недоброй усмешкой спросил его
Соколов. - Лагерем расположиться и ждать?.. А сколько? Сутки? Двое?
Неделю?!
- Раньше января не замерзнет вся Ладога, - неожиданно вступил в
разговор рыбак.
- Погоди, отец, тебя потом спрошу, - сказал Соколов. - Первое слово -
комиссару.
- Напрашивается только одно решение, - задумчиво промолвил Брук, -
попытаться обойти эту воду...
Прибежал запыхавшийся Кушелев, до
...Поділитися у соцмережах
