Жанр: Драма
Блокада книги 1-5.
...сии, не могло вызвать
ликования в генштабе.
Только что вернувшийся из Пскова полковник Крюгер доложил Гальдеру, что
теперь и фельдмаршал фон Лееб оценивает события, последовавшие за взятием
Тихвина, крайне пессимистично. Бои в районе между озерами Ладожским и
Ильмень развивались неудачно. Противник оказывал очень сильное давление в
направлении Малой и Большой Вишеры. Неустойчивым было положение и самого
Тихвина: русские непрерывно атаковали его с юга и продолжали накапливание
сил на этом участке фронта. Еще хуже обстояло дело с Волховом, судьба
которого после захвата Тихвина считалась предрешенной. Войска генерала
Федюнинского сумели не только отстоять этот важный пункт, но даже
отбросили части первого армейского корпуса к югу от Волховстроя.
Для того чтобы продолжать наступление, фон Лееб просил значительных
подкреплений. В противном же случае фельдмаршал считал целесообразным
выровнять линию фронта, оставив Тихвин, и усилить за счет этого волховское
направление.
Доложить обо всем этом Гитлеру начальник генерального штаба не решался.
И до вылета в Оршу успел дать шифровку фон Леебу, в которой сама мысль об
отходе из Тихвина характеризовалась как недопустимая.
Серьезнейшие опасения вызывало у Гальдера и положение на центральном, а
также на южном направлениях германо-советского фронта. Наступление фон
Бока выдохлось. Войска его вышли из напряженных боев сильно потрепанными,
а о пополнении их за счет части сил фон Лееба или Рунштедта нечего было и
думать. К тому же ударили сильные морозы; генштаб не заблуждался
относительно трудностей продолжения войны с Россией в зимних условиях.
И Браухич и Гальдер все более укреплялись в мысли, что ни Москву, ни
Ленинград до будущего года захватить не удастся, что в создавшихся
условиях было бы идеальным достигнуть нижнего течения Дона, выйти к
Горькому, овладеть Тамбовом, Рыбинском, Лодейным Полем, а на юге -
Майкопом, Сталинградом и здесь закрепиться до весны.
Но Гитлер не хотел и слышать об этом. Он требовал наступления по всему
фронту и захвата Москвы.
Ситуация осложнялась тем, что всего лишь три месяца назад ж Браухич и
Гальдер доказывали Гитлеру, что захват Москвы является главной и
первоочередной задачей. А теперь, когда и Гитлер пришел к тому же выводу,
они оказались вынужденными идти на попятную, доказывать фюреру, что в
условиях зимы и с каждым днем крепнущего сопротивления советских войск эта
задача неосуществима...
Браухичу повезло: инфаркт надолго уложил его в постель. Зато Гальдеру
приходится нести бремя за двоих.
Он опустился в кресло, услужливо отодвинутое адъютантом, и, не
дотрагиваясь до черной папки, положенной перед ним, негромко объявил:
- Совещание считаю открытым. Полагаю необходимым, прежде чем слушать
доклады начальников штабов групп армий, ознакомить присутствующих с
обстановкой на Восточном фронте в целом.
Гальдер встал, подошел к висевшей на стене карте, вооружился указкой.
Говорил он, глядя прямо в зал, и лишь изредка оборачивался к карте, чтобы
ткнуть указкой в тот или иной район или прочертить воображаемую линию.
Гальдер знал обстановку наизусть.
Данвиц сидел, напряженно вытянувшись в сторону карты и стараясь не
пропустить ни одного слова из того, что говорил Гальдер. Прошло несколько
минут, прежде чем он вспомнил о поручении фюрера. Поспешно вытащил из
кармана потрепанную записную книжку, в которой обычно делал заметки,
касающиеся полковых дел, - о потерях, о расходе и поступлениях
боеприпасов, о продовольственном снабжении, раскрыл ее на чистой
страничке, вынул карандаш и тут же услышал за своей спиной категоричный
шепот:
- Делать записи запрещено!
Данвиц обернулся, но увидел лишь спину удаляющегося от него офицера.
Он пожал плечами, заметил, что по лицу Крюгера пробежала едва заметная
ироническая усмешка, и, раздраженно захлопнув книжку, сунул ее обратно в
карман. Снова попытался сосредоточиться на том, что говорил Гальдер.
А начальник генерального штаба говорил в этот момент о наступающих
холодах, которые якобы несут с собой не только очевидные трудности для
войск, но и несомненные выгоды: любая местность становится проходимой для
танков и моторизованных частей.
Затем Гальдер перешел к характеристике противника. Он утверждал, что
несоответствие между огромной протяженностью фронта и силами русских,
которые уже на исходе, не даст возможности Сталину создать сплошную
глубоко эшелонированную оборону между Черным морем и Ладожским озером.
Вероятнее всего, советские войска наиболее упорно будут удерживать
обширный район, прилегающий к столице, включая Вологду и Саратов, а также
важные дороги, связывающие этот район с военно-промышленной базой Урала и
азиатской частью России, с Мурманском и Кавказом...
Гальдер говорил долго. И все же напряженно слушавший его Данвиц не мог
понять, к какому выводу стремится он подвести совещание. Очевидно было,
во-первых, что наступление надо продолжать, что немецким войскам
необходимо продвинуться еще дальше в глубь советской территории.
Во-вторых, следовало учесть, что такое наступление рискованно, хотя риск
этот оправдан. И, наконец, в-третьих, надо было иметь в виду, что силы
русских на исходе.
Возможным казался и четвертый вывод: войну против России в этом году
выиграть нельзя. Однако такой вывод вытекал как бы из подтекста. Гальдер
старательно избегал каких-либо прогнозов относительно сроков окончания
войны.
Когда начальник генштаба прислонил указку к стене и вернулся в свое
кресло, Данвиц вопросительно посмотрел на Крюгера, пытаясь понять, как
относится он к услышанному. Но лицо полковника будто окаменело.
- Перейдем к обсуждению, - объявил тем временем Гальдер. - Группа армий
"Юг"! Генерал-лейтенант Зоденштерн.
Сидевший по левую руку от Гальдера высокий, сухощавый генерал встал.
- Прежде всего я позволю себе напомнить, что группа армий "Юг" имеет
наибольшее продвижение в глубь территории противника, - торжественно
произнес он.
- И воюет в наиболее благоприятных климатических условиях, -
вполголоса, но так, что его услышали все, заметил сидевший по другую
сторону стола Бреннеке.
Зоденштерн, который до того обращался как бы непосредственно к
Гальдеру, мельком взглянул на Бреннеке и, как бы отвечая ему, но снова
глядя на начальника генштаба, продолжал:
- И кроме того, именно армейская группа под командованием фельдмаршала
Рунштедта имеет возможность доложить фюреру, что до сих пор неуклонно
выполняла все его приказы.
В этих словах уже послышался неприкрытый вызов и фон Леебу и фон Боку.
Все знали, что августовский план Гитлера захватить Петербург и
продвинуться в глубь Украины был выполнен только наполовину и лишь за счет
продвижения группы армий "Юг".
- Войсками нашей группы, - продолжал Зоденштерн, - еще в августе
захвачена вся Правобережная Украина, нанесен глубокий охватывающий удар из
района Кременчуга в тыл Юго-Западного фронта русских и ударом на юг прижат
к Черному и Азовскому морям советский Южный фронт. Но фельдмаршал фон
Рунштедт на этом не остановился. Если новая и старая русские столицы -
Москва и Петербург - до сих пор находятся в руках противника, то Киев,
известный в истории как "мать городов русских", давно не принадлежит
большевикам. Нами взята Одесса. И, наконец, восемнадцатого октября мы
начали штурм Крымского перешейка, прорвали укрепления русских, заставили
их отступить к Керчи, но не позволили закрепиться там. Русские были
вынуждены эвакуироваться на Таманский полуостров. Таким образом, в
настоящее время нашему фронту удалось продвинуться почти на триста
километров восточнее группы армий "Центр". Фюреру не в чем упрекнуть нас.
Мы выполнили свой долг.
Зоденштерн сделал паузу и надменным взглядом обвел присутствующих.
Все молчали.
- Теперь, - снова заговорил Зоденштерн, - мой долг ответить на вопросы,
поставленные начальником генерального штаба. Фельдмаршал Рунштедт и я
полагаем, что на сегодня требовать от нашей группы войск большего нельзя.
Мы стоим уже на Дону. Дальнейшее продвижение означало бы такой отрыв
нашего левого крыла от группы армий "Центр", который неизбежно повлечет за
собой многие опасности. Наша группа армий вынуждена исходить из общего
положения на германо-советском фронте, то есть учитывать реальное
положение двух других групп. Этот учет диктует единственно правильное
решение - закрепиться на достигнутых рубежах и продолжить наступление лишь
после дальнейшего продвижения соседней с нами группы армий "Центр". Такова
точка зрения фельдмаршала Рунштедта, которого я имею честь здесь
представлять.
Зоденштерн сделал короткий кивок в сторону Гальдера и сел.
...Данвиц пытался запомнить все, что говорил генерал. И не только
Вторая половина совещания была совсем не интересна. Гальдер предоставил
слово нескольким начальникам штабов армий. Выступления их не отличались
оригинальностью. Говорили о больших потерях в личном составе, жаловались
на отсутствие теплой одежды, на несвоевременный подвоз горючего и
боеприпасов, требовали подкреплений.
Гальдер слушал их рассеянно и потом стал сворачивать совещание.
- Я полагаю, - сказал он, - что военное положение требует от нас
краткости. Ситуация ясна. Настало время принять решение и доложить его
фюреру.
С этими словами он раскрыл лежавшую перед ним черную папку, некоторое
время перебирал в тишине ее содержимое, наконец, найдя нужный листок,
провозгласил:
- В соответствии с волей фюрера и предложениями, высказанными
начальником штаба группы армий "Центр" генерал-лейтенантом Грейфенбергом,
предлагается немедленно возобновить наступление на Москву. План операции
включает в себя следующие основные моменты... - Не выпуская из рук листка,
Гальдер подошел к карте, взял указку и уверенно ткнул ею чуть южнее
Москвы. - Вторая танковая армия генерала Гудериана захватывает город Тулу
и затем развивает удар в направлении Москвы. На севере девятая полевая
армия во взаимодействии с третьей танковой наносит удар через канал Волга
- Москва, а затем поворачивает на Москву с тыла... С запада мы
предпринимаем фронтальный удар силами четвертой армии справа и четвертой
танковой - слева.
Гальдер сделал паузу, повернулся спиной к карте и, глядя в сторону
начальника штаба группы армий "Центр", громко спросил:
- Генерал фон Грейфенберг, готовы ли вы начать наступление немедленно?
Грейфенберг встал.
- Я полагаю... что нам потребуется какое-то время, чтобы произвести
перегруппировку сил.
- Верховное командование может предоставить вам максимум три дня,
включая сегодняшний, - жестко сказал Гальдер.
И, не дожидаясь согласия или возражений, объявил:
- Это все. Совещание закрыто.
"А как же на севере?! - хотелось крикнуть Данвицу. - Как же с
Петербургом? Как с наступлением на Вологду?!"
Но участники совещания уже поднимались со своих мест...
5
В ночь на шестнадцатое ноября немецкая авиация подвергла советскую
столицу ожесточенной бомбежке. Одна из фугасных бомб разорвалась на
территории Кремля.
Сталин в эти минуты находился в своем служебном кабинете. От разрыва
бомбы на мгновение потускнел свет настольной лампы, дрогнули стекла в
окнах и взрывная волна, уже на исходе, ощутимым дуновением пронеслась по
комнате.
Сталин непроизвольно встал из-за стола, оглядел кабинет недоуменным
взглядом, словно ожидая увидеть здесь следы каких-то изменений. Протянул
было руку к звонку, но и без звонка в ту же минуту в кабинет вбежали
Поскребышев и сотрудник охраны Хрусталев.
- Где? - спросил их Сталин таким тоном, будто эти двое были виноваты в
том, что бомба разорвалась поблизости.
Ни Поскребышев, ни Хрусталев ничего не могли ответить. Разрыв бомбы и
для них был такою же неожиданностью, как и для Сталина. В его кабинет они
поспешили, повинуясь скорее инстинкту, чем здравому смыслу.
- Немедленно узнайте и доложите! - приказал Сталин и снова сел за свой
рабочий стол.
Сквозь плотно зашторенные окна отчетливо доносились гулкие выстрелы
зенитных орудий. Особенно грохотали зенитки, расположенные у кремлевских
стен.
Сталин потушил свет, подошел к окну и слегка отодвинул штору. По небу
шарили лезвия прожекторов, время от времени выхватывая из темноты
сигарообразные аэростаты заграждения. Опустив штору, он направился обратно
к столу своим обычным, неторопливым, мягким шагом.
На пороге опять появился Поскребышев. Доложил:
- Бомба упала на Ивановской площади, товарищ Сталин. Жертв нет. Но
воронка большая, очевидно...
- Сам видел? - прервал его Сталин.
- Нет. Комендант доложил...
- Осмотри лично! - приказал Сталин и склонился над бумагами.
Через мгновенье он поднял голову, недовольно взглянул на Поскребышева,
который продолжал стоять в дверях.
- Ну?
- Товарищ Сталин, - просительно сказал Поскребышев, - вам надо перейти
в бомбоубежище. Из штаба ПВО сообщают, что приближается вторая волна
немецких бомбардировщиков.
Сталин ничего не ответил, оставаясь сидеть в кресле и невидящим
взглядом скользя по разложенным на столе бумагам. Потом, приняв какое-то
решение, потянулся рукой к стаканчику с синими остро отточенными
карандашами, но в этот момент загрохотали зенитки. Рука задержалась на
полпути. Сталин опять посмотрел на все еще стоящего у порога Поскребышева
и теперь заметил за его спиной Хрусталева.
- Чего стоите? Идите! - бросил он с раздражением.
Затем поднялся из-за стола и на минуту скрылся в соседней комнате, где
располагался его личный узел связи. Оттуда вернулся уже в шинели и фуражке
с красноармейской звездой.
Засунув руки в карманы, он молча прошел мимо поспешно отступивших в
сторону Поскребышева и Хрусталева, пересек приемную, а затем направился по
пустому широкому коридору к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж.
Порыв холодного ветра обрушился на него, когда он шагнул в темноту на
"крылечко".
Ивановская площадь была пустынна. На снегу, покрывавшем ее тонким
сдоем, сквозь который можно было различить брусчатку, трепетали отблески
прожекторов. У кромки тротуара прижались несколько бело-серых "эмок" и два
черных длинных "ЗИС-101". Вдалеке можно было различить неясные очертания
столпившихся людей.
"Наверное, там упала бомба", - подумал Сталин и направился туда,
ускоряя шаг. Хрусталев и еще два сотрудника охраны быстро опередили его с
привычным намерением оказаться между ним и находящейся в отдалении группой
людей.
Эти люди в шинелях и военных бекешах стояли спинами к приближающемуся
Сталину, не замечая его. Зенитки грохотали все неистовее. Лучи прожекторов
стали сходиться, образуя над Кремлем как бы каркас гигантского шатра.
Сталин чуть закинул голову, пытаясь рассмотреть вражеский самолет,
который, несомненно, находился где-то там, в глубине неба, как заноза,
которую пытались нащупать хирургические скальпели...
- Товарищ Сталин, прошу вас в убежище, - взмолился Поскребышев,
неотступно следовавший за ним. Но Сталин никак не реагировал на его
просьбу.
Он подошел к группе военных. Их было человек восемь или десять. Военные
тотчас расступились, вскинув руки к своим ушанкам, и Сталин увидел
воронку. Она была глубока. По неровным ее краям шурша осыпалась земля.
Некоторое время Сталин стоял молча, пристально разглядывая зияющий
конусообразный провал. Кто-то из военных, оттесненных охраной на
противоположный край воронки, негромко произнес:
- С полтонны будет...
Сталин перевел взгляд на него и глухо спросил, не обращаясь ни к кому в
отдельности:
- Кто-нибудь... пострадал?
Ответили ему сразу несколько голосов:
- Нет, никто. Никто не пострадал, товарищ Сталин.
Он постоял неподвижно еще несколько секунд, потом повернулся и пошел к
бомбоубежищу. Медленно спустился по лестнице, освещенной синими
лампочками, открыл бронированную, но послушную легкому нажиму дверь. Все
так же молча проследовал по неширокому коридору, напоминавшему проход в
купированном железнодорожном вагоне. Уверенным движением открыл еще одну
дверь, расположенную в самом конце коридора. Но прежде чем переступить
порог, не оборачиваясь, приказал Поскребышеву:
- Шапошникова сюда...
Начальник Генерального штаба появился в кремлевском бомбоубежище минут
через пятнадцать, на ходу протирая платком запотевшее с мороза пенсне.
Здешний кабинет Сталина почти в точности дублировал тот, что находился
на втором этаже здания Совнаркома: та же отделка стен - отполированная под
мореный дуб фанера и линкруст, такая же меблировка, только размеры самой
комнаты и соответственно письменного стола в правом дальнем углу, а также
второго, у стены, слева от входа, были несколько меньшими.
Сталин сидел за письменным столом, но при появлении маршала встал и
встретил его посредине комнаты вопросом:
- Какова обстановка, Борис Михайлович?
Сегодня, после того как началось новое немецкое наступление, он уже в
третий раз задавал этот вопрос начальнику Генерального штаба.
Шапошников подошел к столу, бросил мимолетный взгляд на карты,
раздвинул те, что прикрывали карту Западного фронта, и стал докладывать:
- Основной удар пришелся по правому флангу шестнадцатой армии, Иосиф
Виссарионович...
Шапошников был одним из тех немногих людей, которые называли Сталина по
имени-отчеству.
- Это известно, - перебил его Сталин. - Я спрашиваю вас, что нового?
- Пожалуй, то, что час назад противник нанес вспомогательный удар в
полосе той же армии, но уже вот здесь, в районе Теряевой Слободы.
И Шапошников, почти не глядя, дотронулся до карты своим морщинистым на
сгибе указательным пальцем.
- Это все? - спросил Сталин.
- По не проверенным еще данным, Иосиф Виссарионович, противник
стремительно продвигается к Клину. Я вызвал по телеграфу Жукова за полчаса
до того, как позвонили от вас, но он уехал в войска. Буду вызывать его
вторично.
Сталин сосредоточенно глядел на карту и, не отрывая глаз от нее, будто
про себя, сказал:
- Значит, и на этот раз нам не удалось их упредить...
...В плане операции "Тайфун" второе "генеральное" наступление на Москву
не было и не могло быть предусмотрено. Согласно этому плану, уже в октябре
немецкие флаги с черной свастикой должны были развеваться на башнях
Кремля, а у его стен плескаться вода: планируя свою "последнюю битву на
востоке", фюрер намеревался затопить Москву сразу же после ее захвата.
Значительно позже военные историки, анализируя фантастические приказы
Гитлера, высказывали сомнения в практической возможности осуществить такое
затопление. В данном случае, как и во многих других, верх над здравым
смыслом в трезвыми расчетами взяла маниакальная уверенность фюрера в своей
способности повелевать не только людьми, но и стихиями. С равным успехом
Гитлер мог запланировать громы и молнии, которым в соответствующее время
надлежало бы обрушиться на советскую столицу, чтобы испепелить ее.
Но так или иначе "Тайфун" обрекал советскую столицу на захват и
уничтожение не позже чем в октябре.
Однако прошел октябрь, наступил ноябрь, а войска фон Бока продолжали
вести бои на рубеже Тургиново - Волоколамск - Дорохово - Нарофоминск и
западнее Серпухова.
Не удалось немцам захватить и Тулу, куда была нацелена вторая танковая
армия под командованием Гудериана.
В который уже раз оказывался прав немецкий капитан Мюллер! В ста
двадцати километрах от советской столицы немецкая армия вновь уподобилась
буру, встретившему на своем пути скальные сверхтвердые породы.
Сознавал ли Гитлер, что срыв операции "Тайфун" знаменует начало нового
этапа войны? Вряд ли... Он еще надеялся поправить дело, перегруппировав
наличные силы, сконцентрировав побольше войск под командованием фон Бока.
Сделать это требовалось в предельно короткие сроки. Гитлер не сомневался,
что каждый день передышки Сталин использует для укрепления обороны Москвы.
Было ли известно Гитлеру о переброске на московское направление новых
дивизий с Дальнего Востока, поскольку советской разведке удалось
установить, что Япония едва ли вступит в войну с Россией до решающих
немецких побед? Был ли осведомлен он о том, что в результате
сверхчеловеческого напряжения воли и трудовых усилий советских рабочих,
инженеров и конструкторов авиация Красной Армии на московском направлении
превосходит количественно немецкую? Тоже вряд ли...
Но Гитлер спешил, лихорадочно спешил продолжить операцию "Тайфун" и
довести ее до победного конца. Начало нового наступления на Москву он
назначил на 15 ноября, сосредоточив только против Западного фронта свыше
пятидесяти дивизий, в том числе тринадцать танковых и семь моторизованных.
Сталин был уверен, что даже захват противником Москвы не будет означать
конца войны. Гитлер не сомневался в обратном: падение Москвы в его
представлении означало бы окончательное и бесповоротное поражение
Советского Союза.
Он успел забыть о своем совсем еще недавнем намерении развивать
наступление на северо-востоке вплоть до Вологды. Если бы он мог, то
немедленно забрал бы теперь у фон Лееба и перебросил на Центральный фронт
и армию Кюхлера и армию Буша. Однако это было невозможно: группы "Север"
сковывал Ленинград. Кроме того, войска Мерецкова, пытаясь отбить Тихвин,
завязали ожесточенные бои с тридцать девятым моторизованным корпусом,
усиленным за счет 18-й армии, а войска Федюнинского теснили первый
армейский корпус, которому так и не удалось захватить Волхов.
В успех советского наступления на Тихвин Гитлер не верил. Он был
убежден, что немецкие дивизии надежно удерживают этот важный для
дальнейшей судьбы Ленинграда железнодорожный узел, что Сталин, занятый
обороной Москвы, не имеет возможности усилить армию Мерецкова, а о
переброске под Тихвин подкреплений из Ленинграда Гитлер и мысли не
допускал.
Однако для участия во втором "генеральном" наступлении на Москву не
удалось привлечь из группы "Север" ни одной дивизии. Группировка фон Бока
была усилена частично за счет группы армий "Юг", частично за счет войск из
Западной Европы.
И Сталин, и Генеральный штаб, и командование Западного фронта понимали,
что новое немецкое наступление на Москву неизбежно. Притом Сталин все
время думал, как бы упредить этот удар...
Седьмого ноября он поднялся на трибуну Ленинского Мавзолея, чтобы
произнести свою короткую речь перед войсками, выстроенными для
традиционного парада. Мир не ожидал ни этого парада, ни этой речи. Но еще
неожиданнее было то, что сказал Сталин.
Прошло меньше суток с тех пор, как на торжественном заседании,
посвященном 24-й годовщине Октябрьской революции, под каменными сводами
московской станции метро на площади Маяковского, им же, Сталиным, была
произнесена другая речь. Та, первая речь содержала в себе не только призыв
продолжать войну до полного разгрома врага, но и трезвый, обстоятельный
анализ сложившегося к началу ноября положения и на фронтах и на мировой
арене.
Вторая речь была скорее эмоциональной, нежели аналитической. Утверждая,
что пройдет "еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик и
гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений",
Сталин, вероятно, понимал, что вступает в противоречие с реальным
положением вещей, сложившимся в ноябре 1941 года.
Вряд ли в то время уже имелись основания предсказывать столь близкий
крах фашистской Германии. Словам Сталина недоставало на этот раз привычной
логической последовательности. Однако выстроившимся на Красной площади
войскам, миллионам других советских людей не хотелось думать об этом. Им
хотелось верить, только верить. Они жили как бы в двух измерениях: в
реальной, жестокой действительности и в мире надежд.
В первом измерении не оставалось места для иллюзий, все понимали, что
только силой оружия, только сверхчеловеческим трудом можно спасти Родину.
Но в короткие минуты отдыха люди позволяли себе помечтать. И
обнадеживающие слова Сталина питали эти мечты.
На что же надеялся сам Сталин? Почему не опасался, что пройдут
ближайшие месяцы и люди, сознавая, как далеко еще до конца войны,
усомнятся в правильности его прогноза?
Любой ответ в данном случае будет всего лишь предположением, с большей
или меньшей долей вероятности. Одно несомненно; поднимаясь на трибуну
Ленинского Мавзолея, Сталин знал, что первое наступление немецких войск на
Москву, разрекламированное Гитлером как "генеральное", "неотвратимое",
"последнее" и "решающее", удалось отбить. В этом можно было разглядеть
зародыш будущей победы...
Только бы не дать врагу возможности опять собраться с силами,
произвести перегруппировку войск, подтянуть резервы! Только бы нанести
упреждающий удар по немецким армиям, нацеленным на Москву, и тем сорвать
их новое наступление!
Такова была главная забота Сталина в те ноябрьские дни.
Может быть, Сталин полагал, что люди воспримут его предположение не
буквально, а только как своего рода духовную опору, для которой не годятся
чисто арифметические мерки?
Может быть, он думал о том, что перелом в войне, который непременно
должен наступить, снимет все побочные вопросы, заслонит в сознании людей
все издержки и просчеты?
Но до победы было еще о
...Поділитися у соцмережах
